Уиронда. Другая темнота

– Боже, боже мой! – сказал я или подумал, что говорю. Из вены, куда еще несколько минут назад была вставлена капельница, текла струйка крови. Под белой прозрачной тканью халата виднелись линии ее тела, которое даже сейчас оставалось гибким и притягательным.

– Эмма Эмма Эмма!

Я плохо помню, что было дальше. Кажется, медсестры помогли нам подняться, отвели в палату 67 и позаботились об Эмме.

Удивительно, как быстро темнота может превратиться в простое воспоминание.

Ночь. В ночи.

Эмма пришла в сознание, несмотря на все прогнозы врачей. Но ночь для нее еще не закончилась.

Отек надавил на какие-то зоны мозга, вроде бы на центр зрения. Точно не могу сказать. Эмма ничего не видела. И не очень четко произносила слова.

Она прожила еще полтора месяца.

Я успел сказать ей то, чего никогда не говорил. О том дне, когда она играла в петанк, а черный свитер развевался вокруг ее талии, как маленький торнадо. Она была такая трогательная, и этот образ отпечатался у меня в памяти ярче всех остальных. Она улыбнулась

Я сказал ей, что люблю ее. Я говорил это и раньше, но в тот раз признание получилось особенным, потому что при прощании все наши чувства обостряются до предела.

Она умерла через несколько дней, утром. Когда взошло странное оранжевое солнце.

Все могло сложиться иначе, я повторяю себе это каждый день. Все должно было сложиться иначе.

Но иногда говорю, – наверное, хорошо, что все так получилось.

Мне сразу становится стыдно за эти слова, и я начинаю плакать, проклиная себя. Тогда я выхожу на балкон, закуриваю сигарету и надеюсь, что наступит новая ночь в ночи, чтобы понять, как жить дальше.

Иногда мне вспоминается тот день, когда отключили свет.

Та медсестра – высокая, нескладная, нереальная.

Никто в отделении ее никогда не видел.

Может быть, и я тоже.

Ньямби (Переход)

– Просто это несправедливо! Так не должно быть! Наши мужчины, итальянцы, надрываются, чтобы прокормить свои семьи, чтобы свести концы с концами, а эти приезжают сюда и… – оратор возмущенно выдохнул в микрофон, а потом ткнул пальцем в сторону обшарпанных стен старого отеля «Жаворонок».

Стоявшие рядом с ним люди размахивали флагами и смотрели на окружающих, как на врагов.

У некоторых – бритые головы, на шеях повязаны шарфы «Дома Паунда»[2].

Были здесь и журналисты, и несколько полицейских.

Из окон заброшенной гостиницы на улицу с опаской выглядывали темнокожие парни, чьи лица при дневном свете казались графитовыми масками.

Все довольно мирно. Пока мирно.

Этторе Рачити отдалил микрофон от мужчины, у которого брал интервью, и посмотрел на небо Лампедузы. Лазурное, ненастоящее, как на обработанной фотографии, оно лежало на черепице гостиницы, подчеркивая ее жалкий вид: плющ, обвивающий покосившееся крыльцо, декор в стиле либерти, облезлые, ухмыляющиеся лица старых лепных украшений, красная ржавчина на перилах, полусгнившие ставни. Во дворе – кучи видавших виды кресел, матрасов и сушилок с сильно заношенной одеждой.

Этторе посмотрел на красный огонек камеры. Надеялся, что выглядит нормально – волосы, выражение лица, одежда. Оператор Джанни поднял большой палец кверху, другой рукой удерживая Panasonic HXV.

Жарища. Асфальт нагрелся и начал вонять. Этторе Рачити очень хотелось, чтобы интервью побыстрее закончилось. Это был уже пятый дубль. А все из-за того, что Иван Поретти, член городского совета Турина, представитель Лиги Севера[3] и лидер движения «Остановим вторжение», не мог и трех слов сказать, не вставляя выражений, которые были слишком крепкими даже для зрителей канала Rete Padania. Поретти прославился своими, мягко говоря, радикальным взглядами. Этторе хорошо его знал. Они встречались на ужинах пару раз, но это было в тот период жизни, вспоминать о котором Этторе не любил.

– Синьор Поретти, – произнес он как можно более нейтральным тоном, – вы, как и другие представители Лиги Севера и движения «Остановим вторжение», вместе с простыми людьми приехали в Лампедузу из Турина, чтобы выразить возмущение фактом проживания здесь примерно тридцати мигрантов. Что вы требуете?

