Прусское наследство

Алексей пожал плечами, как бы показывая, что достиг всего, что хотел, и теперь нет нужды воевать за чьи-то интересы, свое бы уберечь в целости. И это было разумно — никогда не следует показывать, что ты в чем-то заинтересован, особенно в беседе с таким прохиндеем, как барон Герц, умным и циничным, зачастившим в Москву за последние полгода.

— Ваше царское величество полностью правы, но и Выборг никогда не принадлежал русским правителям, даже новгородцы никогда на него свою власть не распространяли, хотя и вели в старину за него тяжбы и войны. Но ни разу так и не смогли взять, лишь восемь лет тому назад крепостью овладел нынешний ливонский король.

Алексей мысленно хмыкнул — как он и ожидал, шведы выдвинули притязания, видимо, отчаянно желают пересмотреть итоги мира. Потеря Выборга все же болезненна для самолюбия. Вот только давать сатисфакцию он сейчас не желал, к тому же пока не озвучили прямую угрозу.

Так, просьбишку озвучили, и то крайне аккуратно. А потому торг более чем уместен, если предложат взамен интересный и привлекательный вариант. Вот тогда и начнется местный политик, по ходу самой игры станет ясно, какие могут быть не только приобретения, но и возможные потери. А куда без последних, особенно на войне — счастье на ней переменчиво.

— Да это так, но должны быть веские соображения, чтобы мы могли отказаться от владения Выборгом. И более чем достойная компенсация за его возвращение под власть шведской короны. А также гарантии, что крепость и город никогда не будут превращены в форпост для войны с нами.

— О, ваше царское величество — ни мой монарх, ни ливонский король не собираются воевать с вами в будущем. Более того, они не хотели бы, что бы их преемники пошли на такое безрассудство, когда есть возможность раз и навсегда прекратить раздоры между нашими державами. А такое возможно, после отказа от территориальных претензий и достойной компенсации всех заинтересованных сторон, что создадут могущественный альянс.

Алексей задумчиво посмотрел на барона — сказано было достаточно, чтобы понять, что удовлетворение всех заинтересованных сторон может пойти исключительно за чужой счет. Пруссия стала первой, а теперь наступит черед Речи Посполитой. А как иначе — дать компенсацию за Выборг можно только белорусскими и украинскими землями, что сейчас под властью польской шляхты находятся. Так что теперь нужно определить, верна ли тут его мысль, и подтолкнуть советника к полной откровенности.

— Знаете, барон, так не бывает, чтобы овцы были целы, и волки сыты. Если, конечно, «серые» не пустят себе на обед пастуха.

Алексей усмехнулся, давая понять, что его слова следует понимать исключительно как шутку, но судя по тому, как вначале напрягся барон, а потом расплылся в улыбке, понял, что угадал верно.

— Ваше царское величество удивительно точно подметили. А ведь сто лет тому назад русское царство потеряло не только Карелию и Ингрию, но еще больше земель было отторгнуто вашими западными соседями — поляками и литвинами. И под властью католиков сейчас обширные земли с вашими единоверцами и одноплеменниками. Их королевские величества Карл и Петер считают это несправедливым, как и то, что католики угнетают сторонников «чистой веры», придерживающихся учения Лютера.

О-па на — а ведь мне предлагают раздел Польши на полвека раньше происходившего в моей истории. Возможно ли это сейчас? С одной стороны Польша ослаблена не только внутренними раздорами и склоками, но и затянувшейся «Северной войной», когда десять лет на ее территории воевали шведы, русские, саксонцы и прочие — разорение там страшное, да и голодают. Вот только ли пройдет сейчас этот номер?

— Ваше царское величество — сейчас самый благоприятный момент, чтобы лишить Пруссию своего нарастающего могущества, равно опасного как для Швеции, так и для Ливонии, ведь та имеет дарованные ей земли в Померании и Кашубии. Королю Фридриху-Вильгельму следует нанести поражение, от которого он не должен оправится — и это возможно, шведские и ливонские полки пошли маршем на Берлин. Речь Посполитую также необходимо наказать за ее участие в поддержке короля Августа — а этот монарх, как сказал мой сюзерен, хорошо знающий его — враждебен всем, лжив и подл, не соблюдает договоренности, и всегда готов предать своих союзников по вероломству и двуличию своему. Это мнение разделяет и герр Петер, имевший несчастье подарить курфюрсту свою шпагу.

