Форт Далангез

— А за победу? За взятие Эрзерума? За покорение Девебойну? — допытывался Медведев, и глаза его как-то нехорошо блестели, будто замышлял казак чего-то.

— Не могу, ваше благородие. Не тот у меня чин, чтобы в таком обществе…

— Да оставь ты, Лебедев, — вмешался его превосходительство полковник Масловский. — В походной жизни ты нам как мать родная. И накормишь, и обогреешь. Без тебя как без рук.

— Шутите, Евгений Васильевич, ваше высокоблагородие. Я всего лишь при штабе. Строевики ко мне за то с брезгливостью относятся, дескать, штабная крыса. Всю жизнь за спинами начальства…

— Отставить разговоры! Медведев, налейте ему хоть коньяку.

Пришлось смириться, хоть в углу вокруг черкески 2-го Кизляро-Гребенского полка зрел и ширился гнойный нарыв в виде всё того же Ковшиха. Любопытный почётный гражданин крутился вокруг шашки подъесаула — оружия не простого, но украшенного Георгиевской лентой.

И Медведев налил. И я принял из его рук резной тюльпанной формы стакан. Заметив это, Ковших вскричал:

— Пей же, милый Лебедев. И вы, господа, пейте! Вот мой тост. Линейные казаки образуют прекраснейшее войско на Кавказе и являются грозой восточных горцев. Не уступая им в дикости, жестокости, варварстве и смелости, они превосходят их военной организацией, имеют лучшее оружие и лошадей. Их одежда, вооружение, седла и сбруя отличаются от чеченских и лезгинских лучшим качеством. Екатерина II основала казачьи колонии на Тереке — и теперь они стали опорой Российского государства. Растут и множатся полки и станицы. Я специально изучал вопрос. С 1856 года кавалерийские полки увеличились на третью часть, пехота — наполовину. Причина в том, что многие русские племена были деморализованы безуспешной войной, которую вела половина Европы против русских, и записались в казачьи списки. Теперь горцы, которые прежде подчинялись Шамилю, окружены станицами линейных казаков. Эти казаки состоят из разных национальностей, населяющих Русское государство. Большинство — коренные жители Дагестана. Встречаются между ними и евреи, и поляки. Целые семьи, которые должны были отправиться в Сибирь, предпочитали воспользоваться предоставленным им выбором и записывались в казаки. Солдаты, присужденные за какой-либо политический проступок к вечной службе на Кавказе, пользовались также предоставленным им выбором. Господь мой всемогущий! Вся эта смесь из поляков, русских, татар, грузин, чеченцев, аварцев, лезгин, евреев и тому подобных народов имеет теперь одну религию и один язык — русский, и каждый новый приезжий русифицируется в короткое время. Подсчитано, что с прошлого века приток диких горных жителей Восточного Кавказа, записывающихся в линейные казаки и переезжающих в станицы, необыкновенно увеличился, и это убеждает меня в высказанном прежде мнении: горские племена скоро исчезнут, и страшные казачьи колонии будут в состоянии через двадцать лет предоставить для службы царю столь же многочисленные, но гораздо более храбрые, чем Дон, полки. Господь мой всемогущий! Они выставляют, как я отметил, теперь около 20 000 человек войска всех видов оружия, имеют, кроме того, еще гораздо более сильные резервы. Народонаселение с некоторого времени сильно увеличивается, в этот момент его можно считать не меньше 300 000 душ. До сих пор они употреблялись только против восточных кавказцев, впервые в 1858 году увидели абазы на Западном Кавказе несколько полков этих варварских и смелых воинов, первое выступление которых было способно внушить страх и ужас их новым врагам. В предыдущей турецкой кампании стояли некоторые полки линейных казаков из армии Муравьева перед Карсом в Малой Азии и особенно выделялись среди всех русских полков Своего дикостью, мужеством и приверженностью русской вере. Так выпьем же за них!

Ковших говорил слишком долго. Господа офицерство опустошили свои стаканы задолго до окончания его речи, которая, впрочем, весьма понравилась обоим черкескам 1-го и 2-го Кизляро-Гребенских полков. Оба грянули хором: "За русских!" — и выпив, перевернули свои стаканы донцами вверх. Я тоже выпил.

