Три великих жизни [сборник 1968]

Оказалось, что Линнеус — блестящий лектор и талантливый педагог. Жар, с которым он говорил о растениях, умение дать научные сведения о них на фоне поэтического описания картин природы оставляли неизгладимое впечатление в душе каждого. Слава его быстро росла, она приумножалась и экскурсиями, которые он проводил со студентами.

Увлекающийся до полного самозабвения возможностью говорить о растениях, показывать их, чрезвычайно подвижный, веселый, молодой лектор стал любимцем молодежи. Занятия с учениками отнимали все дни полностью, но зато материальное положение его упрочилось.

Рудбеку и еще раз Рудбеку Линнеус считал себя очень обязанным. В день именин своего профессора Линнеус горячо поблагодарил его торжественной речью:

«…Я, который прежде всего у всех был в презрении по причине крайней бедности моей, теперь, по твоей милости, у всех я в уважении…»

Признательный Линнеус назвал одно травянистое растение, «нежную траву», как он говорит, именем своего покровителя.

«Великий Рудбек! Для увековечения славы имени твоего, я назвал ее Rudbeckia, по власти всем ботанистам, следовательно, и мне предоставленной. Она должна соделать имя твое бессмертным и гласить о нем пред царями и князьями, пред ботанистами и врачами, пред всеми людьми, так что, если мир весь умолкнет, то Рудбековы растения будут гласить о нем, доколе не прейдет природа…»

И в самом деле, многие люди знают рудбекию — «золотой шар», обычное растение садов и палисадников. Оно зовется так в честь Рудбека.

«…Не для того именовал его, чтобы через то более обратить на себя твою благосклонность, но дабы принести тебе хотя малейшую дань высокопочитания за великие благодеяния, мне доселе тобою оказанные…»

Действительно, Рудбек был очень заботлив к Линнеусу и старался улучшить его материальное положение.

— Живите в моем доме, — предложил он ему, — и будьте наставником моих трех сыновей.

Квартира, полное содержание и еще 90 серебряных талеров в год от Рудбека, да королевская стипендия в 60 талеров. Да еще вознаграждение за частные уроки!

Одни ученики оплачивали его труд деньгами, другие — книгами, от третьих он получал одежду. Все это было совсем не плохо для человека, еще недавно ходившего без подметок.

Работать приходилось очень много, больше, чем когда-либо до сих пор. Только вечером мог он сесть за собственную научную работу. Долгие ночные часы проходили в полном безмолвии и напряженном раздумывании над системой растений.

Как и в Лунде, он приходил к выводу о необходимости навести порядок в «ботаническом хозяйстве». По сочинениям ботаников Линнеус видел, что безграничная путаница в неуклюжих многословных названиях растений все усиливалась.

Ученые переставали понимать друг друга в этом хаосе фактов. А фактов о жизни и строении растений к тому времени накопилось очень много.

Редкий корабль не привозил в числе своих грузов растений из вновь открытых стран. Один XVI век принес столько нового из растительного мира чужих краев! Картофель, подсолнечник, помидоры, табак и маис, шоколад и кофе быстро прижились в Европе. Китай присылает апельсины. С Цейлона везут камфарный лавр, гвоздичное и коричное дерево; мускатный орех — с Моллукских островов. Америка удивляет ананасами и не меньше того агавами и кактусами. Из Восточной Африки привозят описание баобаба.

Пришельцам из дальних стран создают условия, и они растут под чужим небом в специально организованных ботанических садах.

Сначала это были «аптекарские сады» и «аптекарские огороды» при университетах, постепенно становившиеся научными учреждениями. Первые ботанические сады возникли в Италии — городах Падуе, Пизе и Болонье. Вот они уже в Германии, Голландии, Франции, Швеции, России. Ботанические сады начинают обмен черенками, семенами, гербариями. Число новых открытых растений быстро возрастало, но беда в том, что одно и то же растение открывали по нескольку раз и по-разному называли.

— Хаос в названиях, — снова говорил Линнеус своему другу Артеди.

