Старуха 2

— Есть же постановление о неприкосновенности сотрудников НТК.

— Есть, но постоянно в ВСНХ и товарищу Сталину приходят кляузы на то, что НТК покрывает антисоветчиков. По тому же Пальчинскому лично Менжинский трижды к Сталину приходил на меня жаловаться!

— Паршиво все это, — Вера сморщилась, как будто целиком лимон разжевала. — Но выход из любой ситуации найти можно.

— Какой уж тут выход? Людей к расстрелу приговаривают…

— А вот это неправильно. Человек, конечно, может быть плохим — но при этом хорошим специалистом. Так что приговаривать их лучше не к расстрелу, а к заключению… в специальных, скажем, тюрьмах для инженеров и ученых. Они будут в тюрьмах свой срок мотать — а заодно и работать по специальности, принося пользу всей стране, искупая тем самым вину. Я уж не знаю, как вы сможете это организовать, но такие тюрьмы должны подчиняться исключительно НТК, и НТК самостоятельно должен определять режим содержания заключенных в этих тюрьмах и то, чем будут эти заключенные там заниматься.

— Ну у тебя и выражения… а идея выглядит неплохо. Только что-то сомневаюсь я, что заключенные там всерьез работать будут. Это на лесоповале видно, кто сколько наработал, а в научной работе…

— Назначьте меня контролером, я, думаю, сумею определить кто работает, а кто ваньку валяет.

— Суровая ты Старуха…

— Какая уж есть. Нам людей не хватает, мы каждого беречь обязаны! И сбережём, даже если человека для этого придется в тюрьму посадить. А уж как сделать, чтобы в тюрьме человек сам хотел бы хорошо работать, мы придумаем. Сами придумаем, а уж как — не ОГПУ решать. В правительстве кто там решил с буржуазными проявлениями так зверски побороться, Бухарин поди?

— Ты что-то хочешь по этому поводу сказать?

— Нет. То есть хочу, но не по этому поводу. А по поводу дальнейшей деятельности НТК. Пункт первый — набор, хоть и через тюрьмы, специалистов. Пункт второй — придумать, как под НТК перевести вообще весь химпром в стране. Пункт третий — всерьез заняться черной металлургией. Всю нам, конечно, не нужно забирать, но вот производство спецсталей нужно иметь своё. Про металлургию цветную я еще не совсем придумала…

— Орджоникидзе нам не позволит…

— Тьфу на него. Раз он специалистов защитить не может или не хочет, то и мы на него наплюем. И загребем себе тихой сапой все, до чего дотянемся, я в металлургии имею в виду. В частности, где сейчас Пальчинский кислородную установку налаживает, в Керчи? Вот Керченский завод под НТК и перетащим.

— Ты, Старуха, такая у нас шустрая…

— Ага. И внезапная как понос. Обоснований для передачи завода в НТК я виду три. Первое: там своя коксовая фабрика, а коксовый газ нужен… нам нужен чтобы стране валюту из него добывать, причем по совершенно секретной технологии. Второе: руда в Керчи изумительно паршивая из-за фосфора, но с этим мы бороться умеем. Мы, то есть НТК, и еще получим в довесок к металлу ценные удобрения… опять по секретной технологии. А третий аргумент — самый весомый: достройку и пуск завода НТК проведет за свой счет. То есть и валютную часть оплатит — а там очень много еще платить придется потому что оборудование болваны заказывали и его серьезно дорабатывать нужно, и в советских рублях.

— А ты… а где НТК деньги возьмет?

— Где? Да весь советский народ в едином порыве хоть по рублю, да скинется на это строительство!

— Бредить начинаешь?

— Отнюдь. Весь советский народ с огромным воодушевлением купит советские галоши и боты, выпуск которых начат на колесном заводе в Рязани. Цена на эту ценную обувь будет вполне демократической, а за спрос наши российские дороги волноваться не дадут.

— Ну, допустим мне удастся этот завод перетащить в НТК…

— Там — ванадий, опять же марганец. Опять же, Азовское море рядом. Там можно такие великолепные стали производить!

— А ты у нас специалист и по сталям?

— Нет, но справочники читать умею. Если выкинуть фосфор, то тамошняя руда превосходит по составу лучшие шведские… ну, еще с кремнием как-то поступить надо, но я знаю как. Химически знаю, а технологически… еще раз: нам нужны специалисты. Которых не расстреливать нужно, а на работу ставить — и вот тогда мы обгоним весь мир.