Вкус французского коньяка оказался резким, но приятно отдавал сивухой, отсылая мои чувствования к годам давно пережитой ранней юности. Пока я пил, подъесаул не сводил с меня испытующего взгляда, а когда стакан опустел, подал мне осьмушку оранжевого турецкого фрукта, кислого и сочного, название которого я позабыл. По завершении тоста, Ковших наново взялся за своё, то есть принялся приставать к разомлевшему от коньяка Медведеву.

— А что, милый, для казака женщина тоже друг? — поигрывая жидкими усишками, поинтересовался он.

Для такого изобретателя женщина — игрушка, подружка, забава, колдушка, да кто угодно, в то время как для казака, пусть тот казак и подъесаул или офицер в более высоких чинах, женщина — вся его жизнь. Тут всё не в шутку, а по-настоящему. Тут жестокость до резни, до убийства возможна для казака. В женском вопросе даже изобретательство любого из господ офицеров ерунда. Сейчас-сейчас черкеска 1-го Кизляро-Гребенского полка объяснит салонному болтуну и изобретателю, что к чему в русском мире и какого сорта существо баба для русского мира.

Пока я так размышлял, Ковших приблизился ко мне и прошептал, метя в моё волосатое ухо:

— Милый Лебедев, не изобретательство, а бретёрство. Пойми, друг, изобретательство — это другое. Однако ни изобретательство, ни бретёрство к Адаму Ковшиху не имеет никакого отношения — это бес тебя попутал.

Сказав так, он долго хохотал, словно умалишённый. Его веселье прервало появление мужика в длинной дохе, с шапкой в одной руке и кнутовищем в другой. Мирянин выглядел так, словно только что явился прямиком из Костромской губернии, где, по слухам, имел почётное гражданство надоевший всем Ковших.

Его превосходительство Евгений Васильевич, увидев мужика, встревожился:

— Что тебе, дяденька? — спросил он.

— Разрешите обратиться, ваше превосходительство! Возница я, а там обоз, — проговорил мужик, указывая кнутовищем на окно.

— Видели мы раненых. Хватит уже, — отрезал Ковших, засовывая за пазуху мужика банкноту немалого достоинства. — Как доставишь раненых на станцию, поди в кабак да выпей за победу, а что останется — раненым раздай.

— Не могу пойти. Там раненый зовёт подъесаула Зимина. Послал меня искать.

— Кто послал? Кого послал?. Куда? Мы уже милостыню подали и обо всём позаботились. Ты с опозданием явился, любезный. Поди-поди!.. Эй, Лебедев! Проводи человека. Не захмелел же ты с одного-то стакана?

Ковших мельтешил и прыгал вокруг мужика, оттесняя того к выходу. Мужик кланялся и ломал шапку, не сводя умоляющего взгляда с черкесок.

— Умирающий. Жалкий. Христа ради, скажите, не видали ли такого подъесаула. 2-й Кизляро-Гребенской полк… — бормотал он.

Его благородие в черкеске отодвинул Ковшиха и предстал перед мужиком.

— Я — Зимин, а ты кто?

— Я — Нефёд, но там на санях один из ваших. Да он почти без языка уже. Только вас зовёт. Только просит…

— Милостыню? Эй, Лебедев, подавай шубу! Сейчас…

Наконец-то Ковших получил за свою неуместную наглость. Подоспевший Зимин протянул его нагайкой вдоль спины, и выть бы Ковшиху от боли, если б я не успел накинуть ему на плечи бобровый мех.

* * *

Это уж потом мы все вместе поспешили на улицу, где вокруг саней, вокруг дышащих паром лошадей прыгали обе черкески 1-го и 2-го Кизляро-Гребенских полков. Кто-то, жалобно стеная, причитал:

— Мама… мамочка… больно-то как! Больно!

Лошадь беспокойно переступала с ноги на ногу. Сани вздрагивали. Нефёд цокнул, схватил лошадь под уздцы, та и замерла.