Герц говорил с нескрываемой злостью, осыпая любвеобильного саксонца многими нелестными эпитетами — тот действительно не мог служить образцом, но так времена такие. Но именно его правление, при котором раздоры приобрели широчайший размах, а коронное войско превратилось в незначительную величину рядом с частной армией любого из влиятельных магнатов, да еще вкупе со «шляхетскими вольностями», и стало тем спуском в пропасть. В нее раньше Речь Посполитая потихоньку сползала, а теперь покатится, если ее хорошенько в спину подтолкнуть.

Алексей Петрович не знал, что сказать в ответ на пристальный взгляд Герца. Одно ему сейчас было ясно — участие в разделе Польши необходимо, вот только присоединиться к нему нужно в самый последний момент, когда два венценосных «друга» измордуют пруссаков и ляхом до полной потери теми боеспособности. Вот тогда можно двинуть полки в поход, когда сопротивление будет слабое. Но вначале нужно определиться с главным, пусть ему предложат побольше, уговаривают. И он негромко произнес извечный вопрос одного гонимого народа:

— И что я с этого буду иметь?

Померанию после Тридцатилетней войны (1618–1648 гг) разделили шведы и Бранденбург — последние «отжали» еще два куска от поляков, по малости досталось и герцогству Мекленбург (в желтом цвете). Так исчезло последнее образование, где славян до войны было большинство…

Глава 15

— Нас изгнали, ошельмовали, это так, Алексашка, и то мы накрепко запомним, и отплатим при случае. Но сие не означает, что мы перестали быть русскими, и не можем оказать помощи разлюбезному нашему отечеству…

Последние слова прозвучали у Петра с нескрываемой горечью, будто отплюнулся, едва сдерживая негодование. И сейчас мрачно посматривал на идущие колонны инфантерии в зеленых и синих мундирах — двадцатитысячное русско-шведское войско направлялось к Берлину, чтобы овладеть столицей Бранденбурга. Там по шпионским донесениям прусский король Фридрих-Вильгельм собрал до десяти тысяч нового войска, из нанятых наемников и вооруженных горожан. Еще столько же пришло солдат из разбитых в Пруссии полков, да тысяч шесть-семь можно было собрать по разным гарнизонам. Силы были примерно равные, ведь следом сикурсом следовал четырехтысячный отряд мекленбуржцев — тамошний герцог, зять Петра и великий поклонник Карла, решил поучаствовать в войне в расчете на будущие преференции. Да и голштинцы теперь вряд ли в стороне останутся, уже переметнулись под «крылышко» шведов — династические связи герцогства с королевством были крепки, а датчане вывели свои войска.

— Диверсии датского флота не опасаюсь — наша эскадра сильнее будет. А там и на море выйдем, когда пруссакам салазки завернем!

После жестокого урока, полученного от османов в злосчастном Прутском походе, Петр Алексеевич уже не бахвалился, но сейчас впервые позволил себе улыбку. И дело в том, что союзной армией он сейчас не командовал, предоставив поле боя Карлу, великолепного полководцу. А сам принял на себя руководство компанией, выстраивая коммуникации и принимая на себя всю дипломатию по сколачиванию нового «Северного альянса». И вполне успешно — добавились два новых игрока, пусть и слабых, но родственно связанных с ним и Карлом, и если удастся вовлечь в комплот Алешку, то можно будет строить долговременные планы. Вот только продолжение войны с датчанами не имеет интересов, можно попытаться договориться с Фредериком. Теперь Карл XII не имеет притязаний на Норвегию, только требует чтобы датчане отдали ему захваченные Бремен и Висмар, отказались от оккупации Шлезвига, и сняли все претензии к Голштинии. То есть полностью восстановили довоенный «статус кво» — но такие условия вряд ли удовлетворят Фредерика, и тут весь расчет на помощь Алешки — тот свое и так возьмет и во многом потрафить может. Только непонятно, договорится ли с ним Герц, уступки ведь серьезные будут, да в той же торговле потери понесет. Но так и приобретения огромные. Будь он московским царем, то сразу бы согласился, не раздумывая, только взглянув на карту.

