Эпоха харафишей

— Я говорю тебе правду. Он нашёл тебя в аллее, тебя кинула там твоя мать-шлюха!

— Да смилостивится Аллах над добрыми людьми!

— Клянусь моей честью и душой брата, ты просто-напросто незаконнорожденный ублюдок!.. А зачем иначе избавляться от ребёнка посреди ночи?

Ашур обиделся и ничего не произнёс. Дервиш продолжал:

— Ты погубил все мои усилия, сам же закрыл перед своим носом врата пропитания. Да, ты сильный, но ты трус. Вот и доказательство тому.

И с этими словами он что есть сил запустил кулаком в лицо Ашура, застав того врасплох от первого удара, полученного в своей жизни. Дервиш словно безумный закричал:

— Ты трус! Глупый трус!

Ашур разбушевался от гнева. Буря его гнева разрушила стены святилища ночи. Своей мощной рукой он обрушил удар по голове мастера, и тот упал без сознания. Он стоял, борясь с гневом, пока тот не утих, и наконец осознал всю серьёзность того, что натворил. Он пробормотал:

— Простите меня, шейх Афра.

Наклонившись над Дервишем, он поднял его и понёс на руках через ряд могил, пока не притащил домой. Там он положил его на диван и зажёг светильник, принявшись с тревогой и жалостью смотреть на него. Прошло несколько тяжёлых минут, пока тот не открыл глаза и не завертел головой…

Из глаз Дервиша летели искры, показывающие, что он всё вспомнил. Оба смотрели друг на друга в тишине. Ашуру казалось, будто шейх Афра и Сакина присутствуют рядом, угрюмо наблюдая за ними… Ашур вышел из дома, пробормотав:

— Положусь-ка я на Создателя небес и земли…

8

Ашур брёл куда глаза глядят. Пристанищем и ночлегом ему служила сырая земля — и мать, и отец для тех, у кого нет ни матери, ни отца, кормясь тем, что найдёт. Если ночи были тёплыми, он спал под стенами обители дервишей, а если холодные — под аркой. Он наконец поверил, что Дервиш рассказал ему правду о его происхождении. Горькая правда преследовала его и вот настигла. Он узнал правду об этом мире за несколько ночей, проведённых подле Дервиша, неизведанную дотоле под крылом доброго шейха Афры Зайдана, с которым он прожил свои двадцать лет. Несчастья — суровые учителя, однако искренние. Он был ребёнком греха. Но грешники исчезли, а он остался один перед лицом этого мира. Возможно, сейчас он жил жгучими воспоминаниями в сердце, не знающем сна.

Сильная грусть заставила его охотно прислушаться к песнопениям, доносящимся из дервишской обители; смысл этих трелей был скрыт от него за завесой персидских слов, как и лица его родителей были скрыты среди чужих людей. Возможно, однажды он найдёт свою мать или отца или отыщет смысл этих песнопений. А может быть, он когда-нибудь расшифрует загадку, заплачет слезами счастья, или сбудется одно из его заветных желаний в лице любимого им человека. Он созерцал изящные деревья с извивающимися стволами в саду, поросшем густой травой, поющих птиц в гнёздах, смотрел на дервишей в просторных одеяниях-абах и высоких колпаках-кавуках: они семенили своими проворными лёгкими шажками. Ашур спросил себя:

— Почему они трудятся, словно бедняки? Почему они подметают землю, опрыскивают её, поливают растения? Не нужен ли им надёжный слуга?!

Ворота обители звали его, шепча прямо в сердце: постучи, попроси разрешения и войди. Он испугался благополучия, тишины, радостности этого места. Он повернулся в сторону тутовых деревьев со спелыми плодами, наполнившимися сладким нектаром и дающим шёлк. Чья-то чистая рука сорвёт их с радостью и ликованием.

Ласковый шёпот взял над ним верх — он подошёл к закрытым дверям и вежливым, смиренным голосом воскликнул:

— Эй, люди божьи!