— Почто ты проснулся? Эх, спал бы. Муторно от твоих криков. Маковым отваром его поили, да не проняло как следует. Большой уж мамку-то звать, — проговорил Нефёд. — Я ему: "Ты лучше помолись. Десять раз "Отче наш" да десять раз "Богородицу" прочти. А там уже и доедем". А он только плачет да Сашку Зимина поминает.

— Так долго? Ай, мамочка!.. По десять раз — это долго ехать! Ма-а-ама!!!

— Слышите? — Нефёд приподнял полость, покрывающую сани, и обратился к лежащему под ней. — Не долго. Не успеешь дочитать, а там уже и доедем… Эх, ты! А ещё офицер! Есаул!

— Ты Зимина нашёл? Огромный, с рыжей бородой, но сам чёрный… Ах, ты матушка наша, Богородица…

И плач, и стенания, и тяжёлый дух из-под полости, будто полусотня казацкая разом нагадила.

Зимин ухватился за край полости, дёрнул её в сторону, уставился на сани. Лицо его сделалось страшным, как у подлинно рассвирепевшего медведя. Впопыхах подъесаул не надел шапки, и на бритой его голове, под редким ёжиком волос серебрились капельки испарины. Уж не заболел ли подъесаул при виде покалеченного человека? Рука его терзала рукоять нагайки. Я счёл за благо отвернуться, ибо помнил о Ковшихе, которого уж протянули разок вдоль спины.

— Сашка… ты… — услышал я. — Видишь, какой я теперь. Покалечило меня, но не убило. Жаль. Окажи последнюю милость. За тем тебя и искал.

— Этого нельзя! — вмешался Нефёд. — Нас на станции вагоны ждут с фешерами!..

И я услышал свист нагайки. И удар, а потом ещё один и ещё. Хоть и не хотелось мне смотреть, как Зимин мужика нагайкой наказывает, но тут уж примчался Медведев. Сам-то их благородие шапку не забыл нацепить и поверх черкески бурочку накинул, а вот товарищу своему тёплую одежду не вынес.

Итак, я осмелился обернуться к Зимину. Тот стоял понурившись, скособочившись. Одной рукой на друга Медведева опирался. Другой — на свежепоротого Нефёда. У того юшка по бороде течёт. А Зимин качается, спина его трясётся. Вот он скрючился, икнул да и вывалил на истоптанный снег содержимое желудка, а потом ещё долго икал.

А его благородие подъесаул Медведев вцепился в мою руку. Лицо его странно переменилось, знакомое мне зверское выражение вовсе пропало.

— Лебедев, брат, нет ли у тебя водки? — проговорил он.

Водка, конечно, в моём загашнике имелась, и я отправился за нею, надеясь прихватить при случае и шапку расстроенного подъесаула. Я сделал пару шагов к сеням. Уж видел, как господа офицерство наблюдают неровную сцену через запотевшее стекло. При этом его благородие Мейер так обнимает Ковшиха, словно тот является его наречённой невестой. В то время как Ковших дёргается и мелет по обыкновению невесть что, будто уж собрался бежать из-под венца. Борьба их длилась недолго. Лучший друг поручика Мейера всё же вырвался, выскочил в сени, а из сеней на улицу прямо в мои крепкие объятия. Так схватил я Ковшиха одной рукой за шиворот, а другой за его модную перепояску и стал держать. Ковших зашипел рассерженным котом. Стал слова обидные мне говорить. "Быдло", "прыщ" и прочая мишура, произносимая, впрочем, шёпотом. Однако я стоял на своём, умоляя его шёпотом уже не влезать в институцию ситуации.

— Не институция, а интимность! Понимай значения слов, быдло ты невозможное! — прошептал Ковших да и затих, прислушиваясь вместе со мной к беседе черкесок 1-го и 2-го Кизляро-Гребенских полков.

— …Он просит… последняя просьба… я должен это сделать… — говорил Зимин.

— Господь его исковеркал за обиду, нанесённую тебе. Дарью Сергеевну ты порешил, а его пощадил… — отвечал Матвеев.

— Оставь, Матюха!..

— Если сделаешь по его, то он опять тебя опередит и с Дарьей первым встретится. А не то, может быть, его и вылечат. Гангрены, кажется, пока нет. А не то пусть живёт!

— Как жить без рук без ног?