— Считай, что уговорила. Я поговорю с нашими чиновниками, может и вытащу тебе этих специалистов из ОГПУ. Но учти: за каждого ты лично отвечать будешь!

— А можно мне будет молча расстреливать тех, за кого отвечать не захочу?

— Расстреливай, черт с тобой… когда от галош копеечка появится?

Веру всеобщий энтузиазм среди молодежи вообще не удивлял: Вера Андреевна этот энтузиазм уже видела — как, впрочем, и результаты этого энтузиазма. Поэтому больше всего Старуха старалась энтузиазм направлять в нужное (ей нужное) русло. Но на голом энтузиазме многого не сделать, все же требуется материальная база — и Старуха изо всех сил старалась эту базу создавать. С переменным успехом — но те же выпускники университета и МВТУ успели поверить в то, что «Старуха всегда дело говорит», и ее «рекомендации» старались воплощать. И, что характерно, чаще всего и воплощали, однако теперь уже слишком часто результаты «воплощения» быстро утекали на сторону. Вот взять, к примеру, Ростовский завод электрических машин: там еженедельно делалась одна полуторамегаваттная электростанция, но три четверти этих станций ставились вовсе не там, где было запланировано. Совсем не там — а потом на завод шли мешками рекламации…

Потому что электростанция шла вместе с установкой по фабрикации топлива для котлов — а вот как раз его-то где угодно делать было невозможно. То есть возможно, но с такими затратами, что терялся смысл производства электричества. Потому что топливо фабриковалось из древесного мусора — и ставить электростанции имело смысл лишь там, где вокруг было много леса. Причем даже не любого леса, а леса относительно ухоженного, разбитого на кварталы, оберегаемого лесниками. А если дрова для электростанции нужно было возить за сотни километров — а котел сжигал по две тонны топлива в час — то электричество получалось уж слишком дорогим.

К тому же на станции ставилось два генератора мощностью по девятьсот киловатт каждый, а на выходе получалось только полтора мегаватта просто потому, что остальные киловатты как раз машина по фабрикации топлива и потребляла. Но отдельные «комсомольские энтузиасты» на местах считали, что это — бездарная трата электричества, ведь можно в котел и угля подбросить, а вот о том, что на угле котел или прогорит за неделю, или зашлакуется еще быстрее, никто даже задумываться не собирался…

Поэтому девушка не очень и удивилась тому, что к ней прибежал секретарь парткома МВТУ:

— Старуха, у нас, похоже, беда: в ЦК поступила жалоба на то, что в Ростове наши инженеры саботажем занимаются и поставляют стране негодное оборудование…

Однако, выслушав сбивчивый рассказ парторга, она лишь хищно улыбнулась. Партийный секретарь пошел со своей бедой именно к Вере скорее всего даже не потому, что девушка давно уже заработала серьезный такой авторитет в качестве комсомольского работника, а потому что знал, что Вера по несколько раз в неделю плотно общается с председателем НТК. А может быть и потому, что о их соседстве знали, за исключением самой Веры, практически все «ответственные работники НТК». В любом случае он точно знал, что к Лаврентию Павловичу быстрее всего достучаться через Старуху. Однако он в своих расчетах ошибся: к Берии Вера жаловаться не пошла.

Пошла Вера к Карлу Бауману, работавшему Первым секретарем Московского губкома:

— Карл Янович, я к вам за консультацией… просто не знаю, у кого еще спросить. Дело-то, извините, больше партийное, чем государственное, но я думаю, что налицо явный саботаж и даже, я бы сказала, активная антисоветская работа по возбуждению ненависти простых людей к советской власти.

— Ты, говоришь, секретарь комитета комсомола университета? А почему в свой партком не обратилась?

— А потому что дело не входит в его компетенцию, тут заговор против правительства налицо.

— Говори, только быстро.

— Инженеры НТК разработали и начали серийный выпуск очень хороших электростанций, но они работают исключительно на дровах. А первый секретарь Сталинского округа своей властью три таких станции захватил, перевез к себе и приказал их топить углем. От угля котлы — очень, кстати, дорогие — меньше чем за неделю прогорели, электростанции вышли из строя — а теперь Сталинский окружком с целью уничтожить высококлассных специалистов и не дать советской власти продолжить выпуск столь нужных стране электростанций пытается обвинить их в саботаже. А завод, между прочим, уже теперь за год в состоянии электростанций выпустить по мощности на две Волховских ГЭС. И это — только первая очередь завода, там еще за год две таких же в эксплуатацию пустить собирались…

— А ты-то тут причем?

