Разночинец

И подался Ефим на ту же Хрущёвскую, куда и братец Иван. Только старший уголёк рубил, а младший завербовался на «железку».

Работка была такая, что даже он, привычный к тяжёлому труду, к вечеру падал с ног. Таскать тяжеленные шпалы, укладывать ещё более увесистые рельсы, крепить одно к другому, соединять в единую колею, отсыпать гравий — всё это рабочие делали буквально вручную. Инструмент есть — молотки да лопаты. Работу начинали с рассветом и завершали на закате. За день так натаскаешься да намашешься, что белый свет не мил. Иной раз казалось, вот сейчас ляжет и помрёт. Но время шло, а Ефим всё не помирал. Даже крепче сделался, хотя и так был высок, широк в плечах и отменно силён. И платили очень хорошо, по полтине за день, а то и по семьдесят копеек, ежели сверхурочно работать довелось. Землянку Севостьяновы своими силами отрыли, обустроили, печурку жестяную Ефим сам склепал и битым кирпичом с известью обложил. Жить можно, здесь все шахтёры и рабочие так живут. Одну из сестёр замуж выдал, две младшие не дармоедки — берут стирку за деньги, ведь семейных здесь мало, а в чистом всем ходить хочется. Тоже копейка в семью не лишняя. Они с Марьей ещё и третье дитя соорудили, на крестины сыночка своей артели проставлялся.

Казалось бы — всё есть, живи да радуйся. Но Ефим ведь не только за заработком из родных Бобриков подался.

«Нравом буен и неуживчив», — говорили о нём в деревне. Не то, что старшие братья, кои и себе ладу могли дать, и семьи свои в благости содержали. Ефим удался в материну породу, а она родом из Люторичей. А там, поговаривают, половина деревни от шведов, пленённых под Полтавой, происходит. Ежели в иных семействах только мужики баб вразумляли, то у Севостьяновых воевала матушка. Ох и била она батюшку, опосля чего супруги мирились — до новой драки. И все дети пошли в рассудительного отца — кроме Ефима, ставшего первым задирой на деревне.

Марью свою он, бывало, смертным боем бил, но кого таким удивишь? Сестёр за косы таскал. Уже и старшенького своего «поучать» подзатыльниками начинал. Но в артели до поры вёл себя тихо, ни с кем не задирался. Там все до единого мужики молчаливы и крепки, как дубы столетние, да и инструмент в руках тяжёлый. С такими не задерёшься. Однако рано или поздно буйный нрав должен был себя проявить, и случилось это аккурат на застолье в честь крещения младшего сынка, когда хмель снял все прежние запреты.

И ладно бы — мужики друг другу рожи начистили. Всякое бывает. Но Ефим знатно отличился не только в драке…

2

— Да-с, неприятная история. Что же мне с этим Севостьяновым делать, Иван Николаевич? Железная дорога важна для империи, её строительство нельзя задерживать ни на день. А здесь из-за одного буяна сгорел склад древесины. Она, как-никак, денег стоит.

— А вы, как полицмейстер, что изволите предложить? Законопатить Севостьянова в тюрьму? Это его не изменит. Равно как и не вернёт ни затрат на шпалы, ни сам их запас. Ведь только позавчера привезли свежую партию…

— Ущерб существенный, Иван Николаевич. Вполне потянет на ссылку в Сибирь.

— Жаль, но… вы правы, Викентий Ильич, — инженер защёлкнул крышку часов и привычным движением сунул их в кармашек. Тихонечко прозвенела серебряная цепочка дорогого аксессуара. — Ещё безумно жаль семью дурака. Не стоит морщиться, я действительно жалею этих несчастных, когда представлю, какая судьба их ждёт без кормильца.

— Здесь живёт брат этого буйного, говорят, вполне приличный мужик. Неужели не возьмёт на себя обязательства по содержанию родственников?

— Я наводил справки о его брате. Шахтёр, женат, шестеро детей. Ещё шестерых нахлебников он просто не прокормит. Благотворительностью никто заниматься не намерен, это выглядело бы как поощрение преступности…

…Горячую голову разбуянившегося Ефима остужали в «холодной», куда его препроводили после всех учинённых непотребств. Ну, когда сумели изловить и повязать. Морду набили, пары зубов недосчитался. А когда узнал, что по пьяному делу склад со шпалами подпалил, закинув на крышу горящую лампу — а соломенная крыша возьми и вспыхни, словно порох — то и закручинился добрый молодец. Такое не спустят. Когда батюшка был молод и в крепости пребывал, за такое могли на конюшне запороть. Теперь, когда все вольные, отвечать придётся иначе.