Ещё несколько раз он повторял свой зов…

Но они прятались от него, не отвечая. Даже птицы — и те смотрели на него с подозрением. Поток прекратил своё течение, травы — перестали плясать. Никому не нужна была его помощь. Энтузиазм его ослаб, вдохновение погасло, стыд обуял его. Он упрекал себя, отчитывал за наплыв чувств и стараясь укрепить свою силу воли. Схватив себя за пышные усы, он сказал:

— Не делай себя предметом разговоров всякого встречного…

И добавил:

— Лучше уйти от тех, кто отказывается от протянутой тобой руки помощи. Поищи-ка тех, кто действительно нуждается в твоих услугах.

Он ушёл и стал зарабатывать себе на хлеб как мог: если ему попадались свадьбы, он изъявлял добровольное желание прислужить, подворачивались где-то похороны — он также помогал, был носильщиком, курьером, довольствуясь и мелкой монетой, и лепёшкой хлеба, и даже одним только добрым словом.

Однажды ему встретился один человек с уродливым, словно мышиным, лицом, который позвал его:

— Эй, парень!

Ашур вежливо подошёл к нему, готовый помочь:

— Разве ты не знаешь меня?

Ашур в замешательстве ответил:

— Извините, я чужой и не знаком с вами…

— Но ведь ты из нашего квартала?

— Я живу тут совсем недавно…

— Кулайб Ас-Самани, я один из предводителей клана Кансу.

— Моё почтение, мастер…

Человек внимательно поглядел на него и спросил:

— Ты присоединишься к нам?

Ашур без запинки ответил:

— Сердце у меня не для этих дел…

Кулайб рассмеялся и сказал:

— Тело быка, а сердце — как у птички!

Ашур видел, что осёл мастера Зайна Ан-Натури стоит, привязанный в загоне после долгого дня работы. Он вызвался почистить его, покормить сеном, подмести двор и опрыскать его на виду у мастера, а затем ушёл, так и не попросив ничего взамен.

Мастер Зайн позвал его в тот же день к себе и спросил:

— Ты ведь сын покойного шейха Афры Зайдана, так?

Тот смиренно ответил:

— Да. Да упокоится душа его…

— До меня дошли слухи, что ты отказался присоединиться к членам клана Кансу.

— Нет у меня стремления такого…

Мастер Зайн улыбнулся и предложил ему стать погонщиком осла у него. Ашур тут же согласился; сердце его прыгало от радости в груди.

Он повёл осла работать с воодушевлением, возможно даже со всей своей силой и жизненной энергией. Так проходили дни, и мастер всё больше убеждался в его хорошем поведении, воспитанности и набожности, а сам Ашур доказал, что достоин доверия.

Пока он работал во дворе, тщательно избегал смотреть в ту сторону, где, возможно, могла промелькнуть жена мастера Зайна. Однако он увидел однажды его дочь Зейнаб, когда та выходила на улицу, и на несколько мгновений глаза изменили ему, и он поглядел на неё, но тут же пожалел. Сожаление стало ещё больше, когда в груди его загорелось пламя, перешедшее на внутренние органы и остановившееся в паху, вызвав неукротимое желание.

Опьянённый сильным ненасытным желанием, он пробормотал:

— Да хранит нас Аллах…

Впервые он произнёс имя божье краешком языка, в то время как мысли его витали где-то далеко. То был примитивный сексуальный опыт, ограниченный трепетом изумления, волнения и странности.

Мастер Зайн Ан-Натури был доволен им как надёжным сторожем, и спросил его:

— Где ты живёшь, Ашур?

Тот просто ответил:

— У забора обители или под аркой.

— Тогда, без сомнения, тебе понравится спать в загоне?