— Нет порядка в ботаническом хозяйстве. А он нужен, — приходил он с этим же вопросом к Рудбеку. И тот соглашался, что ни одно из предлагавшихся до сих пор делений растений на группы не является удовлетворительным.

— Феофраст еще в древности распределил растения на деревья, кустарники и травы, и такое деление продержалось до XVI века. Но группы эти слишком крупные! — И с этим Рудбек был вполне согласен.

Теперь Линнеус отлично понимал, что у ботаников нет общего языка. Не только одно и то же растение разные авторы называют по-разному, но и одни и те же детали строения растений носят различное название.

Как разобраться в таком всеобщем смешении фактов? Нельзя, если не будет установлен общий язык. Тогда станет возможным, читая описание растения, сделанное в общепринятых терминах, понимать, к какому именно растению оно относится…

А дальше необходимо распределить растения по группам так, чтобы любое из них можно было легко и быстро найти в книге, заранее зная, где его искать; чтобы иметь возможность сравнить неизвестный вид с описанием всех сходных видов и сказать, действительно это новый вид или уже известный в науке. Дело в том, что один и тот же вид «открывали» тридцать — сорок ученых, и каждый называл его по-своему; о каком же шла речь, подчас и нельзя было сказать.

Линнеус постоянно теперь думал об этом «беспорядке» в ботаническом хозяйстве и о том, что́ надо сделать, чтобы его устранить.

Снова и снова перечитывает он ночами сочинения ботаников XVI–XVII веков и ищет у них попытки, намеки, хотя бы неясные мысли, в каком направлении надо совершенствовать систему классификации растений.

Самое важное: что положить в основу классификации растений? Что самое главное?

Одни ученые распределяют их по плодам и семенам. Другие говорят, что это неверно, — плоды и семена не являются самым характерным у растений. Куда важнее венчики цветков, — по ним и следует классифицировать. А третьи считают, что правильнее будет учитывать и плоды, и семена, и цветки.

Но что действительно можно принять за основу классификации?

Может быть, тычинки и пестики, — ведь они самые главные органы цветка в половом размножении? Линнеус все чаще возвращается к этой мысли, обдумывает ее, взвешивает доводы за и против и опять читает, читает…

В то же время Линнеус понимает, что ему необходимо самому больше и больше узнавать растения в природе, самому накопить бесценное сокровище — знание фактов. Тогда он сумеет отличить в книгах правду от небылиц, соберет эту правду по крупицам, рассеянным в толстых фолиантах. Соберет воедино золотые зерна, отсеяв негодные.

Весь ученый мир увидит его жатву и прославит жнеца, потому что всем необходима правда о растениях, нужен порядок в растительном царстве.

Разве не прав Андрей Цезальпин, который говорит: «В этом громадном множестве растений недостает того, в чем более всего нуждается всякая другая беспорядочная толпа; если это множество не будет разделено на отряды подобно армии, то все в нем будет в беспорядке и волнении». В который раз твердит эти слова Линнеус своему другу Артеди.

«…все в нем будет в беспорядке и волнении», — думает Линнеус, оглядывая богатые сборы растений, которые делали его студенты и он сам.

«И это действительно бывает теперь при изучении растений, потому что ум обременяется беспорядочным накоплением предметов, и вследствие этого происходят бесконечные ошибки и ожесточенные споры», — писал Андрей Цезальпин.

— Ум ученого обременен беспорядочной грудой фактов, не правда ли? — обращается Линнеус к Артеди. — Ученого! А что дойдет из такой кучи фактов до простых смертных? Как же им разобраться, если эта путаница в названиях идет от самих специалистов. Послушайте, Артеди, я думаю, что у растений пока названия не установлены, во всяком случае, для всех их. Разве это название: «Роза лесная, обыкновенная, с цветком душистым, розовым»? Ведь это описание растения, а не его имя.

— Верно. И в зоологии такая же история. В название животного включают его описание, да еще сбивчивое и путаное, — согласился Артеди. — Нам надо получше рассмотреть, что имеется по всем этим вопросам в литературе.

Линнеус вдруг громко засмеялся:

— А знаете, есть названия и в десять — двадцать слов! Нет, нужны короткие, ясные имена.