Это же все восточные земли Белой Руси достанутся, за которые воевали двести лет, походами ходили, но в конечном итоге они литвинам достались. Да посули ему Себеж, Полоцк, Витебск, Велиж, Могилев, Рогачев и Гомель, он бы сразу согласился. В войне один на один от Польши эти земли не отобрать, но сейчас воевать за русские православные земли будут шведы с «ливонцами». Нще на Малой Руси по правому берегу Днепра посулили владения полковые в Каневе, Черкасах, Умани и гетманской столице, разоренном много лет тому назад Чигирине. Последний обороняли два года, сражались там яростно с турками, когда правил его рано умерший старший братец царь Федор Алексеевич. Да и покойный генерал Патрик Гордон ему много рассказывал о той осаде, ведь он тамошним гарнизоном командовал. Так что земель Русской державе может отойти много, предельно много, с православным людом, что ляхов ненавидит.

— Дурак ты будешь, сын мой, если этот отцовский замысел в угоду толстопузым боярам порушишь, — пробормотал Петр сквозь стиснутые зубы. Все же его корня Алешка сообразить должен, что обмен на Выборг того стоит. Да и уступки не столь серьезные — просто торговлю с Голландией и Англией, и другими странами вести через его нынешнее Ливонское королевство. И была надежда что Герцу удастся выбить отвоеванные у шведов Ингрию и Карелию — или хотя бы какую-то часть их. Прикипел он всем своим сердцем к любимому «Парадизу», в Петергоф на яхте плавал, ведь там «Монплезир» остался, дворец им построенный. Выборг Карлу придется отдать, как и половину Карелии. А вот Ингерманландия ему достаться может, а Шлиссельбург можно и сыну оставить, кинуть кость боярам — все же Орешек древняя новгородская крепость, как и Корела, которую шведы Кексгольмом нарекли.

Петр вздохнул, потирая лоб — если сын сделает уступки, не столь и серьезные для него, пусть даже после того как уговоренные белорусские и малороссийские земли к державе присоединит (больше поляки вряд ли по миру отдадут, и так взвоют), то о будущем заботиться не стоит. Не хотели бояре морем торговать, он на себя все трудности возьмет. Пусть товары в Петербург и Нарву доставляют, найдется куда перепродать. Те же английские купцы пеньку и железо по хорошей цене покупают, а наценка в его казну идти будет, а там талер к талеру — счет на десятки тысяч фунтов пойдет.

Да и сам в накладе от раздела Польши не останется — Жемайтия ему вся достанется, и Инфлянты — то часть Лифляндии, и народ там русского корня проживает, хорошими подданными будут. А там и Курляндию присоединить нужно, но как сделать так, чтобы его право признали…

— Мин херц, в Данциге герцог Фердинанд Кетлер живет — старик вполне бодрый, хотя ему шестьдесят три года, — Меншиков словно мысли его прочитал. — Его на твоей племяннице женить надобно.

— Вельми злобен, что с Митавы ландтаг его с герцогиней-матерью изгнали, с Анькой он на ложе не возляжет — ненавистна ему, силком сверху не положишь. А той дуре, ее свекрови, я по десять тысяч рублей нынче перестану выплачивать — денег в казне нет на это, чтобы прихоти бабские оплачивать. Пусть ее новый муженек платит, я не причем…

— Мин херц, ты не торопись. Найду я десять тысяч, заплатим, и даже полсотни тысяч дать можем, токмо пусть грамотку дура напишет. И старика я уговорю, найду доводы. И женится на Аньке, и в брачную постель ляжет, и долг супружеский на глазах придворных выполнит, — в голосе Меншикова послышалось такое, что Петр уже не сомневался, что так и будет — старик женится и супружеский долг выполнит прилежно, тут у «светлейшего» не забалуешь, умеет строптивых уговаривать, как и он сам.

— А дальше что, Алексашка?

— Родит наследника Анька, обязательно родит, тут я не сомневаюсь, девчонку нужнее, лучше парочку. А ты на любой из них нашего «Шишечку» женишь — вот и все, герцогство твое будет полностью. Но можно сразу же регентство взять, как племянница от родов разрешится. А ведь старый герцог того, помереть может, когда момент нужный наступит. Хи-хи, от услад постельных такое часто случается. И грамотку духовную сразу напишет, что просит ливонского короля о детках своих позаботиться.

— В Данциг поедешь, как мир с Фридрикусом заключим. Токмо побить его нам надобно, без этого никак.

— Побьем, у нас воины есть, что двадцать лет воюют уже, некоторые в азовские походы хаживали. А у Каролуса так вообще упертые служивые, их Алешка даже «отморозками» почему-то именовал.

