Темный август [СИ]

— А у нас дедов-то почти нет. Такого возраста. Он всю войну прошел, везде ему удача. Старый совсем. Не болеет, веселый. А бабушка его моложе на тридцать лет! И, знаешь, как любит?

— И все из-за девочек этих? — Ромка вспомнил белозубого и смуглого Петькиного деда.

— Я так думаю.

— Так он говорил, или нет?

— Нет. Сказал, захочешь — сам пойдешь и все узнаешь.

— Тогда чего сидим?

— Того. Ты, если не хочешь идти, оставайся. А то я тебя, вроде как сманил. Там шалаш. Заночуй у дядь Юры. Уром я тебя разбужу. Если…

Сверчки плели и плели нежные кружевца стрекотания. Ветерок трогал тепленько мокрые шеи. Костерок у неразличимого дальнего шалаша колол правый глаз.

Ромка отвернулся от огонька. И, глядя в темноту по-над грядками, представил таинственных девочек. Собирают свой Черный Виноград, блестящими феечками снуя среди темной листвы. Смеются… Сказка. Но — страшноватая.

— Пестище, — сказал, — ага, вот я лягу и задрыхну. А ты пойдешь и не вернешься. Из-за меня. Нетушки. Вместе пойдем. А то — хитер, всех девочек — себе.

Пестик хмыкнул. Вскочил, довольный. Смеясь и пугаясь одновременно:

— Расселся. Пойдем, нам еще по виноградникам чапать. До самой рощи.

Полчаса молча пробирались по неровной земле меж раскидистых лоз — почти деревьев. Выдохлись. Пот заливал глаза, мочил потные щеки.

— Днем здесь кустишки — еле до колена достают, — дыша с присвистом, сказал Пестик. И сел с размаху. Уперся в землю рукой. Опустил голову.

— Все, не могу дальше.

Ромка испугался бубнящему голосу, затормошил друга, сам чувствуя тяжелую дрему — сесть бы рядом, так хорошо…

— Петь, не сиди, пойдем!

— Угу, — голова Пестика все ниже к коленям.

— Вот я тебе и пригождусь сейчас, пригодюсь, то есть, — Роман примерился и жестко пнул друга коленом под ребра. Попытался схватить за волосы. Пальцы скользили по стриженой макушке. Пестик вяло отмахивался.

— Да вставай же! — в отчаянии Ромка плашмя треснул того ладонью по голове. Заливаясь потом, потянул за плечи, помогая встать.

Топтались на дрожащих ногах, хватаясь друг за друга вялыми руками.

Сесть бы. Лечь. Вытянуться. Слушать, как гудят ноги. Как плывет голова.

Первую гроздь увидели одновременно. Черным водопадом с протянутой вперед ветки, оттягивая ее вниз — и двести узеньких лун — по одной на каждую продолговатую ягоду. Ахнули. Отцепились и пошли вперед, не сводя глаз.

— Я, кажется, раздумал насчет пенсии, — шепнул Ромка, — я, кажется, уже хочу такого винограда.

И прибавил шагу. Сжимая горячей ладонью прохладные пальчики. Тряхнул головой и поглядел недоуменно. На тонкую белую руку в своей руке. На девочку, тихо идущую рядышком. Ему по плечо. Вся белая, в какой-то рубашечке до колен. На светящемся личике — темные глаза и такие же темные губы. Темные волосы откинуты со лба назад и — Ромка скосил глаза осторожно — кажется, до самого пояса.

— Скоро придем, — сказала, сливая голос с песней сверчков, — отдохнете…

Ром закрутил головой, пытаясь увидеть Пестика. Нету.

Глянул на девочку. И отвел глаза, держа в них две узких луны в темных продолговатых глазах. Стукнуло сердце, толкнув в память темные точки сосков под полупрозрачной рубашкой. Зажмурился и тряхнул головой — выбросить увиденное. Чувствуя жаркую краску, что разливалась от глаз по лицу и ниже-ниже, стремительно — по животу к бедрам. Уцепился за беспокойство о друге и остановился резко, чуть разжимая руку — не дернуть пальцы девочки. Но и отпускать не хотелось.