— Да, да. Тогда и будет порядок в фактах.

— Но прежде чем приступить к наведению этого порядка, надо овладеть всем научным наследством, изучить все, что сделано до нас. — Линнеус задумчиво смотрел куда-то вдаль, будто вглядываясь во что-то. — И побольше заниматься наблюдениями в природе.

— Иначе мы будем открывать открытое и тратить драгоценное время, так ведь? — размышлял вслух Артеди. — А жизнь человека коротка, и надо использовать каждый день для науки, — продолжал он, не подозревая, как скоро случай оборвет его жизнь…

Побывайте в Лапландии

— Хорошо бы поехать куда-нибудь в чужие края, — говорит Линнеус. Глаза его вспыхивают, и он весь загорается при этих словах.

Артеди всегда спокойнее в словах, поступках и мечтах. Но и он жаждет путешествия:

— Побродить по музеям, книгохранилищам, завязать знакомства со светилами науки.

— Леса, луга дальних стран… Самому посмотреть, собрать гербарий, минералы.

У Петра Артеди на пути к науке также вставал злой демон-искуситель: и перед ним, как перед Линнеусом в свое время, стояла возможность сытой жизненной карьеры. Он приехал в Упсалу изучать богословие, хотя не любил его, не интересовался им, а потому легко отказался от него ради того, что составило для него предмет глубокого и чистого увлечения, — естественных наук.

Беда в том, что у обоих друзей много душевного жара и нет денег.

И все-таки думали, говорили, спорили, мечтали вдвоем и в одиночку. Молодость! Кто поставит предел ее мечтам и свершениям! И оба верили в будущее — свое и науки, сливая в мыслях то и другое. Ожидания одного были понятны другому, и эта разделенность надежды укрепляла каждого из них.

Но перед обоими друзьями всегда стоит один страшный призрак: где добыть хоть небольшую монету на пропитание. Как тут думать и говорить о путешествиях.

Поэтому Линнеус с большим интересом слушал Рудбека, когда тот рассказывал о своих путешествиях.

— Лапландия — замечательный край и совершенно неизвестный. Я был там в молодости. Обстоятельства не позволили мне еще раз попасть туда, а теперь я стар и слабею с каждым годом. Для вас же такое путешествие было бы сущим кладом, который, конечно, надо завоевать: страна дикая, путешествие опасное, трудное.

«Трудности не страшат, вся моя жизнь до сих пор состоит только из них. А вот где деньги взять?» — Линнеуса беспокоила только эта мысль.

В конце 1731 года, незадолго до зимних каникул, Рудбек пригласил к себе Линнеуса для беседы.

— Послушайте, мой молодой друг, если вас серьезно занимает мысль о путешествии, то в самом деле начните с Лапландии.

— Но, господин профессор, у меня нет…

— Все знаю и поэтому вот что предлагаю вам. Подайте-ка в наше Упсальское научное общество проект такого путешествия, скромный по сумме на расходы, но веский и обещающий по задачам и целям.

— Господин профессор, признательность моя…

— Это потом, а теперь составляйте проект. Скажите, главное, почему необходимо путешествие. Я беседовал кое с кем в обществе, там есть люди, которые поддержат вас. Вы знаете, что коллекции и отчеты, имевшиеся у нас по Лапландии, сгорели при городском пожаре в 1702 году.

Глубоко взволнованный Линнеус покинул старого Рудбека и тотчас принялся составлять докладную записку.

Цель путешествия? Она ясна: надо детально изучить растения и животных Лапландии, ее минеральное царство, население. Швеция известна миру как культурная страна, она славится своими университетами, библиотеками, музеями и ботаническими садами. Но Лапландия настолько неизвестна, что «кажется наиболее варварской во всем свете».

Маршрут путешествия может быть определен примерно в 1500 миль, и, чтобы совершить его, потребуется не так уж много средств — четырехсот талеров было бы достаточно.

Кому же возможно поручить такое путешествие? Линнеус считает, что оно будет трудным, — «это не прогулка для кавалера».