— У пруссаков не хуже — с французами воевали в имперских войсках, с самим герцогом Мальбруком в походах, да с принцем Савойским. Мыслю, битва страшная будет, саксонцы Августа тоже воевать умеют…

Фердинанд Кетлер, последний из династии, умер бездетным, и не мудрено — женился в семьдесят лет…

Глава 16

— Интересно его царское величество Алекс II в грамоте этой изъясняется — «мир без аннексий и контрибуций». Но тогда вопрос поневоле возникнет у моих верноподданных — а за что воевали, раз все приобретенное отдать обратно моему «брату» Карлу придется.

Король Фредерик вперил задумчивый взгляд во Фрола, что прибыл с тайной миссией, спешно отправленный из Москвы всего восемь дней тому назад, сразу же после тайных переговоров с посланником шведского короля бароном Герцем. Спал урывками, проделав половину протяженного пути в седле, да еще сторожась при этом в польских землях, особенно в Инфлянтах. Но по герцогству Курляндскому путь пошел гораздо быстрее — были заранее заготовлены подставы, а в Либаве его ожидала бригантина под Андреевским флагом — с Ливонией пока датчане не воевали, и можно было проделать морской путь до Копенгагена в относительной безопасности. Все же на Балтике их застиг шторм, и Фрол облевал отведенную ему каюту. В море он себя чувствовал плохо, «болезнью» страдал, и токмо перетерпел все эти плавания ради исполнения «дел государевых».

Разве он мог подумать год тому назад, что жизнь его так кардинально изменится в одночасье. Ведь был разжалованным сержантом лейб-регимента «светлейшего» князя Меньшикова, посланным в Литву для сопровождения беглого царевича Алексея, что поддавшись уговорам, возвращался в Петербург, где его ожидал разгневанный за измену и ослушание царь, а там следствие с пытками, скорый суд и плаха. В том, что так и будет, у драгун сомнений не оставалось, а потому втроем они позволили царевичу бежать из-под стражи снова, убив преображенцев, что охраняли царского сына, вернее стерегли, чтобы вдругорядь не сбежал.

И закружилась жизнь, понесла его бурным течением, как река в половодье, побросало щепкой от берега к берегу!

Царевич Алексей отказался возвращаться обратно под покровительство своего свояка, австрийского цесаря. Наоборот, кинулся с головой в самое пекло — в сопровождении капитан-поручика Никиты Огнева отправился в Москву, дабы в Первопрестольной против собственного отца мятеж учинить. И не ошибся — сильны в столице боярские рода, многим не по нраву пришлись преобразования царя-реформатора. А про церковных архиереев и говорить не приходится, многие ведь давно Петра Алексеевича «кукуйским чертушкой» называли. А там и другие сторонники нашлись, много их было царем недовольных. Тех же стрельцов взять, многих ведь без всякой вины истязали, хорошо, что не замучили до смерти, или на плаху бросили. И так несколько сотен несчастных всю зиму ворон кормили, развешанные на всем протяжении кремлевских крепостных зубцов.

В стане ведь ужас творился — податями так обложили что посады и «черный люд» выли, последнее отдавая. А не дашь, так солдаты придут и все отберут, до зернышка. Фрол Андреев такое хорошо знал — сам наряды драгун водил, чтобы недоимки выбить. Так что царевич опору обрел, за зиму сплотил комплот, а по весне всем миром поднялись против «кукуйского чертушки». Выбрали патриарха, а тот анафеме царя предал, в лютеранских ересях обвинил. И на трон благоверного царя Алексея Петровича возвели, за руки его две царицы держали, да вся боярская Дума, да выборный Земской Собор. Вся русская земля поднялось супротив дьявольских насаждений — где это видано, чтобы силком заставить людей бороды сбривать.

И все потому удалось, что Фрол с верным другом Силантием по европейским странам мотались в это время — он ведь статью на царевича походит, вот и изображал его, а царь Петр на уловку подался и погоню отправил. Невдомек ему тогда было, что мятежный сын под самым его боком, в Москве живет в тайне, да комплот сбивает. А вот ему пришлось пометаться, с голубой Андреевской лентой через плечо и со звездами на мундире. Самозванец конечно, европейские правители это хорошо понимали, но ведь все помогали, кто тайно, а кто-то и явно. А все потому что Петра Алексеевича сильно недолюбливали, и хотели очередной Смутой в русском государстве воспользоваться. Токмо не получилось, царевич быстро державой овладел, отца изгнал с трона, и крепко власть держит. И умен оказался, родителю дал завоеванную Ливонию, королевскую корону сам ему надел — и теперь в европейских странах смута началась, когда шведы с «ливонцами» пруссаков под Кенигсбергом наголову разгромили, и теперь на Берлин пошли…

— А ведь можно Бремен и Вердер английской короне задорого продать, король Георг предлагает хорошие деньги за эти шведские земли.

