Живет на селе человек...

Живет на селе человек...

СОСЕДИ

Когда я узнал, что у моего старого знакомого, председателя колхоза «Красный Уралец», Ивана Захаровича Мартынова случилась какая-то неприятность, то решил непременно поехать узнать, в чем дело. И если потребуется, протянуть, как говорится, руку помощи.

Приехал рано утром. Несколько минут смотрел на знакомое село и не узнавал. Похорошел «Красный уралец». За околицей, на небольшой возвышенности возле березовой рощицы, появились новые скотные дворы. Там, где сразу же за мостом тянулись старые избы, теперь по обе стороны улицы стоит множество новых пятистенных домов с палисадниками.

Ивана Захаровича застал в его небольшом кабинете. Он встретил приветливо, долго тряс руку, уговаривал сразу пойти домой пить чай. Но мне хотелось как можно скорее узнать, что за беда стряслась с ним.

— Записывать будешь? — не то в шутку, не то серьезно спросил Иван Захарович, закрывая дверь кабинета.

— Нет.

— Ну, слушай.

Присев на диван, он стал рассказывать:

— Допустим, у тебя было несколько тысяч пудов пшеницы. И вот ты это богатство взял и погубил.

— Как так?

— Ну, спалил, утопил в речке, словом, угробил безвозвратно. Что нужно сделать в таком случае?

— Судить…

— Верно!

— Надеюсь, ты не преступник, а куда клонишь — понять не могу.

— Вроде не преступник, а хлеба недополучил много и представь — никакой ответственности. Только вот совесть мучит, сердце болит. Но это другая статья, так сказать, моральная. А материальная? Государство прощает мне, председателю колхоза, ошибки и промахи, списывает убытки. Оно, брат, у нас очень доброе.

Иван Захарович говорил глухим голосом, с надрывом. Он сильно волновался, хотя и старался казаться спокойным.

— Началась вся эта история перед севом. Как-то на пленуме райкома партии спросил я председателя соседнего колхоза «Россия» Сергея Петровича Истомина, почему у них урожай богаче, чем у нас. Земли одинаковые, и люди наши трудятся не хуже. Петрович подкрутил усы и, хитро сощурив глаза, ответил: «Землю, сынок, надо чувствовать, понимать да соображать что к чему».

Назвал меня сынком, а сам-то старше всего на два года! Обидно. В одном селе детство провели, вместе на фронт уходили. Вот только ему учиться не пришлось, а я институт окончил, диплом агронома получил и, не хвалясь, скажу: разбираюсь, что к чему. Сам знаешь, каким захудалым был «Красный Уралец» пять лет назад… Сколько трудов затрачено, чтобы вытянуть из отстающих!

Иван Захарович достал портсигар, закурил. Клубы сизого дыма поплыли к окну. Потом он прошелся несколько раз возле стола, словно забыв обо мне. Наконец, что-то вспомнив, махнул рукой:

— Да что вспоминать! Скажешь: расхвастался, а вот «Россию» догнать не можешь. Верно, не могу. Пока…

Но вернусь к тому злополучному дню. Затаив в душе обиду, стал я соображать, как бы ответить Петровичу похлеще, но тут подошел секретарь райкома и отвел его в сторону. Пока шел пленум, я только и думал, как бы сбить с соседа гордыню, чтобы сам не зазнавался и не позорил других. Много ядовитых слов послал я мысленно в адрес Петровича, а он после своего выступления подсел и шепнул: «Скоро закруглят, пойдем в чайную, потолкуем с тобой, землячок». Но я не пошел, сослался на срочные дела в райцентре. А прощаясь, сказал громко, чтобы другие слышали: «Вызываю вас, товарищ Истомин, на соревнование за получение высокого урожая». Сказал и поморщился. До того это прозвучало казенно, неестественно, что стыдно вспомнить. Петрович посмотрел внимательно и, улыбаясь, ответил: «Здорово придумал, сосед». И пожал мне руку.