Поретти поскреб щеку, на которой остались следы подростковых прыщей. Он был мокрый, как мышь. Этторе едва сдержался, чтобы не ухмыльнуться: если Поретти не перестанет пить столько граппы и перехватывать на ходу что попало вместо нормальной еды, ему совсем скоро светит инфаркт. Из-за чего он, Этторе, уж конечно не будет убиваться.

– Мы требуем, чтобы их отправили обратно! – заорал Поретти, брызгая на микрофон слюной. Послышались одобрительные возгласы. Крики чаек. И несмолкаемое бормотание моря, вечная мелодия острова – песнь о надеждах и потерях.

Этторе кивнул Ивану, чтобы тот продолжал.

– Правительству наплевать! Несколько лет назад они сделали из заброшенной гостиницы центр приема этих… этих животных, и теперь это их территория! Они захватили здание, сейчас их никто не проверяет. Они высаживаются с лодок или сбегают из центров приема беженцев, укрываются здесь, а стоит им немного очухаться, как они уже норовят слинять в Турин, Милан, Рим или какой-нибудь другой город. Даже не сомневаюсь, что среди этих зверей есть террористы и сторонники радикальных группировок, эти обез…

– Синьор Поретти, прошу вас выражаться корректно.

– Да, обезьяны, как их еще назвать?! – огрызнулся Поретти, выпучив глаза и не обращая внимания на просьбу журналиста. Этторе чувствовал угрызения совести при мысли о том, что всего три года назад он сам думал примерно так же, хотя его взгляды и не были столь радикальными.

Но это было раньше.

До того, как он увидел последствия кораблекрушения у берегов Лампедузы в 2013 году. До того, как увидел трупы, выловленные из моря, – распухшие, серые, как брюхо рыбы, те самые трупы, которые время от времени навещали его во сне.

Некоторые вещи меняют точку зрения.

Некоторые вещи и есть точка зрения.

– Власти обещали разобраться, и что они сделали? – спросил Поретти, с возмущенным видом глядя в камеру. Может, до сердечного приступа ему даже ближе, чем Этторе показалось сначала. – Ничего! Кроме нас всем плевать, но людям надоело все это терпеть, и мы приехали сюда, чтобы открыто заявить о проблеме! Никто не знает, что происходит здесь на самом деле… Почему бы вам, журналистам, не сходить туда, чтобы все увидеть своими глазами?! Но нет, вы же болтаете только о том, о чем хотите! Сборище бездельников!

– Стоп! Стоп! Стоп! – наконец не выдержал Этторе, с досадой махнув рукой и отступив в сторону. Оператор выключил камеру и, хмыкнув, опустил ее.

– Боишься, что я скажу правду, а, Рачити? – рявкнул Поретти под одобрительные крики своей банды. – Боишься меня, ведь ты больше не на нашей стороне, ты теперь заодно с этими черномазыми, да? Я понял тебя, Иуда, ублюдок. Такие, как ты, хуже всего, – перебежчики, трусы. Это из-за вас Италия в такой жопе, из-за вас!

Этторе сжал кулаки, ногти впились в ладони, пот заливал лоб. Он едва смог удержаться, чтобы не расквасить этому придурку нос.

Подбежавший Джанни осторожно взял его за локоть.

– Не связывайся с ним, не связывайся, он кретин. Сейчас поужинаем, поспим, а утром сделаем монтаж и уедем отсюда…

Идя с оператором к фургону Tele Nove, Этторе немного успокоился. Краем глаза увидел, как двое мужчин показывают живущим в гостинице беженцам средний палец.

– Надо было набить ему морду, Джанни, – процедил сквозь зубы Этторе, когда они сели в машину. Сунул сигарету в рот, уставился на бушующее море.

– Да брось ты, это того не стоило.

– Еще как стоило. Заодно и сам лишний раз вспомнил бы урок, который получил три года назад.

Этторе молча откинулся на спинку сиденья, выдувая завитки дыма на лобовое стекло. Включил магнитолу. Послышались грустные пассажи саксофона – именно то, что сейчас нужно. Он смотрел, как чайка летит в синеве, а потом бросается в волны за добычей. Как маяк капо Грекале парит на фоне ясного неба, взмывая вверх над плоской гладью моря. Как вереницы белых облаков, напоминающих спины огромных морских существ, которые хотят заглянуть в мир людей, появляются и исчезают на горизонте, там, где море встречается с небом.

Здесь красиво. И, кажется, так спокойно. Будто ничего не происходит. А внизу… Там, внизу… – подумал Этторе, и в следующую секунду слишком знакомые образы возникли перед глазами.