— Мой король, предлагает курфюрст ганноверский, не король английский. А деньги у Сити, а им там не нужно осложнять отношения со Швецией, где для английских верфей закупается лучшее в мире железо. И с Ливонией Сити дружить будет, в ее порты доставляют русскую пеньку, железо и многое другое. И будут поставлять дальше, в больших размерах — торг пойдет через Ревель, Ригу, Нарву и Петербург, как впредь было.

За время скитаний побывал Фрол и в Дании, оказавшись в пыточной, как самозванец. Еще бы — без верительных грамот, с орденами настоящего царевича, под его «личиной». Да за меньшее дело шкуру лоскутами сдирают, на ленточки распускают, и раны солью присыпают.

Но хватило ума сказать датскому королю всего одну только фразу царевича на латыни — «умному достаточно», как отношение кардинально переменилось. Фредерик оказался весьма радушным, принесенные обиды сразу загладил — произвел в генералы, денег немного отсыпал, и даровал графское достоинство. Пусть без земельных поместий, «пустой» титул, но самолюбие было полностью удовлетворено. И когда вернулся в Москву, царь Алексей все его похождения одобрил, однако повелел продолжать оставаться «иноземцем», только находящимся на русской службе. И таким он будет до конца жизни, так что Фредерик и ему сейчас вроде бы король.

Раз такое требуется, то пусть и будет!

— А герр Петер своего не упустит, сговорился с сыном тайком, не иначе. По-другому ведь быть не может?!

— Не может, мой король, — наклонил голову Фрол, выдержав пристальный взгляд Фредерика. — Весь русский торг через него пойдет, и наценка небольшая в ливонскую казну уйдет. Деньги ваше величество себе вернет сторицей и даже больше того, хороший выкуп будет.

— Шведы что ли за Бремен заплатят? У них казна пуста!

— Нет, ни шведы — короля Карла едва отговорили войну с вашим величеством пока не вести. Отдадите обратно захваченные шведские города, выведите войска из Шлезвига — и мир подписан будет. А нет — так шведско-ливонский флот куда больше вашего, армия намного сильнее станет, после того как пруссаки с саксонцами разбиты будут. Побьют ваше величество — англичане не помогут, да и не будут они покупать Бремен. Ведь его Каролус обратно на шпагу отобьет — деньги Сити зря тратить не будет. А вот Норвегию или ее часть вы потеряете, мой король, и Борнхольм к тому же — он ливонскому королю приглянулся. «Герр Петер» обиду на вас затаил, что на коронацию в Ригу не прибыли. С ним дружить сейчас крепко надобно — Фридрих-Вильгельм не захотел поступиться малым, теперь большее потеряет. Август тоже страшный урок получит, короны лишится скоро. А там второй «Потоп» пойдет, страшнее того, который поляки пережили. Надеюсь, ваше величество все хорошо понимает?

— Более чем, мой милый граф, вы правы — «умному достаточно».

— А выгода у вас будет, мой король, и солидная. Вы останетесь не только при своих землях, пусть даже не прирастив их. Но выход из Балтики у вас — войны закончатся, и англичан с голландцами можно обязать снова платить «зундскую пошлину» — но то на переговорах решать надобно, в Кенигсберге, куда царь Алексей прибудет после Рождества. И герр Петер, и король Карл, и герцоги Мекленбурга и Голштинии. И король прусский, если выводы сделает нужные, и потери свои за счет восточных соседей пожелает вернуть…

Король Дании Фредерик IV — за годы Северной войны дважды заключал сепаратный мир со шведами, руководствуясь нехитрым правилом «политик» — интересы союзников должны быть на последнем месте…

Глава 17

— Мин херц, может нам унять шведов как-то это надо — ужас что творится! Был Эберсвельде, и нет его…

— В Тридцатилетнюю войну, Сашка, городок сей тоже уничтожили под корень, но он заново отстроился. Теперь Каролус его снова в первобытное состояние привел — людишки тут не скоро поселятся. Шведов никому не унять, даже их король не сможет — видишь, как их разозлили не на шутку. Пусть пленных дальше бьют, зато весь Бранденбург от сего показательного урока в ужас придет, а там и дрогнет.