Обида, конечно, прошла. Но крепко я задумался над тем, как бы нашему колхозу обогнать соседа по урожайности. К севу готовились тщательно, своевременно начали под-боронку зяби. И вдруг мне в голову пришла мысль, как показалось, в то время, очень заманчивая. Знаешь Сухой лог?

— Знаю.

— Огромный земельный массив тянется широкой полосой. Одна половина, в триста гектаров, — «Красного Уральца», а другая — соседа. Массив обрабатывается и засевается почти одновременно. Разделяется, если помнишь, полевой дорогой. Именно здесь, в Сухом логу, я и решил во что бы то ни стало вырастить урожай пшеницы богаче, чем у соседей. Получить на той же земле больше хлеба, чем у соседей — разве не замечательно?

— Даже дерзко. Но одного желания…

— Знаю, болтовней хлеб не выращивают, — сердито буркнул Иван Захарович. — Земли Сухого лога несколько засорены овсюгом. Кто лучше избавится от сорняка да применит весь комплекс разработанной агротехники, тот и получит больше хлеба на землях Сухого лога. Но тут другой вопрос: как лучше уничтожить овсюг? Способов много, и я решил испытать один…

— Неудачный? — ввернул я.

— Хотел показать себя неутомимым борцом против шаблона, пламенным новатором и прочее, — язвительно скривил губы Иван Захарович. — В Сухом логу я решил испытать весеннее провоцирование овсюга. Вообще агроприем не новый, описан в агрономических учебниках. Мой приятель, однокашник по институту Добровольский, даже ученую степень за это получил. Приезжал, горячо одобрил, не поскупился на советы. Как никак, авторитетный научный работник… Он даже нарисовал такую картинку: наступила осень, в Сухом логу «Красного Уральца» стеной золотая пшеница, а у соседей склонили голову реденькие колоски — не хлеб, а какое-то недоразумение… Ну, начались полевые работы. В канун первого мая соседи закончили сев пшеницы в Сухом логу, а мы…

— А вы что?

— А мы сначала провели двукратную подборонку зяби. После пустили культиваторы, чтобы создать в верхнем слое почвы благоприятные условия для овсюга. И стали ждать, когда взойдет овсюг, чтобы последующей обработкой уничтожить его, а затем посеять пшеницу. Как раз в это время в Сухом логу у меня произошел крупный разговор с Истоминым. Встретились как душевные друзья, а разошлись чуть ли не врагами. Петрович таинственно так прошептал: «Народ поговаривает, что весна будет на редкость холодная, затяжная. Чуешь, соседушка?» Я пожал плечами и ответил, что меня это не сильно беспокоит.

— Как так не беспокоит! — возмутился он. — Да знаешь ли ты, что овсюг при холодной температуре может вообще не взойти. Он ведь может сохранять всхожесть годами, и душить этого злодея лучше не весной, в дни сева, а осенью. Постарайся, чтобы в артели больше было глубокой, ранней, выровненной с осени зяби, да побольше пропашных сей, особенно кукурузы, бобовых, сахарной свеклы. Ты — агроном, знаешь не хуже меня, что овсюг берет воды больше, чем пшеница.

— Для образования килограмма сухой массы овсюга, — перебил я, — требуется полтонны воды…

— Не подсчитывал, тебе лучше знать, ты ученый, — сказал в сердцах сосед. — Обидно, Ваня, что отмахнулся ты от народной мудрости, не веришь тому, что земледелец проверил, как говорят, на своем горбу. Вот ты говорил: если посеять поздно, после «провокации» овсюга, под летний дождичек, — наверняка быть урожаю. А если дождя не будет, тогда как? Вот и получается: прошел дождичек — герой, а нет — мокрая курица. Нет, ты получи хлебушко при любых погодных условиях, особенно при засухе, — вот тогда молодец, и награды получай, не жалко…

Долго еще мы разбирали с Сергеем Петровичем все возможные приемы агротехники, спорили и в конце концов поругались. На прощанье он так разошелся, что обозвал меня… овсюгом. Короче — злостным сорняком.