Он назвал этот образ «Кораблем утопленников», словно это настоящая картина, кистью автора которой водила дьявольская рука, словно это чудовищный кадр из сюрреалистического фильма. Он поселился в его снах с того проклятого дня три года назад, когда Этторе сел на корабль береговой охраны, чтобы снять репортаж о самой масштабной трагедии с иммигрантами в Средиземном море.

– Езжай туда и покажи всем, что будет, если Италия не закроет границы для беженцев, – сказал ему главный редактор Rete Padania, а потом подмигнул и добавил. – Эти дикари приезжают, чтобы отобрать у нас работу – и вот какой конец их ждет: буль-буль-буль, и они уже плавают с рыбками.

Этторе не возражал – это был хороший шанс продвинуться по карьерной лестнице, вероятно, шанс всей жизни, возможность громко заявить о себе и стать известным. Но если бы он мог отмотать время назад, то наотрез отказался бы от командировки в Лампедузу.

Однако Этторе поехал. Сделай хороший репортаж, сказал он себе, расскажи о работе волонтеров, о том, что необходимо остановить лодки, отплывающие из Северной Африки, добавь пару провокационных идей, не совпадающих с мнением большинства, – и начальство будет довольно, и ты – молодец.

Какая чушь.

Отплывшее из Ливии рыболовецкое судно затонуло 3 октября 2013 года, став подводным мавзолеем для 366 человек – в основном из Эритреи и Уганды. Береговая охрана начала спасательную операцию в ту же ночь, но «большая рыбалка», как кто-то ее назвал, затянулась на несколько дней.

Шестого октября, когда в свинцовом небе появились просветы, сделав его похожим на плохо вытертую грифельную доску, Этторе стал свидетелем того, как спасатели обнаружили тело женщины.

– Черт, и трех дней не прошло – а посмотри, что с ней сделала вода… – прошептал ему один из моряков, когда его товарищи подняли на борт тело. В блестящих глазах парня отражались пепельные волны. – Ты только посмотри, что сделали рыбы. Бедные люди.

Его тогдашний оператор украсил палубу полупереваренной колбасой и картошкой. Чуть позже Этторе сделал то же самое, но успел на автомате перегнуться за борт.

Этот запах.

К вони от трупа примешивалось что-то менее ощутимое и более пугающее. Запах неутомимого моря, запах соли, обжигающей ткани.

Этторе набрался смелости – ему хотелось самому посмотреть на тело, останки притягивали, как магнит, – стер с губ капли рвоты и подошел к морякам, перекладывающим труп в мешок с номером для опознания. Вот она, жизнь, от которой осталась лишь табличка с номером, а вскоре не останется ничего, кроме безымянной могилы, над которой никто не будет плакать.

Тело закрывала серая пленка. Лицо, когда-то, возможно, красивое, с тонкими чертами, раздулось и посинело, глаза впали, а волосы походили на клубки гнилых водорослей, – зрелище не из приятных.

И еще эта дряблость. Труп чем-то напоминал медузу, и Этторе не мог поверить, что когда-то эти пальцы, толстые, как сосиски, сжимали чью-нибудь руку или гладили чье-то лицо, а рот, на котором не было губ, когда-то улыбался. Черт подери, неужели это распухшее от воды тело и разбитые мечты всего пару дней назад были человеком?

На следующий день они подняли из воды троих мужчин и двух детей.

Дети.

Дети напоминали кукол.

Как их крутили волны, как они кружились в водоворотах прибоя, как…

* * *

– Эй?! Этторе! – голос Джанни словно за волосы втащил Этторе в настоящее, которое, однако, было не более обнадеживающим, чем мир воспоминаний. С каждым днем все больше иммигрантов пытались добраться до берегов Италии, и на границах толпы отчаявшихся прорывались через кордоны и чуть ли не устраивали баррикады… – Эй? Все в порядке? Ты как будто отключился.

– Да, да, в порядке, извини.

– О чем думал?

– О монтаже, – соврал Этторе. Потом уселся поудобнее и добавил. – Знаешь… это все так нелепо. Идиотизм какой-то. Видел глаза Поретти и его дружков? Сколько в них ненависти? А от того, что я когда-то был таким, не легче…

– К счастью, человек может изменить точку зрения, Этторе. Ты оставил это дерьмо позади… Думаю, тебе не стоит приезжать сюда после того, что ты видел в 2013-м. Брось это все. Займись чем-нибудь другим.