Выходит, сидеть ему в тюрьме с варнаками. А Марья с детишками и сёстры по миру пойдут.

Закручинился добрый молодец ещё сильнее, когда огласили приговор: Сибирь. Где та Сибирь находится, он имел самые смутные представления. Говорили, будто туда идти полный год, а то и поболее. Но делать нечего: раз натворил, то и к ответу притянули. И отправился Ефим в дальний путь, гремя цепью в колонне тех самых варнаков, коих опасался. А Марья с детишками пристроилась в обоз, следовавший за ссыльными. Хорошо, хоть сестёр за собой не потащила, отдала брату Ивану на попечение.

Было это в 1873 году от Рождества Христова. В Иркутск ссыльные преступники попали год спустя. Ефиму повезло: не помер по пути, да и жена рядом, поварихой в обоз нанялась и подкармливала мужа, за детишками следила. Да и ему самому малый срок вышел — всего три года ссылки, чай не душегуб, а просто дурак. Ссыльных на работу водили — что-то строили, что-то копали. О прошлом годе тот срок и вышел. Хотели, было, Севостьяновы в Тульскую губернию возвращаться, да к тому времени прижились в Иркутске. Земли здесь столько, что вовек не распахать. Хоть уголёк не копают, но мануфактуры имеются, а рабочие руки везде нужны. На ссыльного, понятное дело, косились, однако взяли разгружать баржи и плоты, и не прогадали: могучий туляк хорошо исправлял своё дело, и из простых грузчиков со временем перешёл в десятники. Подумывал пойти в плотогоны, у них заработок хороший.

Та история с дракой, последующим сожжением склада и ссылкой словно что-то сломала в самом Ефиме. Первый задира на деревне, злой муж, избивавший жену, куда-то подевался. Пить, правда, вовсе не бросил, но с тех пор не то, что с мужиками задираться перестал — даже Марью свою почти не колотил. Так, для порядку, «чтоб себя не забывала». У начальства стал на хорошем счету. Когда случались свободные дни, Ефим подрабатывал где только мог, где требовалась трудная мужская работа. К трём сыновьям добавились ещё две девчушки, домик деревянный неподалёку от речного бережка выстроили, завели какое-никакое хозяйство, жили не хуже других. «Остепенился», — говорили о нём.

В день, когда почитай полгорода выгорело, Ефим вместе со своим десятком спасал людей в старом особняке, где иной раз подрабатывал на конюшне, благо жил неподалёку. Только когда огонь удалось утихомирить, узнал, что в нём погорел и их домишко. Сгинули и Марья, и четверо из пятерых детей. Спастись удалось только старшему, Савушке. Да и то парень обожжён, лежит в беспамятстве. Выживет ли сынок?

Молодой мужик, которому и тридцати ещё не было, враз поседел.

3

Ощутив на себе, что такое отравление продуктами горения, я «наслаждался» накатывавшим время от времени головокружением и слабостью. Гулять по городу, который, кстати, еще горит — тоже удовольствие ниже среднего. Пришлось вернуться к музею.

Если это действительно тот самый иркутский пожар, то вопрос «какой сейчас год» излишний. Однозначно 1879. Вот уж попал так попал. Хотя период довольно интересный: Россия активно индустриализуется, покрывается сеткой железных дорог, заводов и фабрик, начинают копать уголь и другие полезные ископаемые. Правда, это по большей части относится к европейской части страны. В наших палестинах железки пока нет, только в проекте. Основной вид транспорта — телеги и плоты. Дома на девяносто процентов деревянные — отсюда, кстати, и катастрофические последствия при любом сколько-нибудь серьёзном пожаре.