«Герр Петер» говорил хладнокровно, чуть пожав плечами — кровавыми кошмарными зрелищами царя Петра было не удивить, всякого повидал. Сам мог отдать такой приказ, не моргнув глазом.

— Мне, мин херц, это Фрауштадт напоминает, где они так вот наших перебили после несчастливого сражения…

— Драться нашим фузилером нужно было тогда, раз под начало Востромирского попали, а не пардону просить, — на лицо Петра наползла гримаса. — Вот за трусость и получили расплату. Да и мы к ним также относились — и Шереметьев пленных шведов не раз побивал, и ты, друг сердечный. Так что не нам осуждать, тем паче они предлагали пруссакам сложить мушкеты. А раз отказались, пеняйте на себя, будет расплата.

Петр Алексеевич фыркнул, на его взгляд шведы поступали вполне рационально, в духе времени. Пруссакам было предложено сдаться, они отказались, надеясь на подход подкреплений, вот и получили. При штурме городка потери только разъярили шведов, и участь всех немцев, тех, что в мундирах, или простых горожан, оказалась страшной.

Только стон и жуткий вой стояли над Эберсвальде, в нем разъярившиеся шведы творили сплошной ужас — горожан со смехом кололи шпагами, пытавшихся сдаться солдат резали как овец, добивали раненных, втыкая в тела штыки. Даже милости к офицерам не проявляли вопреки обыкновению — кого пристрелили, некоторых драгуны зарубили. Женщин таскали за волосы, срывая одежды, и с хохотом подкалывали в ягодицы — те пытались убежать, их догоняли и снова подкалывали. И насиловали, понятное дело — куда в походе без этого, соскучились без женской ласки. Причем после наглядной экзекуции, немки охотно проявляли «благосклонность» — таких нет нужды увечить, и тем паче убивать, набаловаться и так есть с кем. А вот баб в самом городишке мало, всего три-четыре сотни — все солдаты должны насытиться их телами, а их на одну несколько десятков солдат. А потому главное веселье еще впереди, и ночью начнется самый ужас.

— Да это я так, мин херц, Фрауштадт просто вспомнил. Были мы с ними врагами, а теперь союзники…

— А ты над тем не думай, Сашка, ты об ином позаботься, — Петр отмахнулся, а Меншиков тут же заторопился сказать важное:

— Уже, мин херц, не беспокойся. Суконную мануфактуру всю вывезем — и сукнецо на швальнях доброе. Кузницы опять же, пистоли здесь делают — я приказал весь инструмент взять, до последнего гвоздя ободрать. А кто из мастеровых по воле не пошел, пригрозил шведам отдать на потеху — сразу все согласились на твою службу перейти, переселится и работать уже у нас честно. С немцами ведь договориться завсегда можно, если хорошо припугнуть, чтобы обгадились и тряслись овечьими хвостами.

Меншиков хихикнул, без всякого видимого интереса посмотрел на дебелую немку, что нагишом убегала от трех шведов, что хохоча бежали следом. А чему удивляться фельдмаршалу, что и не такие картины видел за четверть века походной жизни. Но на этот раз все пошло не так — женщина бросилась именно к Петру и рухнула перед ним на колени, обняв пыльные ботфорты. И залопотала горячечно, смотря на него заплаканными глазами:

— Герр Петер, ваше величество! Вы гостили в моем доме двадцать лет тому назад. Пожалейте, не отдавайте шведам… У меня деньги есть, драгоценности — покойный муж две мануфактуры оставил… В Кенигсберге дом — все отдам, только спасите…

Петр только осмысливал ситуацию, а потом хладнокровно отступил от немки на пару шагов, и повернулся спиною. Зато Меншиков уже действовал, выступив вперед — шведы знали фельдмаршала в лицо, да голубая лента через плечо о многом им говорила.

— Что вы за тетками гоняетесь, она как раз для меня — не попользованная еще, но многое знает. Так что держите парни от фельдмаршала выкуп, и валите в город, там пиво и девки горячие, а старуху мне оставьте.

Солдаты на лету поймали кошелек с серебром, но тощий как вымя выдоенный козы. Александр Данилович специально носил при себе такие, чтобы и награду сделать, и не сильно при том потратится. Верзила с капральскими галунами встряхнул его в руке, и, сочтя сумму достаточной, низко поклонился, заговорив на вполне понятном русском языке.

— Спасибо господину фельдмаршалу. Токмо пить теперь буду шнапс, не пиво — замерз на ваших морозах!