— А я еще секретарь комсомола в НТК, а завод как раз в ведомство НТК и входит. Хрущев, гад, хочет лишить страну двух Волховских ГЭС в год, троцкист паршивый…

— Хрущев? Не знаю такого.

— Он как раз и был той сволочью, что лично приказал котлы электростанций сжечь. А теперь он, нагадив, смылся, сам себя рекомендовал на обучение в Промакадемию направить…

— Так, теперь понял. Записал, разберемся.

— Обязательно разберитесь, я вот еще и документы по этому вопросу собрала. Приказ об изъятии электростанций, направленных на предприятие НТК под Вологду, подписанное им решение об использовании угля в дровяных котлах… еще копия решения о направлении его на учебы в Промакадемию…

— Хм… давай их тоже сюда. А когда ты все это собрать-то успела?

— У меня комсомольская организация — самая организованная организация в стране, мы все быстро делаем. А в Сталино выпускников университета и МВТУ достаточно работает, помогли чем смогли…

Хрущева Вера ненавидела искренне и до глубины души. Как химик ненавидела. Когда-то ей довелось немного поработать на Воскресенском химкомбинате, ее как раз пригласили оценку предложения двух тамошних молодых инженеров провести. Простое такое предложение: кое-что подправить, местами автоматизировать — и комбинат смог бы выдавать свою продукцию силами трехсот всего работников вместо работавших тогда более чем трех тысяч. А «побочным эффектом» предложения было то, что практически полностью исключались происходившие почти ежедневно небольшие «технологические аварии». В результате которых каждый год больше полусотни человек погибали, а в городе средняя продолжительность жизни на двенадцать лет не доходила до средней по стране. И тогда уже не требовалось направлять на комбинат «химиков» — осужденных на принудительные работы мелких правонарушителей, которые в основном и становились жертвами тех самых аварий. Но тогда, получив все необходимые заключения специалистов о том, что страна получит огромную выгоду, Никита Сергеевич лично наложил резолюцию «модернизацию комбината не проводить». С обоснованием «чтобы избежать появления в стране безработицы, поскольку трудоустроить больше двух тысяч ныне работающих на комбинате не представляется возможным». А в «неофициальной части», с которой Вера ознакомилась как член комиссии, сообщил:

— А куда мы будем тогда преступников «на химию» отправлять?

В прошлой жизни Вера смолчала, прекрасно понимая, что сделать ничего не сможет. А спустя полгода она горько рыдала, узнав, что инженер-технолог с Воскресенского комбината, с которой она там успела подружиться, погибла при такой «технологической аварии» при попытке спасти нескольких тех самых «химиков»… А в жизни этой решила, что если подсуетиться заранее, то изрядную охапку соломки можно будет подстелить — и собирала про Хрущева любой компромат, какой только удавалось найти. Материала накопилось достаточно на несколько смертных приговоров, и она все это Бауману и предоставила.

Карл Янович все же был «верным сталинцем» и подобных безобразий никому спускать не собирался, а первый секретарь в Москве — это фигура весьма весомая в нынешних политических раскладах. Так что в феврале тридцатого Вера Андреевна «с чувством глубокого удовлетворения» прочитала в «Правде» крошечную заметку о том, что «за руководство вредительской деятельностью» и еще кучу существенных прегрешений «приговор приведен в исполнение»…

А прочитала она эту заметку, посетив в составе делегации комсомольской организации НТК небольшой волжский городок с простым названием Городец. В котором был запущен автомобильный завод под простым названием ГАЗ — на котором уже до конца года намечалось изготовить первые сто тысяч грузовиков…

Глава 4

Завод, купленный у «Хадсона», в своей первой жизни производил чуть больше тридцати тысяч автомобилей в год. Но там он работал в одну (хотя и десятичасовую) смену, а в Городце было решено использовать его в две полных смены. Однако им это все же сотни тысяч автомобилей в год вроде бы дать не могло — но это если завод переносить «as is». Но так как даже намека на мастер-монтаж контракт не предусматривал, все станки просто перевозились на строительную площадку и устанавливались силами уже совершенно советских рабочих. А по пути от причала до завода довольно многие из них заезжали на Лабораторный завод или, чаще, на опытный завод МВТУ, где специально обученные люди проверяли их износ и даже при необходимости производили мелкий ремонт. Но как ремонтировать станок, если неизвестно, как он вообще сделан?