Из видов связи самый прогрессивный — телеграф. Проводной. Электричество — экзотика. Нет не то, что интернета и телевидения — даже радио ещё не изобрели. Поезда во всём мире бегают на угольно-паровой тяге. А в плане быта… Ну, не будем о грустном. Мне уже выдали ношеную, не по размеру, шинельку, отдалённо напоминавшую солдатскую, только тёмно-серого, почти чёрного цвета, растоптанные сапоги и фуражку — я же студент, или где? Вот и одели как студента. Влез в эту одежонку я с большим трудом, всё-таки предки были в массе слегка помельче нас, акселератов. Когда вернулся на площадь, хотел было расстегнуть тесную шинель, но передумал: она хотя бы делает меня похожим на…аборигенов. Незачем светить окружающим джинсы и рубашку образца начала двадцать первого века.

Как ни удивительно, я увидел того самого мужика, который вытащил меня из огня. Сначала думал — обознался, тот был моложе. Но нет, тот самый, хоть и седины в бороде прибавилось. Если во время пожара он был весьма деятелен, то сейчас неподвижно сидел на брёвнышке и смотрел в одну точку, не обращая внимания на толпу погорельцев и суетящихся помощников доктора.

Ефим. Кажется, его так звали.

— Что случилось, Ефим? — сам не знаю, что меня дёрнуло с ним заговорить.

Мужик поднял на меня взгляд — серый, тусклый, будто пеплом присыпанный.

— Дом сгорел, — без охоты ответил он. — И семейство моё… вместе с ним…

Блин… Значит, пока он меня спасал, его семья заживо горела? Какой ужас. Представляю, что он сейчас чувствует, видя меня живым и относительно здоровым. Честно говоря, я чуть не в буквальном смысле язык проглотил: сказать этому мужчине мне просто было нечего. Даже собрался тихо исчезнуть с его горизонта, как Ефим снова заговорил.

— Слышь, студент, ты не на дохтура часом учился?

— На учителя, — честно ответил я.

— На учителя… — тяжело вздохнул мужик. — Может, хоть с дохтуром поговоришь? Сынок мой… единый теперь… Его к обгорелым положили, так к нему не подходил никто. Помрёт ведь сынок…

Голос у мужика был таким же бесцветным, как и взгляд.

— Как звать сына? — самого себя я услышал, как со стороны.

— Саввой крещён… Севостьяновы мы. Двенадцатый год парню…

— Пойду найду доктора, поговорю, — для себя я твёрдо решил, что помогу человеку. Долг платежом красен.

4

Само собой, добрый доктор обнаружился примерно там, где я и ожидал его увидеть — во флигеле, куда сносили самых тяжёлых. Причём, места там на всех явно не хватало, и под крышей — ещё одна примета времени — располагали «приличных людей» и женщин. Представителей же «подлого сословия» укладывали снаружи. Не зима, чай, не замёрзнут. Сколько здесь было детей? Сложно сказать. Где-то с десяток точно. Кого-то из них баюкали странно безмолвные матери, которые даже не плакали и не причитали. Кто-то лежал на мешковине в одиночестве и полной отключке, и судя по всему, двое детей из тех, кого я увидел, уже не дышали. Мальчишек лет двенадцати здесь всего-то трое. Один без сознания, тихонечко постанывает. Второй тоже в отключке. А третий в сознании, хоть и не в себе — дыма наглотался.

А вот и товарищ доктор на крылечке показался — распоряжения отдаёт. Надо пользоваться моментом, пока он снова не скрылся. Впрочем, завидев мою персону, доктор сам меня окликнул.

— Семён Семёнович, если можете, помогите, — вид у него был на редкость разбитый, и я его вполне понимал. — Возможно, вы не медик, но начала медицины знать должны. Помогите в уходе за…

— Здесь дети, — я кивнул в сторону «палаты под открытым небом». — Почему они на улице, а не во флигеле?

— Потому что я не Господь, и не в состоянии помочь тем, кто точно не выживет, — доктор почти буквально ощетинился иглами, словно ёж. — Лучше помогите спасать тех, кого можно спасти.

— С вашего позволения, я всё же попытаюсь поспорить со Всевышним, — меня аж зло взяло.

Умом я понимал, что оказался в глубоко сословном обществе, где доктору, чтобы не нажить неприятностей, надо всегда быть в хороших отношениях с местной «приличной публикой» и их окружением. Но ради этого обрекать на смерть детей, которых даже не пытался лечить? Даже не соизволил ожоги промыть, положить хоть какую-то мазь или дать воды попить? Моя душа откровенно взбунтовалась против подобного свинства. Я начал понимать, откуда «ноги растут» у революции 1917 года, хоть никогда и не считал себя сторонником коммунистических идей. И что-то слишком внезапно господин доктор рассердиться изволил. Видно, я ему по больному месту попал… Он больше ничего не сказал. Просто развернулся и скрылся в глубине флигеля.