— Как все. Из этой войны многие такими выйдут.

— Лучше смерть…

— На смерть Божья воля. Не нам с тобой решать.

— Надо завернуть сани вот в ту подворотню и там…

— Пуля?

— Пуля подла. Шашка.

— Так обоих одной шашкой порешишь и его, как некогда Дарью…

— Оставь ты за Дарью говорить, Матюша! Пойми ты мою боль…

Тут нам с Ковшихом обоим показалось, будто Зимин уже и плачет, а возница Нефёд под шумок уж тронул спину своей клячи вожжами. Почуяв движение, калека в санях, забыв бормотать "Богородицу", завопил пуще прежнего. Черкески 1-го и 2-го Кизляро-Требенских полков встрепенулись. Зимин кинулся к саням.

— Не надо! — закричал Нефёд. — На станции вагоны уж к паровозу прицеплены. Там фешеры…

— Как? Опять учить меня наладился? Заворачивай налево! Стой, мужик! Или не слышишь? — вопил Зимин, размахивая обнажённой шашкой.

Возница на него окрысился. Откуда и смелость взялась:

— Не видишь, благородие, раненых везу? Тороплюсь. А ты ступай водку пить!

Сказав так, Нефёд снова тряхнул вожжами, но Зимин так вцепился в задок, что усталая кляча встала, не в силах сдвинуть сани с места. Возница соскочил на снег. Росту незначительного. Такому молодцу, как Зимин, под мышку носом уткнётся. Меж распахнувшихся пол шубы зияло узкое тело. Ноги ровно щепки в раструбах заношенных валенок. Но кнутом замахнулся всерьёз, не убоялся огромного Зимина, не попомнил, как тот его только что нагайкой хлестал.

— А ну, ты, благородие! Отвали! Геть! У меня раненые!

И тут же хором с ним:

— Ма-а-ама! Сашка-а-а! Не отпускай меня! Сделай мило-о-ость!!!

Подоспел Медведев с фляжкой, влил водки в распахнутый криком рот. Раненый поперхнулся, закашлялся, но водку проглотил.

— А ну, давай ещё! — Медведев тыкал раненому в губы горлышко фляги. — Пей! Нет мочи твои крики слушать. Жив — и слава Богу! Проживёшь и так Божьей милостью. Чай, ноги не голова. Без ног можно приспособиться жить. Мой отец в турецкую правой ноги лишился. Как вернулся в станицу, так очень горевал по ноге-то. А потом одумался и меня родил, а потом ещё двух младших сестёр. Так-то! А руки твои ведь раздроблены только. Их-то не оторвало. Их вылечат. Так-то!

С этими словами Медведев влил в распахнутый рот ещё водки, а Зимин тем временем, вовсе отставив от дел возницу, заводил испуганную лошадёнку в соседнюю подворотню. Медведев торопился за санями, оставив нас троих — Ковшиха, Нефёда и меня — стоять под окнами соляными столпами.

— Какая жалость… Какая драма… — лепетал Ковших, трясясь последним осиновым листом. — Ты понял, Лебедев, что произошло? Этот раненый — друг Зимина и любовник его жены. Дарья Сергеевна, кажется? Ты как расслышал? Дарья Сергеевна! И вот вообрази: этот раненый, но тогда ещё здоровый, соблазняет жену своего друга, то есть Зимина. Мезальянс раскрывается. Друзья выясняют отношения, и для достижения сатисфакции Зимин рубит шашкой жену, пощадив при этом друга…

Ковших бормотал ещё какие-то домыслы и пояснения, а я прислушивался, надеясь расслышать что-либо за его болтовнёй. При этом я продолжал удерживать болтуна правой рукой за шиворот, а левой за перепо-яску. Свист шашки или последнее "прости" надеялся я услышать? Бог весть! А только Нефёд сдёрнул шапку — и тут же из-за угла вышел его благородие подъесаул Зимин с окровавленным оружием в руке. Следом брёл Медведев с обнажённой головой и залитым слезами лицом. Трогательно жалостливое выражение сделало это грубое лицо таким необычайно красивым, что я даже залюбовался и в свой черёд пожалел и этого жестокого человека, и его брата Зимина.