А если — после тщательного осмотра — становится это известно, то в принципе и сам станок можно повторить. Что тоже не очень-то и просто — в особенности когда станкостроительных заводов под руками нет, но возможно — в тех краях, где такие заводы имеются. Часть станков — те, которые в Америке располагались в станкоремонтном цехе — сразу уехали на другой завод, выстроенный рядом с автомобильным, где предполагалось устроить завод уже станкостроительный. А все прочие «недостающие» были заказаны за границей, главным образом в той же Америке. Потому что в Германии станки делали гораздо лучше — но заметно дороже, а у американцев станки были дешевыми. Но гораздо хуже: все же янки изначально считали, что станок больше десяти лет работать не должен, ибо устаревает — и делали их так, что на одиннадцатый год станок можно было просто выбрасывать. Собственно, поэтому из всего станочного парка приобретенного завода лишь процентов пять имели возраст больше пяти лет, а в основном станки были двух- и трехлетние.

К тому же проведенный преподавателями и аспирантами МВТУ детальный анализ описания техпроцессов, предоставленный компанией Хадсона, показал, что больше половины станков на заводе вообще работали на половину возможной загрузки или даже меньше — так что если «дополнить» остальные производства так, чтобы эти станки задействовать «на полную», то объемы производства автомобилей можно прилично увеличить. Правда, при этом потребовался бы еще один «главный конвейер» — но эта часть завода как раз наиболее просто могла быть повторена своими силами. А то, что места под второй конвейер просто не было…

Станки американцы делали недолговечные, а вот сами заводы ставили «на века». Лаврентий Павлович, по должности периодически вынужденный вникать в определенные детали процесса переноса завода, с усмешкой подумал, что «оригинальный» завод Хадсона в Америке строил Альберт Кан, который проектировал и завод в Нижнем Новгороде. Один из лучших (и просто самый «дорогой») промышленный архитектор США, услугами которого, кстати, сам Форд никогда не пользовался…

А в Городце здания завода проектировали несколько московских архитекторов «второй лиги» — и, по мнению Берии, получилось ничуть не хуже, чем у американца, а в чем-то даже и лучше: например, два параллельных корпуса двух сборочный конвейеров мало того, что смотрелись очень гармонично, так еще и обеспечивали поставку всех деталей с остальных производств с гораздо меньшими усилиями. Хотя мнение Лаврентия Павловича нельзя было назвать непредвзятым, центральную проходную завода он сам ведь спроектировал, лично. Как и проходную и главный корпус завода уже станкостроительного.

Деньги «в червонцах» НТК для постройки в Городце зарабатывал главным образом продавая населению различную «полезную мелочевку»: расчески, щетки, столовое «серебро» из нержавейки. Нержавейки при изготовлении криогенных ректификаторов установок газоразделения в обрезках оставалось довольно много, а небольшие электропечи для их переплавки (в аргоне) перестали быть «недоступным чудом»: «сельские электростанции» очень хорошо себя показали и на небольших заводах НТК. Конечно, стальные ложки с вилками несчётных миллионов не приносили, но ведь и курочка по зернышку — а «зернышек» народ напридумывал довольно много, так что с рублями всё было если не прекрасно, то, по крайней мере, терпимо.

А вот с валютой было гораздо сложнее: как получить иностранные деньги, думала не одна только Вера — и периодически какие-то из придуманных вещичек начинали добавлять какую-то валютную копеечку ко все же весьма скудному бюджету Комитета. То есть скудному относительно, ведь только на дополнительные станки для автомобильного завода пришлось потратить больше сорока двух миллионов крон — то есть почти одиннадцать с половиной миллионов долларов. И по этому поводу товарищ Сталин с изрядным ехидством поинтересовался у Лаврентия Павловича:

— Ну и чем твой автозавод лучше Фордовского? Им по контракту надо было тридцать три миллиона отдать, а вы тридцать один уже отдали и, говорите, это лишь только начало.