— Вот как… — Иван Захарович умолк, закуривая папиросу. — А весна, действительно, выдалась холодная, затяжная. Лето — на редкость знойное. В мае я каждый день чуть свет как ошалелый мчался в Сухой лог с надеждой увидеть всходы овсюга. И часто, представляешь, у себя на пашне встречал Истомина. Он лишь спросит: «Ждешь?» Я отвечу: «Жду». На этом и кончался наш разговор. Короче, пшеницу посеяли в Сухом логу только в конце мая…

Иван Захарович подошел к столу, выпил стакан воды, задумался. «Да, переживает», — подумал я и, чтобы нарушить томительное молчание, спросил:

— Ну, и что дальше?

— Да что дальше… Так, собрали немного щуплого, недозревшего зерна и увезли на свиноводческую ферму. А «картинка» получилась такая: у «России» — пшеница стеной. (И это при засухе!). А у нас — не хлеб, а одна «провокация». Шестьсот центнеров семян ухлопали, да сколько трудов понапрасну на ветер пустили. Вот и суди — преступник председатель или нет…

В кабинете повисла тишина. Мы оба задумались об одном и том же. Да… Неприятная история…

Вдруг дверь с шумом отворилась и на пороге вырос Сергей Петрович Истомин. Вот уж истинно, легок на помине. Было это так неожиданно и кстати, что мы с Иваном Захаровичем молча и недоуменно уставились на него. Сосед был в полушубке, в валенках с отворотами, в шапке-ушанке. В руках кнут. На полных щеках румянец. Он начал прямо с места в карьер:

— Скажи-ка, сосед, ты бываешь в Сухом логу? Весной, помнится, частенько туда заглядывал!

— Да что там делать сейчас… — тихо ответил смущенный Мартынов.

— Поехали, посмотрим! — пригласил Истомин.

…Вороной жеребец, запряженный в легкие сани, стрелой вылетел за околицу и, отфыркиваясь, помчался навстречу ветру. Вскоре показалась белоснежная гладь Сухого лога. На массиве колхоза «Красный уралец» лежал тонкий слой снега.

На стороне колхоза«Россия» два гусеничных трактора «утюжили» снежную гладь.

— По второму разу пошли, — пояснил Петрович, — а вон там, за поворотом, машины идут. Это комсомольцы перегной везут. Нынче в Сухом логу кукурузу будем сеять, место для нее самое подходящее. Вот хлопцы и стараются: снег задерживают, перегной возят. Они и попросили съездить к тебе, сказать по-дружески пару крепких слов. Видно, горько смотреть ребятам на обнаженную землю соседей. Вон, полюбуйся сам…

Иван Захарович растерянно смотрел, как степной ветер стремительно нес драгоценную снежную пыль по полю и сбрасывал ее в овраг. Заметил и другое: на землях соседей тот же ветер оказался бессильным растрепать толстое снежное покрывало. Знал, конечно, Иван Захарович, что давно пора в Сухом логу начать снегозадержание, вывозить перегной, но медлил. Без всяких на то оснований…

Домой возвращались уже к вечеру. Всю дорогу молчал Иван Захарович. Ни слова не сказал Сергею Петровичу Истомину. Только на прощание руку пожал ему крепче, чем обычно.

СПЛОШНАЯ ЗАГАДКА

За околицей села Казанцево, где широкий тракт круто поворачивает вправо, стояла пожилая женщина. На ней была дубленая шуба, пуховая шаль, черные валенки с галошами. В одной руке держала сверток, туго перевязанный сатиновым платком, а другой сжимала дубовый, почерневший от времени батожок.

Солнце скрылось за горизонтом. Золотистая степь, что тянется сразу за селом, потускнела. Женщина поправила шаль, глубоко вздохнула. В это время на тракт выскочил грузовик. Женщина помахала батожком. Грузовик остановился. Из кузова проворно вылез коренастый, чернобровый мужчина средних лет. Одет он был в драповое черное пальто с каракулевым воротником, кожаную шапку.

