"Маяк только один" – 2. "Маячный мастер"

Поезд пришёл в Петрозаводск рано утром, и уже через полчаса они были в порту, задержавшись на несколько минут у местного супермаркета. Там Казаков оставил почти все деньги, не снятые с карточки — они тебе ещё долго не понадобятся, уверял Серёга. Кроме тощей пачки наличных, внутренний карман куртки оттопыривался от полиэтиленового, тщательно заклеенного от сырости скотчем пакета с документами — паспортом, дипломом, военным билетом, трудовой и всем прочим, что никак нельзя было оставить в запертой квартире. Корочки эти, необходимые в той жизни, из которой Казаков бежал сейчас, сломя голову, будут, по-видимому, совершенно бесполезны там, куда он направляется.

Хотя нет, не совсем. Предстоит ещё устраиваться на работу в этот самый природно-исторический (или историко-этнографический, кто их разберёт?) парк, носящий многозначительное название Бесов Нос. Узнав, что ему предстоит поступить туда, и не кем-нибудь, а маячным мастером, Казаков изрядно удивился — разве для этого он оставил не слишком благополучную, но всё же устроенную московскую жизнь ради того, чтобы киснуть в этой забытой богом дыре? Но — выбросил из головы эти мысли, стоило только «Клеверу» оторваться от петрозаводской пристани и выйти на большую воду. Ветер — сырой, стылый, пахнущий рыбой — наполнял его грудь, палуба мягко покачивалась под ногами, холодные брызги то и дело хлестали по лицу… честное слово, он едва сдержал слёзы, когда подумал — сколько же лет он был лишён всего этого? Да, пожалуй, с тех самых пор, как пропал Серёга, то есть года с 1994-го — поездки на Кипр и прочие морские курорты не в счёт, разумеется…

Собираясь, но упаковал самые нужные лекарства в коробку — получилось что-то очень уж много. Ну, а как иначе, если вот-вот стукнет шестьдесят?Серёга, однако, отсоветовал брать их с собой — вот увидишь, говорил он, всё это тебе не понадобятся. А рвать надо не только с прошлыми занятиями и привязанностями, но и с прошлыми недугами. После некоторых колебаний Казаков согласился — решаться так решаться, и будь что будет…

Оксане он тоже звонить не стал. Когда Серёга осторожно осведомился — есть ли у Казакова в Москве женщина? — он лишь скривился и неохотно признал что да, есть… но пусть здесь и остаётся. А он ограничивается посылкой СМС-ки с коротким, ничего не объясняющим прощанием.

Так что — пёс с ним, с отсутствием комфорта, доставки на дом и прочих благ цивилизации! Тягучие, липкие нити, пытавшиеся удержать его, затянуть назад, лопались одна за другой — и с каждой Казаков испытывал прилив сил, словно сбрасывал с плеч, с души сдуру взятый на себя груз — и теперь освобождался, наконец…

На работу, в останкинскую студию он ничего не сообщил — ограничился тем, что набрал Олега Мартьянова, предупредил, что сегодняшняя запись не состоится — и попросил передать, чтобы на него больше не рассчитывали. Ничего криминального в этом не было — студия по жадности директора-владельца работала исключительно по «серой» схеме, без договоров и трудовых, и даже зарплату стали переводить на карточку а не выдавать в конвертах всего года полтора назад. Значит — никому он ничего не должен, а что теперь упомянутому директору придётся спешно искать замену, чтобы не сорвать плотный график озвучек — ну так это ведь не его, Казакова, проблемы, верно?

— И вот здесь ты собираешься меня оставить? — Казаков скептически озирал близкий берег и каменистый мыс, на котором белела свежей краской башенка маяка. — Получше местечка, что ли, не нашлось?

Сергей покосился на собеседника. А ведь тот неискренен –нет в нём ни следа отвращения к онежскому пейзажу, которое он изображает. Не очень-то даже и старается — в голосе знакомые по той, прошлой, жизни интонации, ясно указывающие, что на самом-то деле имеется в виду нечто прямо противоположное сказанному. Нравится ему здесь, вот что — но положение обязывает. И приходится демонстрировать эдакий интеллигентский скепсис, заимствованный из восьмидесятых — когда они, по младости своей и недомыслию принимали подобные штучки за свидетельство широты ума и независимости личности. И неважно, что Сергей видит его насквозь — ноблесс облидж[1], хоть ты тресни!

Вообще-то, отметил в который уже раз Сергей, Казаков стремительно возвращался к манерам их общей молодости — и не заметно что-то, чтобы он этому противился. И хорошо бы это относилось не только к словесной иронии и неистребимому, демонстрируемому по любому поводу скепсису. Да что там –он словно моложе делается, хотя до Зурбагана с его воздухом, словно насыщенным чем-то, исключающим посторонние, принесённые извне недуги (замечено, услышано от мастера Валу и проверено на себе!), ещё очень далеко. Вот что значит вырваться из привычной обстановки, из осточертевшей рутины, отнюдь не способствующей как душевному, так и физическому здоровью…

— Угадал, именно здесь. Вот на этом самом мысу. Видишь, рядом с маяком домик смотрителя — там ты и поселишься! Только сначала заглянем кое-куда — ненадолго, недельки на полторы-две. Отдохнёшь, погреешься на солнышке, заодно и научишься кое-чему полезному. В море, опять же, искупаешься — там оно, считай крымское, или даже средиземноморское, как на каком-нибудь Капри.