— Начало, да не такое как в Нижнем. У нас уже начался выпуск некоторых нужных нам станков, причем не только для автозавода нужных. К лету первая очередь завода уже выйдет на мощность в шестьдесят пять тысяч машин в год, и вторая летом тоже заработает. А уж про качество машин я и говорить не стану. А когда нижегородский завод заработает, никто сказать не может, и никто даже примерно не представляет, сколько еще за него буржуям заплатить придется. Ну а про то, что завод Хадсона нам вместе с электростанцией достался, я лучше вообще промолчу.

— Это почему?

— Это чтобы матом не ругаться, Старуха, если узнает, за ругань так отчитывает!

— Ты что, боишься этой девочки?

— Не боюсь, просто ее расстраивать не хочу. Она, когда расстраивается чем-то, уходит к себе в лабораторию и начинает что-то химичить. Только при этом всех из лаборатории выгоняет — потому что, говорит, то, что она химичит, опасно для жизни. А мы ее все же беречь должны. Мы ее хотя бы за один порошок стиральный до конца ее жизни обязаны на руках носить!

— Хочешь — носи… а чего так-то?

— А того. Она ведь верно предсказала: этот порошок продается по две кроны за фунт, то есть по доллару за килограмм примерно — и только американцы его покупают по сто тонн в сутки! Сейчас они у нас готовы брать лишь зерно — и этот порошок! Струмилин подсчитал все, сказал, что на одного американца порошка можно продавать по фунту в месяц — а это уже пятьдесят четыре миллиона долларов! Мы, правда, пока столько произвести не можем, но инженеры с Лабораторного завода говорят, что на пятьдесят миллионов фунтов в месяц вероятнее всего заводы выйдут уже к концу года, а это — уже больше двадцати миллионов нашего дохода. Двести сорок миллионов в год эта девочка нам обеспечила!

— И что, так никто у американцев и не придумал, как такой порошок сделать?

— Лично меня больше всего это и удивляет. Точнее не это: как порошок сделать, всем известно. Ну, не всем, но уж химикам-то профессиональным — наверняка. Вот только даже наши химики, из института Ипатьева, между прочим, до сих пор считают, что производство его дешевле, чем по три с половиной рубля за фунт наладить невозможно! А Электролюкс его в Америке продает по полдоллара, то есть по золотому рублю, или по два с полтиной червонцами.

— То есть чтобы заработать валюту, мы себе в убыток торгуем?

— В том-то и дело… на придуманных ею установках себестоимость получается даже чуть меньше рубля за килограмм.

— Установки такие сложные?

— Простые. Там все дело в катализаторах, которые она придумала. А без них такое производство, как я понял, вообще смысла не имеет. Но мне это столько головной боли добавляет…

— Секретность?

— Она, родимая. А Старуха говорит, что может кое-что и получше придумать… то есть она придумала, но в производство не пускает и даже никому не говорит как продукт получать… там насчет взрывчатых веществ разных. По ее уверениям порох, причем даже лучше, чем из хлопка, можно делать из дерева. Не любого, она говорит что лучше всего эвкалипт серый подходит или, чуть похуже, лиственница. Но пока, говорит, мы перебьемся.

— Это почему? Может, она все это просто выдумала и тебе врет?

— Она рассуждает как старуха, подмечает любую деталь и долго эту деталь разжевывает и обсасывает. И она говорит, что если кто-то в Европе просто узнает, что мы бездымный порох из дерева делать научились, то они не постесняются и дивизию пехотную послать на захват такого секрета, и даже танковую колонну. И поэтому, говорит, нужно для охраны таких пороховых заводов организовать службу, способную пехотную дивизию размотать и танковую колонну сжечь.

— То есть вокруг каждого завода дивизию размещать?

— Нет. Она говорит, тут интеллектом брать надо.

— Это как?

— Придумать такую систему охраны, чтобы один батальон с дивизией мог справиться. Вокруг первого завода катализаторов мы уже как раз батальон охраны поставили, осталось придумать, как он дивизию разгонять будет.

— Ну, успеха тебе! А ты мне объясни, почему в Керчи металлургический завод не запускают? Мне уже с десяток жалоб пришло на то, что НТК злобно, заметь, срывает планы и вообще занимается вредительством.