— Где Пестик, Петя? — спросил хрипло, срывая голос в верха и убегая в шепот.

— Ты его услышишь…

— Чего услышу, я его видеть хочу! — мрачно заупрямился Ромка. И оглянулся.

Темные проходы, уставленные пальцами столбиков, черная листва держится за бледный бетон. И всюду — узкие луны, гнутые иглы лимонного золота — отраженные в выпуклых виноградинах. Горстями, водопадами…

Прошивая темноту — пронзительный крик с ахами, стоном, захлебнулся и пал на невидимую землю.

— Что?!!! — крикнул Ромка, бросая девичью руку, крутясь, оглядываясь вокруг. Глаза резало от напряжения.

— Ему хорошо, — наставительно сказала девочка, — пойдем, нас ждут.

— Хорошо? Это — хорошо? — и рванулся беспомощно, не зная, в какую сторону бежать. Сердце, гоня через кожу испарину страха, сушило рот, требовало — назад, к арбузам, домой, да ну его — Пестика, сам захотел, в конце-концов! Но что-то внутри кроме сердца прибило к земле — стоять! Нельзя! Один ведь, и — кричит. Где только?…

Отчаявшись определить, повернулся к девочке, глянул в лицо:

— Ты, слушай, ну скажи, где? Он ведь хороший, Пестик, он знаешь, как мечтал! Не надо его так!

Темные губы разошлись, блеснули узкие луны на ровном ряду мелких зубов:

— Много ты знаешь, как надо и как не надо! Мальчишка!

— Дура! Сама вон, от горшка! Где он?

И, пугаясь, но зная, сделает, все сделает — рванулся к рубашечке, схватил за плечо, сдавил больно, с наслаждением, ожидая, что исчезнет, размываясь в пространстве, оставит в потной ладони лишь ускользающую память кожи — о нежной ткани и тонкой ключице под ней. Сказка все-таки…

Не исчезла. Подалась вперед, к нему, прижимаясь твердыми сосками, прикрывая обморочно глаза, притушивая их и ярче взблескивая зубами. Ром растерянно сдавливал маленькое плечо. Испугался. Ощутил руки на пояснице — цепкие пальцы задирали футболку, скользили по мокрой коже.

Порвавшись надвое, сознание встречными волнами слиплось, рождая третье чувство из бывших двух — страха и желания — острое наслаждение данным, не требующим завоевания. Настолько данным и настолько не требующим, что — надо сделать что-то, надо! На этом гребне, возносясь на пике его к темному небу, проколотому иглой луны — сломать, разорвать, запутать руку в волосах и — какая кровь у нее? Какая? Проткнуть железными пальцами нежную кожу, под которой — мясо. Какое? Укусить, рванув сомкнутыми челюстями, чтоб кусок этого мяса, истекающего лунной нечеловеческой кровью…

— Милая, — услышал он голос. С мягким упреком, низкий, грудной, бархатом, что чуть отсырел, ночь пролежав на террасе, от предутренней росы.

И отпустил маленькое плечо, свесил руки, пот, казалось, стекал по пальцам. Слушая мелкую дрожь коленей, старался — устоять, не свалиться. Сердце размеренно било в глотку, от чего глохли уши. Сверху медленно втекало навечно, казалось, забытое — где-то здесь кричал Пестик.

И снова Ромку бросило в жар. Кто угодно со стороны мог подумать — чуть не подрался с девчонкой за друга, но ведь на самом деле — забыл, напрочь забыл! И хотел только… Вспомнив, чего хотел, чуть не захлебнулся жарким стыдом.

С ненавистью посмотрел на девчонку. Стоит, обхватила себя за плечи тонкими руками, смеется. А на плече у края спущенной рубашки наливается темным синяк.