— Куда на ночь глядя? — спросил он.

— В город, внучку навестить…

— Садитесь в кабину, а приятеля заберу в кузов.

— Там не продохнуть, на воздухе-то лучше.

— Ну тогда полезли, давайте помогу.

В кузове лежал какой-то груз, прикрытый брезентом.

Возле кабины под тулупом — охапка сена. Заднее окошко кабины было разбито. Женщина села к окошку спиной, мужчина — боком.

— Трогай, — сказал чернобровый шоферу. — А что сосед, спит?

— Вроде бы.

Старый грузовик покатил по широкому тракту.

— Чьи будете?

— Ботова я, Варвара Семеновна. А ты чей?

— Иванов.

— В городе работаешь?

— В городе.

— В райкоме, чай?

— Угадали. Видно, знаете меня?

— Знать не знаю, но где-то довелось встречаться.

Несколько минут ехали молча. Иванов что-то мурлыкал под нос, а Ботова искоса поглядывала на попутчика. Женщина она была словоохотливая и любознательная.

Но разговор начал Иванов:

— Давно в Казанцеве живете?

— Там родилась. Там и помирать буду.

— Ну, как жизнь в колхозе? Как председатель, знаете его?

— Как не знать, поди, голова всей артели.

— Ну?

Варвара Семеновна ответила не сразу. Пристально взглянула на круглые, чисто выбритые щеки, на черные, лохматые брови Иванова и как-то неопределенно ответила:

— Кто его знает…

В кабине раздался глухой кашель. Иванов что-то буркнул в окошечко и, обращаясь к Ботовой, громко сказал:

— Видно, плохой председатель, если сказать о нем нечего.

— Могу рассказать, — недовольно проговорила Варвара Семеновна, — да ни к чему, поди начальство в районе и без меня знает, не раз его вызывали.

— Вызывать-то вызывали, да неплохо и вас послушать. Женщины — народ дотошный, все знают, все видят.

«Хитер», — подумала Ботова. Но, польщенная, стала рассказывать:

— Городской он, в больших начальниках ходил, все было: квартира хорошая, дача с фруктовым садом, автомобиль что ни есть новейший. А вот не пожалел, все бросил и добровольно приехал в деревню. Поселился Прохор Иванович у одинокой бабки Кузнечихи, а вскоре жену и двух детишек привез. Жена, Валентина Петровна, чистая красавица, образованная. На другой день вышла на крыльцо и долго-долго смотрела в сторону города, а у самой слезы по щеке. Видно, сердце тоской сдавило… Да ничего, скоро обжилась. Без дела сидеть не стала. Учительница она. И вот однажды Кузнечиха выслушала, как Валентина Петровна сказала мужу: «Ежели ты, Проша, партийный человек, не выведешь отсталое хозяйство на твердую дорогу, грош тебе цена». Ей-богу, так и сказала. А он смеется. Странный у него характер… На что мой Наумыч сразу определяет людей, и то всегда говорит: «Наш председатель — сплошная загадка».

В кабине снова раздался глухой, продолжительный кашель. Шофер, вихрастый парень, сквозь смех проговорил: «Как в сказке, едят тебя мухи…»

— «Сплошная загадка?» — переспросил Иванов, перебирая пальцами лохматые брови.

— Ну да! — ответила Ботова. — В позапрошлом году страшная засуха была, понятно, колхозники приуныли, а он приедет в бригаду — и все шутки да прибаутки. А вот в прошлом году урожай богатый вырастили, все веселятся, а председатель — серьезный ходит, за малейшую провинку в пух разнесет. Раз зашел Прохор Иваныч на ферму. Походил, посмотрел, пощупал коров, потом и говорит доярке Настеньке: «Дарю тебе, красавица, пять этих коров, корми всю зиму, сколько получишь молока — все твое! Согласна?» Настя сперва опешила, а потом ответила: «И даром не возьму! Сколь их ни напарывай кормами, молока не дадут — они свой век отжили». Тогда Иваныч велел пять старых большущих коров забить. Зоотехник шум поднял: председатель, дескать, разоряет ферму! В район пожаловался. Вызвали, значит, Иваныча в райисполком. Что там было, не довелось узнать, даже Кузнечиха и то не допыталась, но домой председатель вернулся веселый. В тот же день комиссия нагрянула. Стала на первой ферме коров считать и ничего не может понять: было 150 коров, а стало 151! Что за оказия — пять коров свалили на мясо, а ферма как была плановая, так и осталась. Наконец, прояснилось. Мясо-то председатель продал, а на выручку купил шесть молодых коров. И молока стало больше.