А я развёл бурную деятельность. Поймал за рукава каких-то женщин, велел нести воды, мёда, гусиного жира и чистые тряпочки на перевязку. С последним, увы, пришлось обломаться: лоскуты, которые эти бабы принесли, годились в лучшем случае для обтирки каких-нибудь механизмов. Но тут не жаловаться надо, а грамотно использовать то, что под рукой. Мёд — отличный антисептик, убивает любую заразу нафиг. Помню, как бабушка мне самому ожоги им лечила, когда сдуру схватился за горячий утюг. Жалко, мало принесли, придётся мешать с гусиным жиром с сильным перекосом в пользу последнего. Он тоже смягчает последствия соприкосновения кожи с огнём. Ну, а вода — тут всё понятно. Раны промыть, наложить мазь и повязки, и дать детям напиться. Особенно это актуально для тех, кто отравлен дымом… Словом, скоро мне стало сильно не до продолжавшего гореть города. Мой мир скукожился до маленького пятачка на площади, где лежали приговорённые тутошней медициной люди.

Дети, взрослые, мужчины, женщины… Сюда на руках и самодельных носилках сносили всех, кто не мог передвигаться самостоятельно. Их было всё больше и больше — пожарные и добровольные спасатели продолжали продвигаться и находили пострадавших. Обожжённых, угоревших… Время от времени накатывала волна дурноты. Я ведь и сам надышался всякого нехорошего. Но сейчас, когда у меня была хоть какая-то цель — спасать людей, сколько смогу — я забыл обо всём прочем.

Но я уже не был один. Постепенно мою инициативу стали подхватывать другие люди — как правило женщины, но подходили и мужики, и солдаты, и всякие разночинцы: мол, чем помочь-то. Явился в числе прочих и Ефим. Сына он признал сразу, и, завидев, что тот дышит, только перекрестился.

— Коли надо, так поговорю с возчиками, — сказал он. — Ежели перевезти болящих куда надо, а то здесь скоро не повернуться будет. Ты только скажи, студент.

— Поговори, Ефим, — устало кивнул я, вытирая пот рукавом. И кто придумал эту моду — летом в сукно заворачиваться? — А куда их везти-то? Полгорода выгорело.

— Найдём куда… Уж прости, студент, не спросил, как звать тебя.

— Семёном зови, — ответил я, на миг удивившись, насколько легко это имя ко мне «пристало».

— А по батюшке?

— Молод я, чтоб по батюшке величали.

— Молод — не молод, а доброе дело сделал, — видимо, эффект видимой цели в жизни и Ефима исцелил от депрессии. Сразу глаза живее стали, речь чуточку глаже. — Ну, хозяин — барин. Чего привезти-то, скажи, Семён. Добуду.

Мне сразу понравилось, что не было в глазах этого человека ни угодливости, ни тупого равнодушия. Только эхо пережитой боли и благодарность. Я только сейчас как следует разглядел его внешность. Рожа простецкая, в бороде и в копоти, сам в классической крестьянской рубахе и полосатых штанах, но на ногах не онучи с лаптями, а сапоги. Городской же, типа. Работяга явно не из последних, раз в сапогах «гармошкой». Судя по давным-давно свёрнутому на сторону носу, не дурак подраться. А судя по цепкому взгляду, не удивлюсь, если имеет связи в местном криминальном мире.

Надо сказать, в моём случае это полезное знакомство. Раз уж я сюда «попал», то нужно обживаться. А это нельзя сделать без «якоря» среди местных.

Глава 3

1

— Подожгли, как есть подожгли! И поймали шайку, что маслом крыши поливала!

— Никакой шайки, это варнаки напились, и спьяну дом Вагина спалили!

— Говорю, шайка, ездють по несгорелым домам в полицию обряжены, выгоняют людей из города, а потом обчищают!

— А вот Машка сама видала, как ихний сосед Серебреников поймал у себя какого-то с пуком соломы, сдал казакам, а те враз отпустили нехристь!

— Это какая Машка? Что через дом от вас жила? Да она сбрешет, недорого возьмет! Нашли кому верить!