Спустила рубашку еще ниже и побежала за его спину, на бархатный голос, вперед подавая плечо, показывая синяк.

«Жаловаться» — решил Ромка, поворачиваясь медленно, но тут же, по мелькнувшему мимо блеску глаз и зуб, по жаркому шепоту взахлеб, понял ошарашенно — нет, хвастаться!

Стройная женщина в такой же рубашке, протянула руку навстречу девочке, прижала к себе, наклонив голову так, что до земли свесились темные неровные пряди, слушала шепот. Улыбалась и гладила волосы маленькой, кивала.

После чуть отстранила, заботливо натянув спущенное плечико рубашки. Посмотрела на мальчика. Ждала. Ром видел отраженные в глазах луны и чувствовал, как покалывает затылок луна настоящая. Которая везде. Вспомнил, как ходили с мамой в магазин выбирать люстру для гостиной. И множество радуг в хрустальных висюльках. Он задрал голову тогда и смотрел-смотрел, уплывая глазами, не уставая. Мама, дернув за руку, смеясь, увела туда, где автомобили, прохожие и зеленые пыльные листья деревьев вдоль тротуара.

Странный свет не отсюда. Везде. Он тогда все хотел сам пойти в тот магазин — смотреть снова. Но откладывал. Верно, боялся, что некому будет увести.

Прокашлялся. Нахмурившись, сказал:

— Где Петр?

Женщина снова улыбнулась, и он увидел, что молода она совсем. Тоже девчонка, только чуть старше его. Из тех, на кого, сторожась, смотрел из окна, — как сидят на лавочке с большими ребятами, бесстыдно по-юному вытягивая из-под крошечных юбок длинные молодые ноги. Иногда курят или пьют из поданного пластикового стаканчика, морщась и смеясь. Откидывая голову, сторонясь поцелуя, кажут нежные шеи. А он вначале подумал — мать с дочкой. Сестры? Девочки темного винограда.

— Он отдыхает, не волнуйся, — подняв тонкую руку, поманила к себе. Маленькая подбежала, схватила его запястье, потащила.

Двинулся осторожно, проверяя, сможет ли идти. И старшая, не дожидаясь, когда подойдут, повернулась, пошла впереди, колыхая темными волосами над светлым подолом. Мелькали босые пятки.

Подвела к лозе, растянутой в стороны вниз тяжелыми гроздьями, отодвинула листья. Петька лежал на земле, раскинув руки — ладони вверх. Неловко вывернув голову, смотрел вбок, бессмысленно улыбаясь и тяжело дыша. Темная стриженая макушка упиралась в основание столба. Луна бледно светила на впалый живот и ребра, что ходуном ходили, не выпуская сердце.

— Что? Что вы с ним?

— Он хотел винограду, — сказала старшая, все придерживая листья, — но вам здесь нельзя этого. Он растет из другого мира и туда же созревает. Здесь наш виноград лишь на время. А вы все идете и идете, ищете. Сами не знаете что. И рветесь попробовать то, чего нельзя. Пришлось его остановить. Отвлечь.

— Как?

— Мы — женщины…

Ромка снова покраснел. Подумав мельком, что виноград виноградом, а он, похоже, вылитый помидор. Не нашелся, что сказать.

Пестик заворочался, не замечая, как наваливается телом на вывернутую руку, зачмокал губами, в уголке рта блеснула ниточка слюны.

— Он, наверное, с ума сошел! Вы его! — сердито крикнул Ромка. И одиночество накрыло его, смеясь щербатым ртом страха, покусывая мозг.

— Мы? — удивилась старшая. Отпустила листву и выпрямилась. Взялась пальцами за ворот рубашки и, шевельнув плечами, распахнула его. Ткань молча заскользила по рукам, бедрам, упала к щиколоткам. Долгое тело покрывали свежие синяки. Из рваной ссадины на пояснице сочилась темная кровь.