На Капри, как и вообще в Италии Сергею бывать не приходилось — в отличие от Казакова, посетившего в конце восьмидесятых Венецию в качестве руководителя подростково-студенческой делегации. Но хорошо помнил, как тот же максим Горький сравнивал средиземноморский климат и море именно с крымскими — да и итальянские пейзажи Айвазовского крепко засели в памяти.

— Это в Зурбагане вашем, что ли? — недоверчиво спросил Казаков. Сергей спрятал усмешку — ему была понятно происхождение этой недоверчивости.

— Там, где ж ещё? А ребята пока приведут маяк в рабочее состояние — электрику подлатают, дизель наладят, ещё кое-что по мелочам… Опять же — надо тебе показать, как там всё устроено. На Бесовом Носу, я имею, не в Зурбагане.

— Да, с ним и так всё ясно. — пробурчал Казаков. — Жопа мира, хотя и довольно живописная — сейчас, осенью. Но я представляю, как тут зимой…

— Не хуже, чем на Валааме. — отпарировал Сергей. — Монахи сколько веков там живут — и заметь, без всякого электричества! А тебе меньше года тут предстоит провести, считай, испытательный срок. Вот увидишь, тебе даже понравится. Прикупим двустволку или там карабин нарезной — будешь зайцев по снегу стрелять, их на Бесовом Носу немеряно. В Зурбагане есть лавочка оружейная — знаешь, какая там роскошь по витринам да прилавкам! Бронза, стволы гранёные сталь, ремни из тиснёной кожи, ложи палисандровые — чисто стимпанк!

Смысл этого термина, очень популярного в двадцать третьем году и почти неизвестного в 1994-м, Сергей уже успел усвоить. Правда, «зурбаганский стимпанк» имел ярко выраженный оттенок произведений Александра Грина и выглядел — во всяком случае, в той своей части, которую успел разглядеть Сергей — куда симпатичнее миров наскоро пролистанных «Машины различий» Уильяма Гибсона, или пановского «Герметикона». И, конечно, лавка «Варфоломей Гизер и сыновья. Товары для охоты и путешествий», что на улице Полнолуния -он нисколько не сомневался, что тамошний антураж сразит старого друга наповал. Был когда-то в их словесных играх такой обязательный элемент: персонаж снаряжается для путешествия в другой мир, тщательно копается в оружейных каталогах (их роль выполняли, как правило, иллюстрированные справочники Александра Жука «Пистолеты и револьверы» и «Винтовки и автоматы», тщательно расписывали походное снаряжение… Теперь это предстояло Казакову в самой, что ни на есть, реальности — и Сергей даже немного завидовал старому другу.

— Тоже мне, Соколиный Глаз, гроза саблезубых сусликов… — буркнул Казаков. Видно было, однако, что идея с охотой ему понравилась. Сергей припомнил, как в 93-м, во время первого визита на Беломорье они расстреляли по большим чёрным бакланам не меньше десятка дробовых патронов — а когда попытались сварить добытую дичь, то оказалось, что эти то ли морские утки, то ли чайки по консистенции напоминают хорошо выдержанную подошву и воняют рыбой.

Нос «Клевера» ткнулся в низкий каменный лоб, возле которого покачивались на волнах лодки-дощанки, облезлая «Казанка» и надувной туристический катамаран со снятой мачтой. И ни одной «реконструкционной» посудины, отметил Сергей — ну да, фестивальный сезон закрыт, все разъехались по домам….

По палубе простучал башмаками Валдис — потащил с полубака на сушу узкие дощатые сходни.

— Эй, пассажиры! — позвал из рубки Врунгель, капитан буксира. — Прибыли, выгружайтесь!

* * *

Из записок Сергея Баранцева.

«…'Амбаркация» — так, кажется, военные моряки называют возвращение десанта на корабли? — прошла не так гладко, как было запланировано. Предполагалось, что нас заберут прямо из Москвы — точнее, с Клязьминского водохранилища, где мне уже случалось однажды появиться после прохождения Фарватера. В тот раз мне помог маячный буй, на который я с помощью мастера Валу настроил «астролябию». В этот раз планировалось нечто подобное — «Квадрант» в точно рассчитанный момент возникнет ниоткуда посреди акватории, где мы уже должны были дожидаться его на прокатной гребной лодке — а дальше, как говорится, дело техники. Вернее сказать — непостижимой магии Фарватеров, действующей, впрочем, не хуже хорошо отлаженного механизма.

Но — человек предполагает, а кто-то другой располагает. Я тупо не успел завершить свои дела к назначенному времени — когда мастер Валу в точном соответствии с нашими договоренностями пугал отдыхающих и любителей парусного спорта своим внезапным появлением посреди водохранилища, я всё ещё торчал в Петрозаводске. Отправляться в Москву, не решив проблемы документов смысла не имело — а латышу Валдису понадобилась на это почти неделя сверх назначенного им же самим срока. Нет, я на него не в обиде — уж больно сомнительные операции пришлось провернуть, — но факт остаётся фактом: я банально опоздал. И пришлось мастеру Валуэру возвращаться в одиночку, терзаясь нехорошими предчувствиями: а вдруг чересчур бойкий ученик всё же решил остаться в своём мире, наплевав на открывающиеся в Зурбагане перспективы?