Или вот еще. Дарья — жена зоотехника — слушок пустила: «Выживает председатель из колхоза моего Гришку». И что вы думаете. Когда стали обсуждать, кого из животноводов наградить к Октябрьскому празднику, Иваныч сам предложил зоотехника! Гордости, видно, нет: зоотехник жалуется, а он его к награде представляет.

— Да, странный характер! Может… в другой колхоз его перевести? — испытующе спросил Иванов.

— Что ты! — встрепенулась колхозница. — Да кто его отпустит! Артель без вожака, что топор без держака. В случае чего, всем селом пойдем отстаивать!

Иванов пристально смотрел на усыпанное паутинками морщин лицо Варвары Семеновны, внимательно вслушивался в ее слова: почему такое противоречивое мнение о председателе? «Странный характер», «сплошная загадка», и тут же — «всем селом пойдем отстаивать». Подумал: «Может, Зубов чем-то обидел Ботовых?». Стал больше расспрашивать собеседницу о ее жизни и быстро убедился, что оказался прав.

Живут старики Ботовы в достатке. Все есть.

— Да только невмоготу такая жизнь, — задумчиво проговорила Варвара Семеновна. — Несколько раз просила председателя: устрой на птицеферму! А он одно заладил: «Потрудилась на своем веку, пора и отдохнуть». Однажды не выдержала — пошла на ферму. Я ведь лучшей птичницей была, в Москву ездила на выставку… У меня в сундуке и сейчас грамоты хранятся! Вот пришла на ферму и до того обидно стало, ну хоть плачь. Птичник построили новый, электричество провели, а цыплята щуплые, еле ходят. В сердцах отругала Глашку — птичницу нашу, а потом и ее жалко стало. Девчонка впервые на ферме, не знает, что к чему. Вот и думаю, почему бы председателю не поговорить со мной? Я бы молодых птичниц учить стала. Опыт у меня есть, да видать, не нужен он теперь никому… Да, не нужны нашему Иванычу старики вроде меня.

— Может, кого еще обижает председатель?

Ботова долго молчала, поправляя шаль. Иванов терпеливо ждал ответа, искоса поглядывая в окошко кабины.

— Опять недалеко ходить. Наумыча моего тоже шибко обидел. Он мастер на все руки, а что получилось? Был такой случай. Заболел наш плотник. Мой вызвался помочь. Ну работал как-то в столярке до обеда, притомился что-то, прилег на верстак, стружки под голову, да и заснул. А во сне он храпит страшно, я-то знаю. Как на грех, председатель в столярку зашел. Посмотрел на моего, посмотрел, но не разбудил. Через час, что ли, опять зашел, а Наумыча моего будто прорвало — рычит на всю ивановскую. Тут-то разбудил его председатель. Старик мой прытко соскочил с верстака, смахнул стружки и, глазом не моргнув, ляпнул: «Задремал минуточку». Ну, председатель ему и сказал: «Иди, старик, домой, без тебя обойдемся». Пришел Наумыч чернее тучи. Шумел крепко. Я, говорит, в рог могу согнуть самого председателя. Всю ночь не спал, а на другой день до того напился, еле отходили, сроду так не бывало. Тоска на него напала. От нечего делать дома раз пять печку перекладывал. Печник-то он отменный, по всей округе славился. Да что там печи, все умеет…