— Хм, из полтавских пленных, что Алешка Карлу отдал, то-то морда у него знакомая, видел в Преображенском. Или у Переволочны? Не упомню…

После короткого раздумья, потраченного на воспоминания, со смешком подытожил Александр Данилович. Проводил взглядом довольных шведов, и кивком подозвал адъютанта, что понятливо смотрел на него, уже прикрыв женщину собственным плащом.

— Выясни, что у нее есть, и забери самое ценное. А на дом в Кенигсберге пусть дарственную на тебя напишет. Она не принцесса, чтобы забесплатно ее выручать, да и я давно не принц!

Меншиков хохотнул и бросился догонять «сердечного друга», что пошел в сторону домов, где от зеленых мундиров было не протолкнуться — в небольшое предместье вступала русская гвардия…

— Не стоит понапрасну горячиться, брат Карл, выслушаем адъютанта фельдмаршала, может предложение его короля нас устроит. Зачем без нужды Бранденбург крошить и жечь, так войну с пруссаками никогда не закончить. Король Фридрих-Вильгельм вполне разумен, и согласится на наши условия. Вот, выпей водички, сейчас нам все расскажут.

Петр Алексеевич в последнее время проявлял братскую заботу о шведском короле — тот прихварывал, а потому впадал в беспричинную ярость, почти как он сам раньше. Странно, но став ливонским королем, он почувствовал себя намного лучше, чем когда был московским царем. Припадки прошли совершенно, пить перестал, чтобы не давать примера новым подданным, от водки душой воротило, чему он бесконечно удивлялся. Да и заботам радовался — держава много меньше стала, но каждый городок посетить надобно, теперь время есть, да и ездить недалеко, все рядом. А потому год-два и порядок должный наведет, тут народец к нему понятливый, никого тростью убеждать не придется. Одно плохо — бюргеры в городах тоже норовят обмануть, также как русские купцы готовы всучить негодное, а при случае и воруют. А хорошо то, что таких немного. да и выдают их, тут в цехах круговая порука, а заводчики бояться делать негодное. Видимо, человеческая природа такова у всех, ее не переделать…

— Король Фридрих-Вильгельм от предложенных кондиций отказался! И вместе с королем Августом будут воевать с нами, как в седую старину говорили — конно, людно и оружно! Пока не изгонят из Бранденбурга и Померании, с позором для нас неслыханным!

Меншиков усмехнулся, генерал Левенгаупт нахмурился — у этого шведа, если и имелось чувство юмора, то исключительно «черного цвета»…

В 1706 году в сражении при Фрауштадте шведы разгромили союзное русско-саксонское войско. Фельдмаршал Реншильд приказал перебить несколько сотен русских пленных, и еще столько же «пожалел» — им отрубили по два пальца на правой руке, чтобы те не смогли стрелять из мушкетов. Царь Петр всех увечных произвел в сержанты и приказал распределить по полкам, что бы все солдаты его армии убедились в «милости свейской»…

Глава 18

— Катенька, не следует нам в дружбе с державами европейскими быть. Никогда они не станут нам добрыми соседями — в глазах их мы дикие варвары, московиты, которых обманывать им только во благо, а управлять есть высшая цель, которой и добиваться будут, сколько бы лет не прошло. А словам их верить нельзя — обязательно обманут.

Алексей обнял за плечи жену, что доверчиво прижалась к нему, положив голову на плечо. Вечерело, и ощутимо похолодало, хотя днем солнышко пригревало — в Москве наступило «бабье лето». Листва в саду опала, словно золотом прикрывая землю с пожухшей, уже не ярко-зеленой сочной травой. Все как в прошлом году, когда он впервые очутился в этом мире, и в новом для себя теле, пусть и предназначенном для скорой смерти. И сейчас ему на память пришла его несчастная страна из девяностых годов, что рухнула в пучину капитализма, со всеми его страшными последствиями — одураченные пропагандой люди тогда потянулись за миражом, не замечая разверзнувшейся под ногами пропасти. А привели их туда люди, что с высоких трибун совсем недавно рассказывали о счастливом будущем, клялись лечь на «рельсы», если цены поднимутся. Но сами правители и их подручные прекрасно знали, как все на самом деле обстоит, но дурили всем головы. Ведь для них главным являлось исключительно личное благо, в жертву которому можно не моргнув глазом принести целые народы.