Обсуждение версий пожара стало самой популярной темой разговоров. О бедствии, оказывается, знающие люди предупреждали чуть не за месяц до того, но полиция вместе с людьми губернатора эти сведения от населения утаили. Хотя сам губернатор загодя уехал, и даже вывез имущество на десяти подводах. А также все деньги из сгоревших банков — Государственного, Медведниковского и Сибирского. Также среди авторов местного апокалипсиса числились поляки, китайцы, дезертиры и даже новоселы — среди рассказчиков обязательно находился обладатель знакомого, троюродный брат которого знал мужика, видевшего со спины в темноте свидетеля заговора.

При этом людей совсем не интересовало то, что в первую очередь надо было мне. Заодно с банками и Гостиным двором сгорело губернское управление с архивом. Мне теперь оставалось только дождаться, когда коллапс власти закончится, и легализоваться. Сделать это будет легко и просто. Свидетелей, что я был здесь с самого начала, куча. И это не какие-то неведомые никому босяки, а уважаемые люди — доктор Антон Герасимович Бреднев, священник Троицкой церкви отец Макарий, и даже самая настоящая дворянка, Анна Алексеевна Морошкина, вдова действительного статского советника. Все они согласны были подтвердить мою личность.

Вот только кончаться этот самый коллапс никак не хотел. За неделю я не видел ни одного, даже самого завалящего, полицейского или военного. Никто не хотел играть в МЧС. Растаскивали пожарища сами жители, из оставшихся. Потому что основная часть переместилась на острова Ангары, в Глазковское предместье, в Жилкину, на луг между городом и монастырём, на кладбище, даже в тюремный двор. Предлагали и мне, но я упрямо держался за импровизированный госпиталь, всё надеясь, что в один прекрасный миг замерцает передо мной волшебный портал, непременно разноцветный, овальной формы, в который я шагну, и вернусь в свое время.

Устроиться здесь? Я начал думать об этом, когда первый шок прошел. Поначалу мне всё казалось, что я во сне — тяжелом и дурном. Мало ли что, случайно выпил чей-то просроченный парацетамол, или консервами отравился, вот и привиделось всякое. Но каждое пробуждение на мешке соломы, который я, как и остальные, использовал вместо постели, делало предположение и диверсантах, подложивших в холодильник «Пятерочки» испорченную колбасу, всё более ничтожным.

Конечно, я сразу вспомнил образование. Историк я. Соловьев умер примерно в это время. Он отпадает. Зато есть Ключевский, сравнительно молодой, но уже знаменитый. И вот я являюсь пред его светлы очи, и заявляю: «Здрасьти, Василь Осипович! Имею кой-чего сообщить вам по части исторической науки!» Чуть заикаясь, профессор отвечает: «Нуте-с, весьма любопытно». А в ответ я… да ни фига! Не знаю я ничего такого, что светилу отечественно историографии не было бы известно. Потому что если чего и знал, то забыл. Работа с деточками, она сильно способствует выветриванию из головы всего лишнего.

Податься в секретари? Для начала придется купить букварь и грамматику для начальной школы. Я не только в ятях и твердых знаках плаваю. Когда фита пишется? А ижица? Десятичное И по каким правилам употребляется? Что, Семен Семеныч, нету ответа? Так сходите, подготовьтесь. Прописи заодно приобретите, а то почерк у вас и без стального перышка был из серии «пишу без ошибок, потому что понять никто не может».

Стать модным композитором и перепеть «Плесните колдовства в чего-то там бокала»? Так я текст не помню, про ноты знаю, что их семь, а из музыкальных инструментов хорошо играю на расческе. И где гарантия, что текст про колдовство пройдет цензурный комитет? Затмить славу Песталоцци? Если сильно захочется есть, может, я и подумаю над учительством, но точно не сейчас. Да и не знаю я особенностей современного педагогического процесса. Где тут магазин с методическими пособиями по преподаванию истории в средних классах гимназии? Сгорел в пожаре, наверное. Ни на что я не гожусь. Вообще. Выпить бы сейчас, а негде. То спиртное, что не сгорело, уже давно растащили недобрые люди.