– Я приезжаю сюда по своей инициативе, Джанни, ты же знаешь, мы уже говорили об этом. Почему-то я чувствую себя в долгу перед этими людьми. Перед умершими.

– Знаю, но…

Вдруг в окно машины постучали, и Этторе от неожиданности вздрогнул. Обернувшись, увидел лицо иммигранта – острые, как черные клинья, скулы, боксерский нос над бледными, мясистыми, обветренными губами. Белки глаз лимонно-желтого оттенка, на шее – глубокие шрамы, напоминающие о том, что война и голод всегда оставляют свои следы. Но эти раны ничто по сравнению со страхом, который заставляет людей пускаться в опасное плавание, давая им шанс на спасение только после перехода через неизвестное.

Постучавший улыбнулся, обнажив идеально ровные белые зубы. Помотал головой и поднял руку, прося опустить стекло.

– Привет, друг, вы быть журналисты, да? – спросил он низким голосом на ломаном итальянском. Схватившие дверь руки были большими, кожа на ладонях потрескалась.

– Да, журналисты.

– И на сегодня мы закончили, – объяснил Этторе. – Ты живешь в бывшем отеле? Откуда ты приехал?

– Уганда, – ответил незнакомец. По глазам пробежала тень. – Да, сейчас мы жить в гостинице с другими, уехать из Ливии и приехать месяц назад, но пока плыть, мы утонуть, мы спать рядом, а потом большая волна нас вниз, понял, большая волна? – он сделал жест рукой, изображая большую волну, а потом тонущий корабль. – Почти все умереть, я чудо не умереть… мой брат тонуть, мой младший брат Патрик, – он не смог закончить фразу.

Этторе вытащил еще одну сигарету из пачки и сказал Джанни:

– Это, наверное, один из спасшихся при кораблекрушении месяц назад. Помнишь, маленькое рыболовецкое суденышко, примерно человек тридцать, в основном женщины и дети. Оно было битком набито, начался шторм, ну они и черпанули воду бортом… Не помню, сколько человек утонуло, но большинство… Почти все дети. Они спали. Многие тела не нашли…

Предвечернее солнце раскрасило море серебром, от мерцания которого было больно глазам. Еще пара часов, и рябь станет малиновой.

– Да, плохо, почти все мертвые, да, мертвые мертвые, в воде, мой младший брат Патрик, семь лет, он и другие дети, даже не заметить, они спали, мертвые, – на одной ноте пробормотал он. Потом провел руками по лицу и сунул голову в кабину.

– Ты сбежал из центра приема беженцев, да?

Парень не ответил. А потом, тихо, будто делился большим секретом, сказал:

– Меня звать Айеби, для вас клюзив есть, Айеби иметь большой клюзив для вашего канал. Вы дать мне немного денег, вы помочь мне – и я помочь вам показать клюзив, хорошо?

– Клюзив значит эксклюзив?

– Да, клюзив! О, очень большой, вы сегодня вечером идти со мной в отель, когда те уйдут, я вас пустить. Я показать вам большой клюзив. Самый большой, увидеть ньямби, который…

– Подожди, Айеби, успокойся… Ты должен объяснить нам, о чем говоришь. Хорошо? Ты понял? – перебил его Джанни. – Что еще за джамби?

– Не джамби, – поправил Айеби и повторил загадочное слово, вставив кончик языка между резцами. – Ньямби. Ньямби. Странная вещь, босс, ее сложно объяснить, нужно видеть, иначе ты мне не поверить! И можете поговорить с другими, записать интервью. Так вы идти?

– Нет, Айеби, вряд ли мы придем, у нас есть работа, а завтра мы уезжаем. Но главный здесь он. Этторе, что скажешь?

Тот жадно затянулся и немного подумал.

– Ну, сегодня мы почти ничего дельного не сняли. Да и потом, – ухмыльнулся он, – может, подвернется что-нибудь стоящее, и нам удастся сбить спесь с этого придурка Поретти. Сделаем репортаж об условиях, в которых они живут. И, может, клюзив тоже получится, кто знает. Нам нечего терять.

– Да, босс, верно! – воскликнул Айеби, поднимая руки к небу. – Дай пять!

Этторе хлопнул его по руке и искренне рассмеялся впервые с тех пор, как приехал на Сицилию.

– Ты ему доверяешь? – вполголоса шепнул Джанни. Угандиец тем временем принялся неуклюже танцевать на месте, как колдун в помятом костюме и кроксах. – Может, он просто хочет развести нас на деньги? И потом, кто знает, что у них там творится…