Но к счастью, был и запасной вариант. Нет, не то, чтобы я изначально ожидал неприятностей, но ведь действия закона Мёрфи ещё никто не отменял, верно? Правда, вариант этот потребовал путешествия по железной дороге до Петрозаводска, а потом — ещё и через Онежское озеро, на «Клевере» (старина Врунгель, которому я отзвонился из Москвы, не подвёл, пригнал свою посудину) до Бесова Носа. Но в этом, пожалуй, был и своё плюс — во-первых, я успел довольно подробно рассказать своему спутнику что, собственно, его ожидает, а во-вторых — он –собственными глазами увидел место, где ему предстояло провести почти весь следующий год. Потому что мой план предполагал, кратковременный визит в Зурбаган — просто чтобы Пётр убедился, что всё это всерьёз и розыгрышами здесь не пахнет — после чего он должен был, пусть и временно, занять место смотрителя восстановленного исторического маяка «Бесов Нос». Нет, Маяка — именно так, с большой буквы — поскольку в дополнение к обычному маячному зеркалу, который как раз сейчас монтируют приехавшие из Петрозаводска техники, нам предстоит установить несколько отражающих пластин, не предусмотренных первоначальным проектом. Эти «апгрейды» (ещё одно словечко, отсутствовавшее в оставленном мной 1994-м!) как раз сейчас заканчивает полировать мессир Безант — владелец лавки редкостей и зеркальной мастерской, что в переулке Пересмешника, самой, наверное, загадочной улочки Зурбагана…

Так что — о ещё одной задержке и речи быть не могло. Мы условились с мастером Валу о том, что если не получится забрать меня в первый раз — он будет появляться на траверзе Бесова Носа в строго определённое время, с интервалом в неделю. И как раз такой контрольный срок должен наступить завтра — так что мы с Петром, переночевав и домике маячного смотрителя, позаимствовали с утра пораньше одну из лодок, покидали в неё наш багаж и взялись за вёсла. И — знали бы вы, какая гора свалилась с моих плеч, когда в утреннем тумане возник силуэт бригантины с распущенными парусами! «Квадрант» шёл наперерез нам, и с полубака приветственно тявкала Кора. Собака первой увидела меня — и теперь виляла хвостом-колечком, звонко, на всё озеро, радуясь долгожданной встрече.

На бригантине — а что это именно бригантина, Казаков убедился сразу, не оставили ни малейший сомнений — кроме капитана, оказалось ещё трое матросов с боцманом. Не слишком много, чтобы управляться с не таким уж обширным набором парусов (Прямые фок, марсель и брамсель, гафельный грот с топселем, не считая положенного набора стакселей и кливеров) — так что капитан — мастер Валу, как представил его Серёга, — обменялся с гостями рукопожатиями, дождался, когда они закинут пожитки в отведённую им каюту и, скупо улыбаясь, приставил обоих к делу. Нет, он не стал загонять новоприбывших по лесенка-мантам на реи (чего Казаков в какой-то момент всерьёз опасался), а отдал под команду боцмана — невысокого, коренастого типа, сложением и манерами напоминающего жизнерадостного орангутанга, и столь же огненно-рыжего. Тот поприветствовал новых подчинённых длинной тирадой, из которой Казаков не понял ни единого слова, и быстро расставил их по работам — Казакова тянуть снасть, которую тот после некоторых колебаний определил, как грота-шкот, а Сергея — на полубак, управляться с летучим кливером.

Матросская наука показалась Казакову не слишком сложной — во всяком случае, поначалу, когда от него потребовалось тянуть концы, попадая в ритм, отсчитываемый боцманом на незнакомом языке, да крепить их на кофель-нагельных планках. Наверное, когда погода испортится, новоявленным палубным матросам придётся тяжелее — но сейчас всё было просто замечательно. «Квадрант» весело бежал в крутой бакштаг, четырёхбалльный ветер (согласно шкале Бофорта — удлиненные волны, испятнанные то тут, то там кучерявыми барашками) круто выгибал паруса, в порывах заставляя судно крениться так, что планширь чертил по воде, а бушприт то склонялся к самым волнам, то задирался выше линии горизонта. Казакову вдруг мучительно захотелось забраться в натянутую под бушпритом сетку — и любоваться форштевнем, с шорохом режущим воду, не обращая внимания на сыплющиеся дождём брызги. Он даже повернулся к Серёге, чтобы спросить позволения — но в этот самый момент капитан Валуэр оторвался от странного, напоминающего старинную астролябию приспособления из тёмной полированной бронзы и каркнул: «Пора»! Приготовиться, входим в Фарватер!

Все, кто был на судне, от этого слова напряглись, посуровели, а собачонка кора опрометью кинулась по трапу в каюту — надо полагать, уже знала, что это означает. Казаков покосился на Сергея — старый друг замер, вцепившись обеими руками в грота-шкот, на скулах его вздулись желваки, серые глаза налились тревожной сталью. Тогда он поискал глазами маяк на Бесовом Носу — но нет, ни зеркальных вспышек, ни таинственных огней, про которые рассказывал Серёга, описывая свои путешествия но Фарватерам, там не наблюдалось. Он совсем уже поинтересоваться, в чём дело и к чему, собственно, надо приготовиться — как вдруг вспомнил, что маяк пока не приспособлен к выполнению этой таинственной функции, а вход на Фарватер мастер Валу искал, видимо, как раз с помощью этой самой «астролябии». Казаков испытал мгновенное облегчение (всё же соображаю, рановато ещё говорить о маразме!) и тут его — их всех, вместе с бригантиной, собакой Крой и орангутаноподобным боцманом — накрыла тьма.