2

Если бы не вдова статского советника, вся затея с госпиталем накрылась медным тазом. Или еще чем, что покоится сверху быстро почивших в бозе начинаний. Поначалу я на нее и внимания не обратил. Приехала вдвоем с отцом Макарием, сразу пошли к доктору. Думал, как обычно — иконки, крестики, вы тут держитесь, вдруг кто поможет, а мы за вас помолимся. Но священник не уехал, пока не поговорил со всеми, кто был способен шевелить языком, благословлял, соборовал тяжелых, а умерших велел сложить для отпевания и погребения.

Удостоился беседы и я. Знаю, сейчас церковь за многое отвечает, так что на рожон лезть нечего. Вспомнить из православных обрядов удалось немного, но я частично повторял посмотренное за другими, а еще притворился сильно ушибленным судьбой. Хотя что притворяться? Так оно и есть. Так что дождался духовного напутствия, и отошел в сторонку. Внешне поп выглядел несолидно: низенький, тщедушный, с жиденькой бородой и потеющим лбом, который он то и дело промокал несвежим платком. Ко всему еще и сильно косил правым глазом, постоянно отправшимся в самостоятельное плавание, и имел здоровенную бородавку почти на кончике носа. Не тянул на столп веры никак. Зато говорил проникновенно и завлекающе. Вот прямо чувствовалось, что не номер отбывает, а и вправду переживает за все.

А часа через два приехал какой-то старик на подводе, в сопровождении двух мужиков средних лет, и женщины весьма неопределенного возраста. Привезли хлеб, муку, крупы какие-то, окорок. Наскоро сколотили навес — так, чтобы солнце в голову не жгло, и привезенная куховарка принялась готовить какой-то кулеш в здоровенном котле.

Не иначе как на запах со всей округи начали сползаться нахлебники, но это быстро пресек Ефим. Не знаю, где он был до этого момента, но первого же попрошайку он просто отшвырнул в сторону.

— Вон отсюдова все! — даже не закричал, а зарычал он. — Тут кормить только болящих будут!

Наверное, раньше личностью он был известной, и авторитетом пользовался. Пришелец даже огрызаться не стал. Молча встал, и побрел в сторону уцелевшей части города. А за ним и остальная гоп-компания, человек десять, не меньше.

Со второй подводой приехала та самая дама. Вот тогда доктор Антон Герасимович и представил меня Анне Алексеевне. Милейшая женщина, как оказалось. С трудом представляю, чтобы кто-то в мое время просто так, по доброте душевной, открыл мошну и начал заниматься благотворительностью в таких объемах. И ведь даже с налогов не спишет, потому что всё закупалось за живые деньги, без чеков и накладных. Отчета с доктора тоже не требовала.

Продукты складывали в сарайчик. Вроде и понемногу всем доставалось, так, лишь бы с голоду не умереть, но умножить всё на несколько десятков едоков — и даже дневной запас представлял собой серьезную величину. А в городе этого добра осталось не очень много. Сгорели торговые ряды, таможенный склад, и это только крупные, так сказать, объекты. А лавки? Кладовые в каждом доме? Все, кто сейчас ютился на островах и на кладбище с тюремным двором — им тоже хотелось есть, желательно каждый день. Так что у нас в руках неожиданно оказалось если не богатство, то весьма лакомый кусочек. Доктор Бреднев распорядился сторожить у двери в кладовую. Дежурным — мне и Ефиму, Антон Герасимович выдал даже оружие — винтовку. Сказал, что выкупил после турецкой кампании. Я, конечно, специалист по огнестрелу не очень большой, но похоже на берданку. Конструкция древняя, но выглядит почти новой. Я почувствовал себя на сходке реконструкторов.

Естественно, я попросил показать что тут и как. Лучше я сто раз покажусь дебилом, чем меня зарежут бандиты. Уверенность именно в этом способе расправы у меня была почему-то весьма большой. И правда, не будут же налетчики таскать с собой дуэльные пистолеты, или что там сейчас применяется.

Первая ночь прошла спокойно. Я к караульной службе был совершенно непривычен, да еще и днем упахался, а потому в свою смену, весьма мизерную, двухчасовую, позорно уснул. Поначалу я решил немного посидеть, но потом отрубился, выронив при этом из рук берданку, которая тут же грохнулась на землю. Услышал это Ефим, который и разбудил меня. Хорошо хоть не продал меня доктору, а то позору было бы — не счесть.