Синяков так много, что смотреть на маленькую грудь Ромка позабыл. Растерялся.

— Если бы съел винограда, просто убил бы меня. На вершине. И ушел бы, взяв тебя за руку, смеясь. А потом, там, где свет дневной и вместо узких лун — солнечные радуги в хрустальных подвесках — убивал бы всякий раз, возжелав женщину. Столько раз, сколько виноградин успел съесть…

— Не-ет, — замотал головой Ромка, — ты врешь все. Он не такой!

— Все такие, — печально сказала девушка. Согнув спину шеей лебедя, подняла было рубашку, но, помедлив, бросила. Переступила. И осталась обнаженной, собирая кожей тихий свет луны, копя и светясь им.

Накрыла рубашкой Петьку. И Ром только сейчас заметил, что тот — голый, и маленький вялый член его лежит, упав на бедро из гнезда темных волос.

— Желание — тёмно, — сказала старшая, глядя на лежащего, — оно идет из света в темноту и может уйти в бездну. Но там, в темноте, на самой грани — другая дорога. Выбрать ее — трудно. Там, в бездне, черный ветер, что увлекает, засасывает, не дает вернуться. Очень немногие доходят. Страшно идти. Как только становится страшно, почти все возвращаются обратно. Уговаривают себя и других, что — были, — нет там ничего, и — вернулись. Но это обман.

Она подала мальчику руку. Втроем пошли по неровной земле, девочки по бокам. Ром обернулся, пытаясь запомнить, где оставляет друга. И нахмурился, увидев, как лукаво сверкнули глаза младшей.

— Не бойся, — сказала старшая, — он поспит и придет к нам. Слабый, но умный. Больше не будет стремиться в бездну. Я дала ему силы — дойти и выбрать другую дорогу.

— А меня куда вы?

— Боишься? — старшая погладила его руку. Младшая засмеялась тихонько.

— Вот еще, — сказал Ромка. И честно, — боюсь…

— Нам нужно просто подождать, пока он придет. А там — утро. Пойдете домой.

«Скорее бы» — тоскливо подумал Роман. Но одновременно обижаясь внутри, что он, вроде бы лишний, вся возня, получается, вокруг Петьки. Хоть и страшно…

Втроем вышли на небольшую поляну. И Ромка завертел головой, осматриваясь, удивляясь. Ряды виноградников лучами расходились от поляны во все стороны. Темные дорожки просматривались далеко, до головокружения. Пусто и тихо. Только сверчки. И листья шелестят еле слышно.

Старшая села на траву, подобрав ноги, изогнув спину. Похлопала рядом ладонью, приглашая. Младшая быстренько приткнулась с одной стороны, привалилась к обнаженному плечу, смотрела в небо, заплетая и расплетая длинную прядь.

Ромка, помявшись, сел с другой стороны. Футболка пропотела и натирала шею, пуговица шортов врезалась в живот, шов дергал промежность.

— Можешь раздеться, — сказала старшая. Взъерошила ему белые волосы.

— Вот еще, — стесненно сказал Ромка. И тут же свирепо захотел скинуть потную футболку. Хотя бы ее. Ощутил, как тянут за подол руки младшей, и, нагибая голову, подчинился, выскользнул из шершавой ткани. Стало легче дышать. Медленно прислонился к тонкой руке сидящей девушки. Закрыл глаза. Старшая уложила растрепанную голову к себе на колени. И, не сопротивляясь, приподнял бедра, позволяя младшей стащить с себя шорты.