Органы чувств отказали все и сразу — словно при какой-то невиданной контузии, взрыва, только не гремяще-огненного, а непроницаемо-чёрного, напоенного ледяным холодом, отрицающим саму возможность жизни, тепла, света… Казаков не успел испугаться этой внезапно накатившей мертвенной волны — как она уже схлынула, отпустила, осталась за кормой, словно её и не было вовсе. Вместе с ней не стало ряби на онежской воде, Большого и Малого Гольцов плоских, одетых низким кривыми лесом нашлёпок на поверхности озера. Не стало свежевыкрашенной в белый цвет башенки маяка на каменном кончике Бесова Носа и даже серенького осеннего неба.

Зато ветер стал сильнее — задул до шести баллов, точно в фордевинд, отчего «Квадрант» занесло кормой вперёд и едва не положило на подветренный борт. Казакову, как и всем остальным,, вмиг стало не до творящегося вокруг катаклизма — свирепый рык Валуэра перекрывал свист ветра возле втугую выбранных снастей стоячего такелажа; жёсткие концы рвались из рук, в кровь обдирая непривычные, чересчур мягкие для такой работы ладони московского интеллигента, да гулко хлопало над головой полотнище грота.

— Шкот! Шкот перекинь на другой борт! — заорал Серёга. Казаков очнулся и принялся распускать снасть. Огромный трапецевидный парус вот-вот готов был треснуть по шву под напором шестибалльного ветра. Гик (длинная, толстая жердь, удерживающая нижнюю кромку) едва не выгибалсяь, и теперь требовалось освободить его, дать упереться в ванты, снимая с дерева опасную нагрузку. Валуэр надсадно орал на своём языке, подгоняя зазевавшегося новичка — петлю шкота, как назло, закусило и Казаков, матерясь на чём свет стоит и в кровь сбивая измученные пальцы, высвобождал клятую снасть,

И вдруг всё кончилось — разом, вдруг. Неподатливый шкот петлями обвивал точёные дубовые нагели; бригантина выровнялась и шла теперь на ровном киле; матрос, резво вскарабкавшийся на грот-мачту, ловко притягивалк гафелю смотанный топсель. Ещё двое, разбежавшись по обе стороны от фор-марса, уперлись ногами в ниточки пертов и подбирали полотнище паруса к рею, крепя образовавшиеся складки кусками канатов, пропущенных, на манер завязок, сквозь парусину — как бишь их, риф-сезни? Да наплевать, потом у Серёги можно спросить, если понадобится… Казаков оторвал взгляд от окровавленных, ободранных пальцев и обозрел окружающее пространство.

А посмотреть было на что. Бригантину несло вперёд по прямой, как стрела, морской дороге — не по дороге даже, а по тоннелю, края которого, исчерченные строчками волн и испятнанные пенными барашками, сначала плавно, а потом всё круче и круче загибались вверх. Где-то там, в вышине они сливались с полосами облаков, летящих по вогнутому на манер трубы небосводу. И во всём мире не осталось больше ничего, кроме этой великанской трубы, ряби волн, переходящей в рябь облаков и заунывного свиста в стоячем такелаже «Квадранта».

— Мы на Фарватере! — крикнул прямо в ухо Серёга. Когда он успел подойти, Казаков не заметил. Теперь взгляд его был прикован к ослепительной точке, вспыхнувшей в дальней перспективе тоннеля, там, куда был уставлен бушприт бригантины. самом кончике бушприта. Точка разгоралась, то переливаясь всеми цветами радуги, то производя, подобно маяку, последовательные серии вспышек. Да это же и есть Маяк, сообразил вдруг Казаков — тот самый, Истинный, он же единственный, и прямо не него идёт сейчас «Квадрант»…

Раз поймав точку Маяка глазами, было очень трудно отвести взгляд — да ему и в голову не пришло делать такое. Всем своим существом Казаков стремился навстречу её острым, колючим лучам, а остальное мироздание, включая время (сколько его прошло — секунды, минуты, дни?), потеряло всякое значение — остался только этот неистовый, пронзающий всё существо свет.

Мир снова изменился — и снова вдруг. Вихревые стены вдруг отпрянули в стороны, разошлись гигантским амфитеатром и растаяли, открывая взору простор и изломанную линию недалёкого берега. Ветер как-то сразу стих — теперь он не завывал, а едва слышно посвистывал.

— Готово дело! — заорал Серёга. — Вот он, Зурбаган, гляди, приехали!

Ему ответил заливистый лай — собака Кора выбралась из своего убежища и, запрыгнув на крышу рубки, приветствовала высокое небо с бегущими в невозможной синеве барашками облачков, морской простор, широкая гавань, вся в лоскутках парусов. Лес корабельных мачт у невидимых отсюда пристаней — а за ними проглядывает белый, с черепичными крышами город, удобно устроившийся между двух сползающих к морю горных отрогов.