Тот радостно ответил:

— Это счастье для меня, спасибо вам, мастер…

9

Он просыпался на рассвете. Он уже привык к сумеркам, разбавленным улыбками света, гулу голосов набожных и порочных людей, чистому дыханию вселенной, облачённой в сон. Он отогнал подальше от сердца вызывающий образ Зейнаб и молился, поглощая лепёшку с консервированными оливками и зелёным луком. Похлопывал осла по спине, а затем вёл его перед собой на площадь, готовясь к новому дню труда и заработка. Он был переполнен разливающейся по телу жизненной энергией и неограниченной уверенностью в своих силах, выносливости и контроле над неизведанным. Но ещё его постоянно окружало что-то, готовое вырвать его с корнем: перед ним была Зейнаб, берущая верх над ним смутным призывом… Лицо её было бледноватым, с выделяющимся носом и толстыми губами, тело — маленьким и крепким, однако она имела на него чарующее влияние и постоянно влекла его. Иногда он не обращал внимания на осла и его седока.

Во время отдыха он стоял перед домом, наблюдая за потоком прохожих: до чего же много было людей, трудящихся в лавках, развозящих ручные повозки, корзины, ножи! А сколько было тут бродяг-харафишей без определённых занятий! Кто среди всех этих людей был его отцом?… Кто был матерью среди этих женщин?… Покинули ли они этот мир или всё-ещё пребывают в нём?… Знают ли его или нет?… Кто завещал ему эту огромную, переполненную благосклонностью шейха Афры Зайдана вселенную?

Он прогнал из головы эти бесполезные изнуряющие мысли, и их место сразу же занял смутный призыв Зейнаб Ан-Натури. Он сказал себе:

— Всё движется, всё изменяется. Обязательно что-то будет… — И добавил. — Пусть благо будет моим союзником как вознаграждение за чистые намерения.

Тут до него донёсся разъярённый от гнева голос Зайна Ан-Натури: он увидел его во дворе, ввязавшегося в словесную перепалку с одним из покупателей. Он яростно кричал ему:

— Ты вор!.. Не больше и не меньше.

Покупатель воскликнул:

— Попридержи свой грязный язык!

Тут мастер Зайн дал ему пощёчину и схватил за шиворот. Ашур ринулся к ним с криком:

— Остановитесь и помолитесь единому господу!

Он бросился между ними, и покупатель пнул его ногой, выругав. Ашур с силой прижал его к своей груди, пока тот не закричал от боли, а потом отпустил со словами:

— Убирайся отсюда подобру-поздорову…

Тот быстро покинул двор. Женщины столпились у окна, и мать Зейнаб закричала:

— Осталось только, чтобы он набросился на нас в нашем же доме!

Зайн Ан-Натури благодарно поглядел на Ашура, и скрывая своё смущение, сказал:

— Да вознаградит тебя Аллах…

Мастер прошёл в дом. У окна осталась одна Зейнаб. Ашур вернулся на своё место у дверей, говоря сам себе:

— Нам осталось лишь обменяться взглядами…

Он прислонился к стене и заметил кошку, приготовившуюся для устрашения напасть на чёрную собаку, отошедшую в сторону, дабы избежать драки.

— Будь осторожен, Ашур! Это наставление от твоих родителей.

И он отдался приятным мечтам, пока их не сожгли лучи летнего солнца…

10

Адалат Ан-Натури спросила мужа:

— Ты уверен, что он заслуживает доверия?!

— Конечно. Он стал мне как сын.

Теряя терпение, она произнесла:

— Отлично. Выдай за него Зейнаб…

Зайн Ан-Натури задумчиво нахмурился:

— Я надеялся выдать её за кого-то получше.

— Мы уже слишком долго ждём. Каждый раз, как кто-то приходит свататься к одной из её сестёр, ты отказываешься из-за того, что она самая старшая.

Он с досадой ответил:

— Если бы она была твоей плотью и кровью, ты бы так не говорила…

— Она стала камнем преткновения на пути моих дочерей. Ей уже двадцать пять, она не красива, а её нрав портится день ото дня…

Он угрюмо повторил:

— Если бы она была твоей плотью и кровью, ты бы так не говорила…

— Разве тебе не достаточно, что ты ему доверяешь?… Тебе ведь нужен кто-то, кому можно доверять в старости?

— А как же Зейнаб?

— Она будет рада. Спаси её от отчаяния…