Но это оказалось единственным приключением за весь караул. Днем я немного поспал, в компенсацию, так сказать, и вечером вновь был готов нести службу. И даже помогал санитару Василию, которого доктор держал не иначе как из милости. Потому что был тот не только стар, но и болезный по самое никуда — постоянно кашлял, выплевывая комки сероватой мокроты, которые просто давил ногой.

Если честно, то в это время лучше не болеть. Из лекарств только свежий воздух и условно чистая вода. Какие-то примочки, корпия вместо ваты и тряпицы в роли бинтов. Пока я сюда не попал, то про глубинную суть этой корпии не знал. Читал в «Севастопольских рассказах», или еще где-то, что ее щипали. Оказалось, это надерганные из совсем уж ветхих тряпок нитки. Да что там вата, доктор и руки мыл только когда крупные куски грязи отваливаться начинали. Так что заболел — полагаешься исключительно на силу организма и божью волю. Не диво, что слова священника так популярны, это же главное лекарство, если подумать.

Ночь выдалась лунная, прямо как в старинной песне, в которой сообщали, что можно собирать иголки. Я развлекался тем, что вспоминал все покушения на актуального императора, Александра Николаевича. Историк я, или кто? Пока у меня случился затык, я никак не мог решить — Соловьев, который промазал пять раз с трех метров, был перед взрывом поезда, или после? Также я запамятовал, кто руководил Третьим отделением во время шестого и последнего покушения: уже Черевин или еще Дрентельн? И не потому что я двоечником был, тема бесконечных покушений на царя меня всегда интересовала, еще со школы. Давно это было просто. Детали забылись. А что, приехать, и сдать жандармам Халтурина. Написать анонимку, мол, так и так, дорогие товарищи, ваша система безопасности сильно дырявая, а потому сообщаю, что в Зимний дворец террористы натаскали три тонны взрывчатки. Государь, когда узнает, прослезится от умиления, и даст мне орден. Или два. И имение в Крыму. И заживу я припеваючи…

Отвлек меня какой-то шум. Оказалось, пока я тут получаю ордена, у меня самого чуть штаны не украли. Метафорически. Какой-то крендель, совершенно не таясь, ковырялся в замке на нашей кладовой. Наверное, от неожиданности я не придумал ничего лучшего, чем вякнуть:

— Эй, ты чего там делаешь?

Незнакомец повернулся ко мне и, весело подмигнув, прислонил палец к губам, скривившихся в наглую улыбочку. А потом занялся своим делом, потеряв ко мне всякий интерес.

Я схватил берданку и направил на вора. Между нами метра три было, не больше, так что между стволом и незваным гостем чуть больше метра осталось. С той же ухмылочкой тать шагнул вперед и направил дульный срез к груди.

— Ну стреляй, чего ждешь? — сказал он, и толкнул берданку рукой.

Я же профессиональный военный, а потому винтовку выставил перед собой как палку, и приклад довольно-таки болезненно стукнул меня по плечу. Но я выровнял винтовку и крикнул:

— А ну уходи!

К сожалению, прозвучало это не так грозно, как задумывалось, и я позорно дал петуха. Вор засмеялся, и вновь схватился за ствол, теперь обеими руками.

— Уж мне штуцер побольше пригодится, чем тебе, безрукому!

Стрелять я не собирался. Хоть и дослал патрон в бумажной гильзе странным затвором, внешне похожим на дверной засов, но мысли о пальбе, тем более, по живым людям, не возникало. Но тут… Наверное, я случайно потянул за спусковую скобу, или как она в этом карамультуке называется, но вдруг раздался щелчок, довольно громкий, и тут же бабахнуло так, что у меня уши заложило. Перед глазами у меня тут же появилась дымная и остро пахнущая завеса. А когда хоть что-то стало видно, то я увидел вора, лежащего навзничь. И в груди у него, в самый раз в том месте, которое он упорно показывал в качестве мишени, образовалась здоровенная дыра.

И только после этого я посмотрел по сторонам. Оказалось, у меня уже появились зрители. Ефим подходил широкими шагами, санитар дядя Вася чесал затылок на пороге сарайчика, в котором спали мы все. И доктор Антон Герасимович выходит во двор как раз.

Ефим подошел, и взял у меня из рук берданку, которую я, оказывается, не опускал. Вот только что, казалось бы, несколько секунд назад, я держался за нее изо всех сил, а тут даже не почувствовал, как забрали.