[1] французскийфразеологизм, по смыслу — «положение обязывает»

III

«Сколько раз я возвращался в Зурбаган — а всё никак не могу привыкнуть. К тому, как расступаются внезапно сотканные из волн, ветра и облаков стены, как распахивается перед бушпритом гавань со стоящей на утёсе величественной башней Истинного маяка. Участок акватории, на котором мы оказываемся всякий раз, специально выделен для таких как мы 'гостей» — здешние правила требуют от любого оказавшегося здесь судна как можно скорее покинуть «зону прибытия» — во избежание столкновения со следующим визитёром. «Зона отбытия» располагается милях в трёх мористее, в сторону островной гряды, запирающей гавань с юго-востока. Там тоже всё строго — коридор, по которому должно двигаться покидающее Зурбаган судно, тоже ограничен бело-красными бакенами, на которых в тёмное время суток зажигают масляные фонари.

Занимается этим особая портовая служба, набранная компания из двух-трёх десятков мальчишек. Они снуют по акватории в гребных лодочках, на корме которых установлены большие решётчатые лампы, подливают масла в бачки бакенов и запаливают по вечерам от этих ламп фитили бакенов. Утром тушить их не надо — порции масла всякий раз рассчитаны так, чтобы лампы гасли, когда солнце разгонит предрассветные сумерки и в «иллюминации» больше не будет необходимости.

Себя это пацаньё называет «фитильщиками» (в отличие от фонарщиков, отвечающих за уличное освещение) и носит как отличительный знак своего «цеха» оранжевые, цвета огня, рубашки, украшенные метровым отрезком бакенного фитиля — широкой, в два пальца, полосой, сплетённой из хлопчатобумажных нитей, которую они повязывали на плечо на манер аксельбанта. Когда я, в самый первый свой визит в Зурбаган, впервые увидел «фитильщиков» — то сразу вспомнил и форму барабанщиков свердловского отряда «Каравелла», и мальчишек-факельщиков из «Ночи большого прилива». В «той, другой» жизни я немало пообщался со студентами, ведущими разновозрастные ребячьи отряды, даже походил с ними под парусами — а у этой братии книги Крапивина были, считайте, настольными.

Но сейчас в огнях не было необходимости. Судя по часам в капитанской каюте, постоянно выставленным по зурбаганскому времени, день едва перевалил за два часа пополудни. Мастер Валу привычно вывел «Квадрант» из «зоны прибытия» и повернул в сторону прохода в брекватере — узком, насыпанном из булыжников, моле, защищающем внутренний рейд. У прохода чернел громоздкий утюг броненосца «Хассавер», флагманский броненосец Гросс-адмирала Брена ван Кишлерра. Сам адмирал тоже на борту — вон, под гафелем полощется на ветру его личный вымпел. Броненосец тяжко лежит на поверхности воды — высоченные борта сильно завалены внутрь, массивные орудийные барбеты далеко выступают по углам бронированного каземата, на несуразно длинном таране устроило посиделки семейство крупных серых чаек. Три мачты, несущие полное парусное вооружение, низкие мостики, зачехлённые револьверные пушки на палубе, единственная низкая, широкая, сильно сплющенная по бокам труба — обликом своим «Хассавер» напоминал рангоутные французские броненосцы конца девятнадцатого века, вроде «Кольбера» или «Редутабля». Я не раз давал себе слово выяснить — а не они ли и послужили прототипами для флагмана ван Кишлерра — но всякий раз благополучно забывал.

Вот и сейчас меня интересовал не столько броненосец, а совсем другой корабль, мореходная канонерская лодка «Гель-Гью», на которой несёт службу родная племянница адмирала Зирта Кишлерр — особа взбалмошная и успевшая доставить мне некоторое количество проблем. Но, сколько я ни шарил по внутреннему рейду линзами сорокакратного бинокль (японского, дорогущего, с азотным наполнением, приобретённого в Москве, во время недавнего визита) — канонерки обнаружить так и не смог. Пётр, кстати, тоже присоединился ко мне — состроил каменную физиономию (гляди ты, не разучился за тридцать-то лет!), извлёк из футляра подзорную трубу, раздвинул — и теперь изображает из себя капитана Блада, хотя, как по мне, более смахивает на Паганеля…

Похоже, «Гель-гью» в Зурбагане нет. Может, повезло, и сейчас она вместе с упомянутой особой отправилась в дальний океанский поход? Возможно, несёт стационерную службу где-нибудь в Лиссе, в Дагоне, а то и ещё лучше — в одном из тех «Внешних Миров», где у Зурбагана имеются постоянные торговые представительства… Увы, надежды на это мало — канонерка приписана к флотилии, охраняющей Маячную Гавань, и вряд ли могла надолго оставить свой пост. А ведь хорошо было бы! Сейчас мне — нам, если уж на то пошло! — совершенно ни к чему дополнительные сложности, которые так и вьются вокруг этой бедовой девицы…'

— Мало? — сочувственно осведомился Сергей.

Друг был прав. Поданную им фляжку — маленькую, плоскую, оловянную, такую, чтобы с лёгкостью умещалась в заднем кармане брюк — хватило лишь на два глотка, да и те чересчур уж скромные.