«Это должен быть молодой швед, здоровый, неутомимый, располагающий временем, не связанный семьей, — чтобы не бояться сделать своих детей сиротами». Он должен быть натуралистом или врачом, разбирающимся в трех царствах природы: растениях, животных и минералах.

Знать все три царства «труднее, чем поймать райскую птицу, — пишет Линнеус, — так как среди ботаников мало кто ориентируется в двух царствах, и едва ли есть хоть один, кто разбирается во всех трех». Причем знает их практически, подчеркивает он, «а не только в теории», потому что всегда убеждался в том, что знание о природе из книг еще не есть настоящее знание.

И, наконец, кандидат должен уметь рисовать.

Уже светало, когда Линнеус кончил проект словами:

«Что касается меня — я швед, молодой, здоровый, незанятый, независимый, студент натуральной истории и медицины, с детства восхищающийся природой».

Путешествие по Лапландии привлекало Линнеуса еще и тем, что позволяло ему на время покинуть Упсалу. Для этого были серьезные причины: его успехи и внимание к нему Рудбека вызвали озлобление и зависть у одного молодого и способного врача, Нильса Розена.

Окончив университет, он рассчитывал со временем занять кафедру Рудбека.

Среди студентов и начинающих ученых Розен не видел себе равного. С появлением Линнеуса он почувствовал в нем опасного соперника и начал плести интриги против него. Действовал хитро, осторожно, подбивал других против Карла, сам, по возможности, оставаясь в стороне.

Он постарался использовать свое знакомство с семьей профессора Рудбека, добился того, что в этом доброжелательном доме стали относиться к Линнеусу заметно холоднее.

Линнеус понимал, что Розена нельзя считать в числе своих друзей, но всей недостойной игры его не знал и даже не подозревал. Ему казалось, что отъезд создаст разрядку в неприятной атмосфере их отношений, тем более что Розен в это время уехал за границу.

По всем этим причинам, не колеблясь, упсальский студент охотно и быстро собрался в дорогу, рассчитывая, что изучение и описание лапландской флоры позволит ему на практике разработать и применить новые идеи о систематике растений.

А материал он соберет! «Рысь в поле и крот дома» — как сам себя называл Линнеус, — в путешествии научится добывать факты в природе лучше, чем до сих пор.

Это не прогулка для кавалера

— Проклятье! Ни сетка, ни дым не спасают.

Линнеус сидел у костра, изо всех сил размахивая большой корявой веткой, чтобы отогнать комаров.

С отвратительным жужжанием они тучами вились, несмотря на костер. Набивались в нос, в рот, уши. Никакого спасенья от комаров. Лицо у Линнеуса распухло, расчесано, кожа на руках потрескалась и кровоточила.

— Хорошо, никто не видит, каков я!

Короткий суконный кафтан, отделанный на воротнике и рукавах тюленьей кожей, обтрепался. Прочная зеленая шапка от дождя и солнца побелела. Высоким сапогам приходит конец, — верно послужили! Шутка сказать, а ведь большую часть пути он идет пешком.

Но дело не в том, что этот способ передвижения трудный, а вот много не унесешь с собой. По пути в горных лесах и тундрах им собраны интересные растения. На привале он раскладывал их между листами нарезанной бумаги, которой порядочно тащил с собой из Упсалы в мешке из дубленой кожи, вместе с рубашкой, двумя парами манжет, париком с косичкой и двумя ночными колпаками. Там же хранились чернильница, ящичек для перьев, микроскоп, маленький телескоп, несколько книг и некоторые мелочи. Да еще кинжал на боку, да маленькое охотничье ружье, да все более и более распухающий гербарий!

Даже молодой, здоровый швед, «с детства восхищающийся природой», полагал, что такой груз более чем достаточен для одного человека.

Выехал он из Упсалы 12 мая 1732 года верхом на лошади и направился по восточным провинциям вдоль Ботнического залива на север. Путь его лежал по «скогу», так называют шведы причудливую путаницу скал с покрывающими их деревьями и другими растениями.

«Ског» тянулся до самой Лапландии; было очень трудно пробираться, правильнее сказать — продираться, через него; дорожка, протоптанная пасущимся скотом, часто прерывалась, и путнику приходилось прокладывать ее самому в густой чаще.