Таким случаем обе черкески 1-го и 2-го Кизляро-Гребенских полков один за другим проследовали мимо нас к дверям офицерского собрания. Прежде чем войти в сени, Зимин отёр о снег своё окровавленное оружие, а потом ещё раз насухо полой черкески.

— Ты вези его в похоронную команду, — проговорил, обернувшись, Медведев. — Да скажи там, что подъесаулы Зимин и Медведев завтра явятся хоронить своего друга.

Они скрылись в сенях. Возница побрёл прочь в свою сторону, а я отпустил на свободу Ковшиха. Тот по воробьиному встрепенулся и, неугомонный, принялся первым делом за меня:

— Во-первых, Лебедев, бретёрство, а не изобретательство. Прочувствуй и пойми разницу. Господь мой всемогущий! Во-вторых, по женскому вопросу. Вот он, ответ! Из-за женщины можно прийти на край жизни и смерти, ада и рая! Вот каково её значение. За это стоит выпить.

Сказав так, он запахнул шубу и скрылся в сенях, оставив меня стоять поражённым хладнокровием этого неверного поклонника Иеговы.

* * *

— Евгений Васильевич, позволите? — полковник Пирумов обратился к полковнику Масловскому.

— Конечно, Даниэл Абиссогомонович.

— Господа офицеры! Предлагаю… сплотиться!

Взгляд его превосходительства поражал, как описанная Зиминым сильно пугающая шрапнель. Подъесаулы 1-го и 2-го Кизляро-Гребенских полков повскакали с мест. Старший из двух бородачей заозирался в поисках шашки. Его благородие штабс-капитан Минбашибеков, заслышав призыв командира, вытянулся во фрунт. Каблуки его щёлкнули. Я встал рядом с ним плечом к плечу, а его превосходительство полковник Пирумян вытянул правую руку вперёд, словно хотел показать всем нечто, лежащее у него на ладони.

— Мы — русские, сплотимся перед лицом врага! Мы — русские, за честь государя и отчества!

Ковших сообразил первым и шлёпнул свою унизанную перстнями ладонь поверх полковничьей. За Ковшихом последовали его превосходительство полковник Масловский, немец Мейер, благородие-штабс-капитан, оба подъесаула и все остальные, подчинённые его высокоблагородию Бек-Пирумову офицеры 153-го Бакинского полка.

— Ура! — воскликнул Ковших.

— Постойте, — его превосходительство Даниэл Абис-как-то-там дальше взмахнул левой рукой. Шаляпин, да и только. Вот-вот грянет "Дубинушку". Но его превосходительство полковник Пирумов вспомнил обо мне.

— Лебедев, а ты? Или ты не русский? — проговорил он.

— Русский, — отозвался Ковших. — Тот самый русский богатырь, который так нравится нашему командующему.

— Подожди! — рявкнул Пирумов. — Эй, Лебедев, сначала разлей-ка нам по чарке этого французского самогона.

Я разлил коньяк по турецким рюмкам для чая и роздал господам офицерам каждому в левую руку.

— И себе! — приказал его превосходительство Даниил Батькееговсяческогоздоровья.

Как не подчиниться такому приказу?

Подчинившись, втиснулся я между двумя подъесаулами. Как-никак самые родные в столь изысканном обществе люди.

— А вот теперь… — глаза его превосходительства метали молнии. Олимп, да и только!

— Ура-а-а! — что есть мочи завопил Ковших, и мы все разом опрокинули турецкие рюмки каждый в свой рот, а полковник Пирумов сжал своей небольшой ладонью все наши так крепко, что кости хрумкнули.

Это артельное рукоприкладство запомнилось мне надолго. Сколько же в нашей армии прекрасных офицеров, за которыми моя личность готова хоть на перевал Девебойну, хоть на дно пролива Дарданеллы…

Глава седьмая

ТАК ВОЕВАЛИ. ЯНВАРЬ 1915 ГОДА

ФОРТ ДАЛАНГЕЗ И ПОДСТУПЫ К НЕМУ

Рукописный журнал военных действий 153-го пехотного Бакинского Его Императорского Высочества Великого князя Сергея Михайловича полка.