— А тебе на моём месте хватило бы? — огрызнулся Казаков.- Говорил же ещё в Петрозаводске: давай водкой затаримся на дорогу! А ты заладил: там возьмём, да там возьмём… Ну и где здесь её брать?

Спутник ухмыльнулся.

— Вообще-то отсюда до «Белого Дельфина» минут десять ходу, а то и меньше. Белый Дельфин' — это таверна такая…

— Помню, ты говорил…- Казаков потряс над открытым ртом фляжкой. — Пусто, чёрт… — Кажется, там ещё Александра Грина кто-то вспомнил?

— Да, сама хозяйка таверны, тётушка Гвинкль и вспомнила. Знаешь, какой грог она варит? Закачаешься…

Казаков вернул фляжку владельцу и некоторое время смотрел по сторонам. Сергей не прерывал процесс — понимал, что сейчас старому другу надо как-то устаканить творящийся в голове кавардак.

А посмотреть тут было на что. Гавань, вернее, её внутренний рейд, отгороженный от большой воды брекватером, более-менее соответствовал описанию, данному Грином –восхитительно грязна, пыльна и пестра; в полукруге остроконечных черепичных крыш и набережной теснилась плавучая, над раскаленными палубами, заросль мачт; гигантскими пузырями хлопали, набирая ветер, паруса; змеились вымпелы.

Вдоль пирса, на котором друзья устроились вместе с выгруженным с «Квадранта» багажом, стояли десятки кораблей — шхун, барков, пароходов, каких-то и незнакомых посудин с двуногими мачтами, многоярусными надстройками и рядами вёсельных ортов над самой водой. По тянущейся вдоль пристаней улице сновали гружёные повозки, бегали грузчики с тележками и ручной кладью. Прохаживалась туда-сюда пёстрая публика, от оборванных матросов до прилично одетых горожан обоего пола, выстроился ряд домишек. Их узкие, двух- реже трёхэтажные фасады смыкались, не оставляя между домами ни малейшей щёлочки, трубы на остроконечных крышах дымили почти вровень с марсами стоящих у пристани кораблей.

Казаков помолчал, прислушиваясь к своим ощущениям, и помотал головой.

— Грог, говоришь? Нет, это мимо. Сейчас бы чего покрепче, а местный колорит оставим на завтра.

«На завтра» — в этом и заключалось сейчас то, что не давало ему покоя. Оказаться в чужом городе или в чужой стране — подобным москвича, выходца из 2024-го года удивить трудно — но сейчас-то он в самом настоящем другом мире! И то, что он выглядит местами знакомым, местами же чужим, загадочным, никак не добавляло Казакову душевого спокойствия. Легко сказать — «оставим на завтра»… а что будет, завтра-то? Конечно, именно водка (ну, или любой достаточно крепкий горячительный напиток) была в такой ситуации жизненной необходимостью.

— Тогда ром. — предложил Сергей, уловивший смысл душевных терзаний спутника. — Чёрный, не хуже ямайского — шестьдесят оборотов гарантировано!

— Другое дело! — Казаков оживился. — Ром подойдёт. Только вот это… — он с отвращением поддал ногой чемодан, — с собой тащить прикажешь? Ещё и сопрут, знаю я эти таверны…

— Зачем? — удивился Сергей. — Попросим мастера Валу отправить багаж ко мне на Смородиновый, а сами — к тётушке Гвинкль.

— Ну, как скажешь. — Казаков стёр с пластикового бока чемодана след подошвы.– Договаривайся тогда и пошли, покая тут совсем крышей не поехал…

Он дождался, пока Сергей обменяется несколькими фразами с капитаном «Квадранта» (разговор шёл на местном языке, но по жестикуляции набежавшего рыжего боцмана Казаков догадался, что речь идёт об их багаже), поднялся, кряхтя, с монументального чугунного кнехта, вкопанного в землю у края пристани, и вслед за спутником пошёл вдоль по улицы. Она носила оригинальное название «Припортовая», и Казакову приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не вляпаться в следы жизнедеятельности местного общественного и грузового транспорта. Раза два он едва не полетел с ног — булыжники, которыми была вымощена улица, были округлыми, выпуклыми, разного размера, отчего каждый шаг приходилось рассчитывать, чтобы не споткнуться самым унизительным образом. Передвигаться непринуждённо по таким мостовым — это особое искусство, к которому Казаков в последний раз прибегал в начале нулевых, в Риге — или там камень был всё-таки тёсаный?

— Может, подыщем тебе трость? — предложил Сергей. — Такую, знаешь, чёрного дерева, с костяной рукояткой. Есть тут подходящая лавочка — там и трости с клинком имеются, и даже с фляжкой в шафте!

— Где-где? — не понял Казаков.

— В шафте. Это так палка у трости называется. Её делают полой, а внутри — либо шпажный клинок, либо фляга, либо ружейный ствол, однозарядный. Что захочешь, то и сделают, здесь это не проблема.

— Обойдусь как-нибудь. — буркнул, подумав, Казаков. — Я что, по-твоему, инвалид? Просто непривычно, вот и спотыкаюсь.

— Да причём тут — инвалид, не инвалид? — искренне удивился спутник. — Здесь вообще в обычае ходить с тростями. И, кстати, шляпу носить тоже придётся, если не хочешь выглядеть прислугой или городским оборванцем!