И чем дальше на север, тем пустынней становилась страна, — какой-то необъятный хаос из скал и леса. Повсюду обломки скал, камни, покрытые мхом, а над ними ели, сосны, местами березы и ольха.

Швеция, как и большая часть стран Европы, была когда-то морским дном, но освободилась от моря позже их. В других странах скалы давно разрушились и обратились в землю, которую люди обрабатывали.

Не то в Швеции! Взору путника всюду представляются гранитные, порфировые и гнейсовые громады, обросшие мхами, папоротниками, мелкими кустарниками и травами. Линнеус только при помощи ножа ухитрялся отделять образцы растений от векового ковра.

Начиная с Ангерманланда, он шел пешком: бездорожье и денег мало. Из-за этого нельзя собрать все растения, которые, он знал отлично, представляют большой интерес. Что же, приходится больше записывать и рисовать.

Временами, особенно к вечеру, когда, усталый, он подыскивал укромное местечко для ночлега, фантастические формы скал пугали его. При отблеске костра они выступали из мрака еще более причудливыми, чем казались днем. На память приходили сказания и легенды, когда-то услышанные в детстве, о таинственных существах, населяющих леса и воды. От болота поднимался густой туман, а может быть, это лесные духи собираются в хоровод. Эльфы кружатся в воздухе… Ночью из воды выйдут ундины и затеют пляски. Они будут сидеть на больших камнях, выжимая длинные косы, украшенные цветами…

Скоро Иванов день. Ночь под этот день волшебная; все потайные силы природы знают его и празднуют. Люди покинут жилища и всюду на холмах зажгут огни, будут плясать вокруг костров и вести хороводы. Потом начнут соревнование в прыжках через огонь. Комнаты убирают зеленью и цветами, усыпают пол можжевельником и еловыми ветками…

Конечно, Карл давно простился со сказками, но здесь, вдали от жилья, в полном одиночестве мысли бегут подчас как-то сами по себе.

Вот там впереди, немного левее, торчит обломок сосны — сколько их гниет на скалах, — но до чего же он похож на маленького чура, волшебное существо из шведских сказок. На нем черная широкополая шляпа, длинный сюртук, серые панталоны.

— Чуры водятся в каждом доме, они приносят счастье, а иногда уходят далеко-далеко в лес. Бывают разные чуры: добрые и злые… Моя бабушка говорила, что наш чур носит деревянные башмачки и стучит ими — тук-тук! Ты не видел чура?

— Кто это говорит? А, маленький Ансельм! Пойдем ко мне в садик, я покажу тебе незабудки! Они получше твоего чура. В чуров грех верить; мой отец говорит, это остатки язычества…

Да он же заснул! Костер погас, надо скорее развести его снова, что не так просто, если все сучья мокрые. Впрочем, стоит ли разводить его: ночь на исходе, уже светло, и где-то близко ферма. Он узнает это по ровному гудению самопрялки, доносящемуся откуда-то из чащи. В полной тишине леса, где только прошлогодние иглы слегка похрустывают под ногами, отчетливо слышен шум самопрялки или ткацкого станка.

Линнеус собрал свое немудреное имущество и зашагал по направлению звука, не боясь, что хозяева еще спят. На фермах встают до рассвета, и тотчас каждый принимается за свое дело.

Скудная почва и длинная зима этих мест приучила крестьянина к трудолюбию. Заботливый земледелец летом, он превращается зимой в ремесленника на все руки. Плотник, каменщик, сапожник, при надобности кузнец и токарь, он постоянно в работе и заботе.

Деятельная практичная жена ему под стать: она трудится по дому, на кухне, управляется со скотом. Долгими зимними вечерами налаживает ткацкий станок и ткет отличные скатерти, покрывала, полотенца, половики. Из-под ее рук выходят чудесные вышивки, кружева. Она шьет своей семье всю необходимую одежду. А как крахмалит юбки себе и дочерям, как плоит белоснежные чепцы к воскресной обедне! Они стоят, словно железные, на их гладко причесанных белокурых волосах. И ко всему этому порядку она приучает дочек чуть не с колыбели.