— Вредительством занимались те, кто этот завод проектировал. Кстати, Пальчинский еще в двадцать втором году предупреждал, что завод безграмотно проектируется и специалистов «Югостали», которые этим занимались, гнать надо поганой метлой с работы. Осенью правота Пальчинского — кстати, я считаю, что ему надо полную амнистию объявить — подтвердилась: невозможно из керченской руды нормальный чугун сварить. То есть по технологии, которую «Югосталь» предложила.

— А что сделать можно? Есть какие-то рабочие варианты?

— Ими и занимаемся. Старуха-то наша — химик, предсказала, что керченский агломерат будет футеровку домн разрушать, то есть обычную футеровку. Но в университете есть такая замечательная дама — Александра Васильевна, так она предложила делать футеровку не основную, как чаще для фосфористых руд кладут, и не кислую, а вовсе нейтральную. Вот ее институт эту футеровку сейчас и делает. К лету как раз на первую домну всё изготовят. А Вера наша велела на аглофабрике процесс поменять, чтобы делать там… подожди минутку, у меня записано, я такое наизусть не выучу… вот, доломитизированный железнорудный металлизированный агломерат. И вот он, да в домне с футеровкой из окиси циркония, прекрасно превратится в нормальный чугун, а с учетом того, что в этой руде еще полезного есть, то в чугун еще и легированный. Но чтобы все это получить, мало одних огнеупоров, там чуть ли не четверть оборудования аглофабрики менять приходится — а его еще и сделать надо. Так что да, по срокам задерживаемся, зато гарантируем… то есть Старуха гарантирует, что Керченский завод заработает на своей руде, на своих флюсах и даст стране не просто какой-то чугун и сталь, а чугун и сталь высших сортов. А те, кто тебе жалобы пишет — они стараются просто задницы свои прикрыть. Или, тоже исключить не могу, свою вредительскую деятельность скрыть.

— Что-то она слишком много гарантирует… но по Сеньке ли шапка?

— Новосёлова в лаборатории все процессы проверила, в отчете ее написано, что такая футеровка выдержит минимум пару лет непрерывной работы печи. И не верить ей у нас никаких оснований нет. А если учесть замечания Старухи насчет газоразделительной установки…

— Какие?

— Там первая печь, «американка» на шестьсот с чем-то кубометров, должна по расчетам давать в день около трехсот тонн металла. А Вера утверждает, что с кислородом она даст минимум шестьсот тонн — и ведь даст! К тому же отпадет нужда в легкоплавких флюсах, потому что печь будет сильно горячее работать, там и обычный доломит с кварцем жидким станет.

— А ты… а мы уверены в этом?

— В этом — точно уверены, — довольно улыбнулся Лаврентий Павлович. — МВТУшники вместе с университетскими химиками прошлым летом эксперимент провели: в поселке Ханино — это недалеко, в Тульской губернии — они древнюю домну по своим проектам осовременили. И почти месяц на ней местную руду плавили, так вот: раньше домна… то есть в прошлом веке еще, ее задолго до революции остановили, так вот раньше она давала до двадцати пяти тонн чугуна в сутки. А в осовремененном варианте, да с кислородным дутьем, она обеспечила уже почти девяносто тонн!

— Очень даже неплохо. А что эксперимент остановили? Сломалось что?

— Руда закончилась. То есть… в МВТУ сейчас бригада студентов организовалась, придумывают машины как руду с таких месторождений дешево добывать. Потому как руда такая, озерная или болотная, много где имеется, а домну это… студенты ее за три месяца из полной руины подняли, такие буквально в копейки обойдутся, если их много потребуется. А тридцать тысяч тонн чугуна в год силами дюжины металлургов и, как конструктора обещают, двух десятков «механизированных шахтеров»…

— Много руды? В Тульской губернии? Где?

— Да везде, просто добывать ее… она там слоем хорошо если в аршин, редко где в два-три, ее сейчас добывать себе дороже получается, хотя она и очень хороша сама по себе, можно сразу в печь ее отправлять. Так что когда они машину для ее добычи придумают…

— Если придумают.

— Когда. Старуха придумала, как людям фантазию пробудить: за выполнение подобных заданий те, кто его выполнил, премии получают.

— И сколько же она платить собирается?

— А премия не в деньгах. За такую шахтерскую машину каждый, кто над ней работал, получит право купить себе автомобиль, а кто больше всего поработал, главный вклад в общее дело сделал — тот и вовсе автомобиль бесплатно получит.