Казаков огляделся. Действительно, попадавшиеся навстречу мужчины — из тех, что посолиднее, немолодого возраста — были все до одного с двумя упомянутыми аксессуарами.

— Ну, надо, так надо. — ответил он. — Я что, спорю? Только сначала заглянем в этот твой «Белый Дельфин». Соловья баснями не кормят — помнишь такую присказку?

— И не поят тоже! — весело отозвался Сергей. — Так мы уже пришли, неужели не видишь?

И показал на деревянную, ярко раскрашенную вывеску, изображающую белого дельфина на фоне аквамаринового моря. Дельфин озорно ухмылялся и махал плавником, завывая клиентов в полуподвал, где и располагалось заведение. В левом плавнике он сжимал здоровенную кружку с пышной шапкой пивной пены.

— Деньги-то у тебя есть? — осведомился Казаков. — На халяву тут вряд ли нальют…

— Есть, а как же! — Сергей продемонстрировал собеседнику небольшой, многозначительно звякнувший мешочек. — Только, уж прости, карточки здесь не принимают, да и купюры тоже не в ходу. Платить будем по старинке, звонкой монетой.

Казаков вздохнул и принялся спускаться по стёртым каменным ступенькам.

Когда они выбрались, наконец, из «Белого Дельфина» — если верить настенным часам, проведя в заведении не меньше трёх часов, — Казаков уже иначе смотрел на происходящее вокруг. Дело, наверное, было в самой таверне, в её в обстановке, напоминавшей интерьер ресторанчиков, оформленных в смешанном стиле одесского «Гамбринуса» и «моряцких» забегаловок где-нибудь на набережной Сочи. Сколоченные из цельных дубовых досок столы и скамьи; кружки, глиняные, оловянные, стеклянные, которые шустрые мальчишки в белых фартуках наполняли по первому знакуэлем, сидром или рубиново-красным вином. Монументальный, занимающий половину стены очаг, где на жаровнях и в глиняных горшочках жарились, запекались, тушились на угольях разнообразные деликатесы, по большей части морского происхождения. Сваленные в углу огромные корзины, из которых капала на дощатый пол вода и свисали пучки влажных водорослей, ясно свидетельствуя, что рыбы, креветки и прочие морские гады изъяты из естественной среды обитания не далее, как сегодня утром. Закопченные толстенные балки под потолком походили на бимсы, поддерживающие палубы старинного парусника — а может и не старинного вовсе, а одного из тех, мимо которого они недавно прошли. С балок свисали рыболовные сети, оплетённые канатами стеклянные шары-поплавки и чадящие масляные светильники' — от них потолок местами стал бархатно-чёрным.

Явившаяся на зов хозяйка заведения предложила принести раздвижную ширму, чтобы гостям (Казаков машинально отметил, что его спутника в заведении, похоже, неплохо знают) не мешали прочие посетители. Они были под стать антуражу: не курортники, с любопытством пялящиеся на экзотику, не наскоро перекусывающий офисный планктон — рыбаки, матросы, молодые люди в форме с якорьками и золочёными шевронами, горожане, рассматривающие за чашечкой кофе газеты, все сплошь на незнакомых языках…

От ширмы друзья отказались — народу в заведении было немного, говорили посетители тихо, кружками по столам не стучали. Время шумного застолья, как пояснил Сергей, настанет позже, с закатом солнца — тогда на низком подиуме возле очага появится скрипач, смахивающий на чернявого одесского грека, как их описывал Куприн.

На стенах заведения, так же густо закопченных чадом масляных ламп, дымом из трубок и очага, висели морские пейзажи. А на самом месте Казаков заметил портрет мужчины в капитанской фуражке, с длинным, лошадиным лицом — после недолгого колебания он опознал в нём Александра Грина.

Меню «Белого дельфина» тоже не преподнесло особых сюрпризов. Тётушка Гвинкль (она сама взялась их обслуживать, подтверждая догадку Казакова) выставила на стол большое деревянное блюдо, полное жареной рыбы вроде черноморской барабульки, и второе такое же, но с овощным рагу. Всё это великолепие гармонично дополняли глиняные кружки «капитанского» эля ёмкостью, как тут же объяснил Серёга, в пинту. Под жареную рыбу и рагу они не заметили, как употребили по три, не меньше таких пинт — эль, содержащийся в них был обильно сдобрен корицей и имбирём. И когда Сергей потребовал, наконец, рома — Казаков отнёсся к этому без прежнего энтузиазма. Но — покорно подставил свою стопку, толстого, мутно-зелёного стекла, очень тяжёлую.

Ром оказался хорош — ароматный чрезвычайно крепкий. К нему полагался большой оловянный кофейник с чёрным обжигающим кофе и ещё одно блюдо, заполненное блюдо чем-то, напоминающим восточные сладости — во всяком случае, коричневые, густо посыпанные корицей ломтики пахлавы Казаков опознал вполне уверенно.