— Волки они в шкурах агнцев, и если кто-то слабее их, то раздавят, используя грубую силу. Правителей подкупают, али запугивают, и властвуют, как клопы, вытягивая жизненные соки с покоренных народов. Испанцы в Новом Свете ацтеков и инков конкистадоры Кортес и Писарро покорили, сумев одни племена натравить на другие. Затем покоренные народы обложили данью, заставив добывать золото и серебро — счет на многие десятки тысяч пудов идет. И богатство эти на больших кораблях галеонах к себе отправляли, вот только неправедно нажитое богатство не впрок пошло. Далек путь через океан, а на нем для моряков есть более страшная опасность, чем все шторма и ураганы вместе взятые.

— Чудовища?! Я на картах видела их рисунки, — ахнула супруга, вцепившись в локоть, но Алексей только усмехнулся:

— Конечно, чудовища, моя милая, но только в виде фрегатов с красным крестом на белом флаге. Каперы и пираты на службе аглицкой промышляли эти галеоны, захватывая каждый второй и покушаясь на первый. Самых удачливых морских разбойников английские монархи графами и баронами жаловали, Френсис Дрейк на своей «Золотой лани» вернулся из плавания, чуть ли не погрузившись в воду до края борта — настолько корабль его был перегружен захваченными богатствами. Так что стал он «сэр» — рыцаря ему присвоили за столь удачный разбой, и это в награду. Моргана так вообще губернатором Ямайки назначили за грабежи его.

— А мне казались они такими милыми, — в голосе Екатерины тут словно прозвучал лязг вынимаемого из ножен кинжала, на что Алексей ее прижал к себе чуть покрепче. Тихо сказал, дыша в ушко:

— Поговори сама с адмиралом Крюйсом, что на нашей службе остался. Он сам пиратствовал, и много расскажет тебе о морских разбоях европейцев — ими все державы занимаются. Англичане даже Ост-Индскую кампании организовали, даже короли свои деньги дают в счет больших барышей. И завоевывают Индию потихоньку — правителям местным, раджам называемым, покровительство дают, а народы их поборами истязают, голодом морят — за людей не считают. И казнят непокорных люто — к жерлу пушки привязывают и порохом стреляют, чтобы всех своей лютостью устрашить…

— Глупость это, порох так напрасно расходовать. Хотя страшно, не спорю — царь Иоанн Васильевич злодеев на бочонок с порохом сажал, токмо клочки в разные стороны летели.

Из-за спины вышел князь-кесарь, в боярской шубе, поклонился низко, почтение выказывая. Негромко произнес:

— Прости, государь, невольно слушал — интересно ты рассказываешь, не хотел мешать, сам заслушался.

Кто бы сомневался — никого другого к ним бы просто не пропустили, к собственной охране Алексей относился крайне внимательно. Иначе быть не может, слишком много разного рода прецедентов, весьма нехороших по своим последствиям случилось с правителями, кто мерами предосторожности заранее не озаботился или пренебрег ими. А его охрана, лейб-кампания, прекрасно знает что не переживет царя, буде его убийца настигнет. Не только его, свою жизнь рынды охраняют.

— Государыне в тепло надо, прогулка закончена, а мамки с няньками о том бояться сказать. Вот царицы меня и отправили ваши царские величества побеспокоить. Доченька, иди в терем, хорошая моя. Царское дите в себе носишь — тут с бережением тебе жить нужно. Иди, государыня.

Князь-кесарь низко поклонился собственной дочери, на людях он всегда вел себя с ней подчеркнуто почтительно. И это говорило о том, что случилось что-то серьезное, иначе бы иной разговор пошел.

— Пойдем, Катенька, я тебя провожу.

Алексей помог встать жене — в шубейке той подняться было затруднительно, сильно животик выпирать стал. С другой стороны уже Иван Федорович подхватил дочку под локоток. Так они ее довели до терема, где царицу окружила плотной группой комнатные боярыни. Отдали им с рук на руки царицу. Те пестрыми курицами сразу закудахтали, так что он незаметно поморщился — бабье недолюбливал. И постояв минуту, они оба направились в соседний терем — там обычно занимались государственными делами. И хотя кроме караульных гвардейцев, охраны нигде не было видно, Алексей не сомневался, что все бдят и за ними присматривают десятки пар настороженных глаз. Стрельцы у входа вытянулись, вскинули заряженные фузеи с примкнутыми штыками — Алексей милостиво кивнул. Ему такое не в тягость, зато для служивых неимоверная награда, которой гордиться до конца своих дней будут, и внукам рассказывать, каждый раз добавляя излишние «детали»…