— Вы пришли, — заговорила старшая. И Ромка в полусне слушал, слушал, как срываются с темных губ слова и улетают в небо, растворяясь в нем, — пришли на горе свое и счастье. Ваши женщины — особенные. В каждой из них — темный виноград. А другие — прозрачны для вас, как стекло, но уже не ваши. Вы будете знать женщин, а это тяжело. Лучше думать за них, не зная, приклеивать к их ртам свои слова и вкладывать в их головы свои мысли. Но вы — пришли, и вам поздно слепнуть. Всю жизнь одиноки, всю жизнь зная, что это — не моя, и эта — не моя. А ваши, может, и не родились еще. Или умерли сотни лет назад. Для того вы пришли вдвоем, бедные мальчики, настоящие мужчины. Только ты поймешь одиночество своего друга. И только ему сможешь сказать о своем. Другие будут усмехаться, крутить пальцем у виска. И еще кричать «какого рожна!». Вот так и будут. Или еще грубее. Женщинам чуть легче, им разрешено толпой — вздыхать, мечтать, выбирать, даже отдаваясь не тому. Вы будете — ловцы невидимого, не бывающего для других. Печально?

И, щекоча прядями его лицо, она склонилась, засматривая в глаза. Покачала коленями в такт его утвердительному покачиванию головой. Улыбнулась.

— Но, не печалься. Нет грусти отдельно. И потому, там, где другие лишь — мясо в мясо, вы, двое, каких немного в каждом поколении — познаете счастье. Высокое в низком. Длящееся через грусть, тоску от разлуки, через смерть.

Ромка открыл глаза. Смотрел на темные волосы, на острые соски небольших грудей. Было покойно. Чувствовал, как ухо щекочут волосы в низу ее живота. Девушка нагнулась, прижимая теплую грудь к его щеке.

— Хочешь знать, как это будет? Хочешь? Чтоб не ошибся, живя?

И сделала младшей знак. Ромка подобрался было, когда прохладные ладошки накрыли его бедра. Но старшая, тихо смеясь, погладила его волосы:

— Помни, мальчик, ты — здесь. Нечего бояться. Назад уже не повернуть.

И тогда он вздохнул. Выпрямился под девичьими руками. Распахнул глаза в звезды, слушая, как кровь толчками движется под кожей. И застонал протяжно, медленно, снова протяжно, после — срываясь на крик, бросая его в ночное небо и видя внутри себя, как густеет его кровь, превращаясь в темный сок нездешнего винограда.

Пружиной извернулся, хватая за волосы одну, неважно какую, притискивая, приказывая, падая на колени, опуская вниз, к бедрам — другую, поклоняясь и снова приказывая. Крича сорванным голосом, жалуясь небу на нестерпимое наслаждение.

Хрипя и водя по чьей-то спине трясущимися руками, размазывал текущую из ссадин кровь. Неважно чью. И, почти умерев, подхваченный черным ветром, увидел бездну. В которой все так же, но уши не слышат за криками своего наслаждения маленьких чужих жалоб, сердце не чует, как другое сердце просит пощады, даже если голос все повторяет и повторяет о длении. Скосив в полете в черную глубину бешеный глаз, Ромка на остатках голоса закричал, что было сил, и вывернулся из пике, выпал из действа, больно стукнув голым коленом о колючую землю. Остановился…

Смог остановиться.

Ноя внутри, свернулся комком, баюкая острую боль, грызя сухую траву, капая черной слезой на пересушенную землю. Приготовился к длинной муке. Но вместо — светлые лица с темными глазами, узкие луны в зрачках, прохладные пальцы, нежные животы и бедра. Баюкая, увели от бездны, не уходя, не бросая, хотя — могли бы — все спины в синяках, а у младшей разорван уголок рта. Улыбнулась, стирая ладонью кровь с подбородка, прощая на ходу, ведь некогда останавливаться, некогда — уже летели другой дорогой, вместе, без подчинения, вместе-вместе… Смеясь и крича.

Плавно упали на мягкую траву, раскинулись, переплетясь, тыкаясь мокрыми лицами друг в друга. Смотрели на звезды. Слушали, улыбаясь, как ломится сквозь виноград Пестик, грозно крича друга по имени — спасать его бежал, на крики.