Это всё футуршок, упрямо повторял Казаков, шагая по мостовой. И даже не «футур…» — ведь оказался он не в будущем, а… тьфу, даже термина подходящего не подобрать!. Конечно, попаданческая литература подбрасывала порой и не такие сюжеты — но кто, скажите на милость, воспринимал их всерьёз? Они проходили по той же категории вероятности что маги, эльфы и прочие Белые Ходоки, которых наплодили авторы, работающие в жанре фэнтези. Почитать — можно; помечтать, пофантазировать — да сколько угодно; поиграть, неважно, на компе ли, в полевой ли ролёвке — с полным вашим удовольствием, если найдётся достаточное количество подвинутых на той же теме. А вот вообразить себе реализацию подобного сценария — нет, не получалось. Всё сводилось к железобетонному «этого не может быть, потому что не может быть никогда» — и неважно, идёт ли речь о маге с Кольцом Всевластья, или о пожилом неудачнике, очнувшемся внезапно в теле самого себя, но пятнадцатилетнего. Этот изначальный посыл априори нёс могучий заряд нереальности, перечеркивающий сколько-нибудь рациональное отношение к сюжету. Оставалась, правда, лазейка в виде альтернативной истории, сакраментального «а что было бы, если?..» — но это уже на любителя. К числу которых Казаков тоже относился — правда, в разумных пределах. Без фанатизма.

Но сейчас-то речь не о вероятностях и не о реализуемости той или иной фантазии — нет, тут всё по-настоящему! И даже объяснение происходящему имеется, и вполне… если не логичное, то последовательное. Чем, в конце концов, Фарватеры и Маяки хуже Звёздных Врат, тахионно упакованных червоточин, или, скажем, сигма-деритринитации? Да ничем, те же уши, только в профиль. Вот и футуршока, обещанного авторами попаданческих и иных-прочих книжек не случилось… то есть, он случился, но в каком-то странном, урезанном виде — за что отдельное спасибо таверне «Белый дельфин», её посетителям, гостеприимной хозяйке. А так же Серёге Баранцеву который вместо того, чтобы провести его по улицам Зурбагана, где чужеродность, «инакость» выглядывает из каждой подворотни, переплетаясь с чем-то знакомым чуть ли не с детства — взял, да и затащил спутника в питейное заведение, где дал прийти в себя и осознать произошедшее в более-менее привычной обстановке. Ну а дальше сделал своё дело чёрный покетский ром, который до некоторой степени примирил Казакова с тем, что с ним произошло. Улица Полнолуния, по которой они шагали, теперь казалась ему знакомой, даже до некоторой степени родной — и фонарщики с их лесенками, и совершенно парижские фиакры, словно сошедшие с полотен импрессионистов, и даже вывески на незнакомом языке. Сергей на ходу изображал из себя гида: вот это оружейный магазинчик, лучший в Зурбагане; дальше, в половине квартала — поворот в Переулок Пересмешника (в его глубине Казаков разглядел загадочный зеленоватый свет) а в этом домике (два этажа, два окошка по фасаду и острая, вытянутая вверх крыша) лавка менялы… Ещё через три дома держит ателье очень приличный портной,имей в виду, может пригодиться…

Через два квартала они свернули с улицы Полнолуния и некоторое время поднимались по крутым переулкам в гору, на террасы Верхнего Города. После нескольких хаотических поворотов (в какой-то момент Казакову показалось, что они пересекают улочку, по которой только что прошли), Сергей остановился перед ажурной оградой крохотного палисадника.

— Смородиновый переулок, дом четыре. — сказал он, распахивая перед спутником низкую, едва по пояс, калитку. — Хозяйку зовут матушка Спуль, постарайся произвести на неё хорошее впечатление. Нам здесь жить, имей в виду…

Дожив до сорока лет, Казаков не раз мечтал о таком вот жилье — в стиле квартиры Шерлока Холмса на Бейкер-стрит из известного советского сериала. И чтобы непременно с эдакой миссис Хадсон — её здесь заменяла матушка Спуль, действительно очень напоминающая Рину Зелёную в роли миссис Хадсон. Сергей шёпотом сообщил спутнику, что хозяйка дома была вдовой капитана дальнего, отчего Казаков проникся к ней небывалым уважением.

Любопытно, что всякий раз, когда он представлял себе эту гипотетическую квартиру — то место «доктора Ватсона» всегда занимал именно Сергей Баранцев. К тому времени он уже около десяти лет числился пропавшим без вести, так что можно было давать волю воображению, лепя из потерянного друга подходящий образ. И вот, на тебе: и Серёга здесь, и дом в точности (ну хорошо, почти в точности) такой, как грезился ему в Москве…

Посланец мастера Валу, доставивший багаж, передал домохозяйке записку с предупреждением о новом постояльце — так что, когда они добрались-таки до Смородинового переулка, всё было приготовлено к его, Казакова, заселению. Пунш, который матушка Спуль поставила на столик в их гостиной оказался выше всяких похвал (тёмное крепкое пиво, лимонный сок, сахар, пряности, имбирь)… застеленные постели ждут в спальнях — отдельных, каждая с небольшим камином и мансардным окошком, из которого открывается недурной вид на Нижний Город, горный отрог и гавань. Друзья устроились в креслах перед камином в общей гостиной, и предались неспешной беседе. Спасть удивительным образом расхотелось, а вот поговорить было о чём.

— С чего ты так задёргался, когда увидел ту девицу? — лениво осведомился Казаков. Речь шла о Зирте Кирштайн, явившейся в «Белый Дельфин» в компании курсантов Морского лицея, среди которых она выделялась новенькими мичманскими нашивками.