Сборник проза и блоги

(Мальчик, ну что еще?… У тебя мама филолог?… Я тебе сочувствую… Ну не то, что бы сильно… Светлой такой грустью, не выспавшейся и легкой… Свежетреснутый? Вот если я тебе дам подзатыльник, ты будешь как?… За мгновение до вопроса… С неостывшей еще головой, с почти невидимым глазу движением волос примятых ладонью… Треснутый?… Не мешай мне, я творю язык)

— Приветы! — в трубке плавает Санин могильный голос. Его окружают лязг, гудки паровозов и отстраненно — небесный (Молчи, малыш, молчи!) голос: «двадцать — сорок четыре пятый путь на сцепку».

— Привет, Сань, — прохрипел я, — ты откуда?

— Да мы тут упали, — мнется он. — С моста упали. На машине…Твоей… Короче я в Воронеже, тебе пива привезти?

Когда кто нибудь лицемерно поднимает глаза и произносит что-то про пути, которые неисповедимы, можете смело дать ему по котелку. Нами правит случай, да, это аксиома. Не верьте закономерностям. Логическим цепочками. Людям, упорно цепляющимся за свои убеждения. Мир сминается и модифицируется. Поступки наши и реальность их пластичны. Нет путей, которые неисповедимы. Есть сложная комбинация обстоятельств. Зыбкое, разрушаемое мгновенно сочетание.

— Сань, харе издеваться. Башка и без тебя трещит. Ты на станции что ли?

— В Воронеже я, на грузовой. Я же тебе говорю с моста упали. На машине… В вагон с щебнем … Всю ночь ехали… Если бы с собой не было, позамерзали бы… — говорит он и грустно добавляет. — Девчонки потерялись где-то…

— Слушай, слушай…Подожди, — торопится Саня неверно трактовав мое ошеломленное молчание. — Вышли мне семьдесят пять рублей на главпочтамт… А то я все деньги потратил…

Утром он появляется у меня. Грустный и помятый. Он долго сопит и крякает в коридоре, возясь со своими устрашающими лаптями.

— Держи, — в мою руку ныряет плексигласовый набалдашник с зеленым цветком, Саня печально опускает глаза — Все, что осталось… Помянем? Я «южнобережный» принес и пива воронежского… Ничего такое…Приятное..

Про зайчика Мишу (на конкурс: ШГБ, дай миллион!)

дата публикации:04.08.2016

У нее глаза цвета глубокого гранатового сиропа. Вот что ты думаешь сидя в дурацком пеньке из ватмана. А вокруг вертится настырный дух из елки, мандаринов и чего-то кислого. Потому что Новый год и по сцене бродит Дед Мороз, постоянно задевая тебя ручкой от швабры, обмотанной бинтом. У нее глаза цвета….У нее — Катьки. Она — белочка. И сидит сейчас у окна. А ты зайчик. Мальчик- зайчик. И на голове у тебя ушки, примятые крышей пня. Все мальчики — зайчики, все девочки белочки, думаешь ты, и понимаешь, что уже минуту, как тебе мучительно хочется в туалет. До твоего выхода еще долго, и эта мысль заставляет вспотеть. Глупо, бель, как же глупо сидеть вот так вот посреди сцены и хотеть.

Блин, вот и Ваня Горштейн. Счастливый обладатель таинственного слова «педорас». Он услышал его от папы, музыканта филармонии. Филармония, педорас — мир еще не познан в пять лет. Он удивителен, этот мир, вертит тобой и твоим восторгом. Раскрывает глаза, вырывает восхищенные ахи. Но ты уже зайчик и слушаешь приглушенный голос Вани. Что-то про шишки и мишки. Он не торопится, этот маленький уродец с торчащими как у бурундука зубами.

— Пхрямо мишки в лобь, — старательно излагает мальчик-бурундук.

«Погодииии-ка Ваня», — мстительно проносится в сознании. — «Я тебе устрою «прхрямо»».

От этой мысли становится легче, а родители, восседающие на детских стульчиках, жидко хлопают. Тридцатое декабря — это вам не шутки. Мандарины борются с «Абрау — Дюрсо» и «Пшеничной». Твой отец — Батя, вот так именно солидно — Батя. Тоже хлопает. Ты видишь это через щелку в пеньке. Он устал, лыс и держится бровями за воздух. Мать постоянно толкает его локтем, и Батя, повинуясь инстинктам, шлепает руками.

У нее глаза… а какие собственно глаза были у Кати? Про глубокий гранатовый сироп — это ты придумал позже… много позже. Лет в семнадцать. Тоже под Новый год, расцвеченный неизбежными шампанским и смолой. Воспоминания в семнадцать лет — звучит глупо. Но про нее, только так. Она не пришла в школу в один из февральских дней в четвертом классе. Не пришла и все. И на второй, третий …сколько было таких дней? Через пару месяцев ты жевал печенье «Спорт», принесенное ее заплаканной мамой. Кати уже нет. И все. Точка.

Но это потом, когда ты будешь уже старый, получишь паспорт и уйдешь в армию, а сейчас- в туалет хочется ультимативно. Взрывоопасно прямо таки. На что в твоей голове мелькает совершенно безумная мысль наделать прямо в этом пеньке, сладко пахнущем заправленными одеколоном «Саша» фломастерами. От нее становится стыдно, и ты потеешь еще больше. Спектакль. такль. акль — отвратное слово. Ненавидишь его с каждой секундой все сильнее. Сколько там мышц в заду? Девять — ты уверен, потому что умеешь считать только до девяти. Девять, для тебя это очень много. После этой цифры идет округлый взмах руками и вытаращенные глаза. Вот сколько бывает! Много — многостей.

Что там белочки? Мороз снежкомукутывал? Катины ноги с поджившими царапинами. Ты хочешь быть с ней. Такие вот мальчик — зайчик и девочка — белочка. И гормоны тут пока не причем. И ничего тут не причем, потому как ты стесняешься. Просто смотришь на мосластые ноги. И ничего не знаешь. Даже то — нравятся тебе эти ноги или нет. Пока не знаешь и не узнаешь никогда. Потому что будет: печенье «Спорт», заплаканная мама и мысли про глубокий гранатовый сироп.

А Ваня, тварь, отхватил грузовик с желтым кузовом! Представляете!? Дед Мороз — ты этот…как его? Чего сильно хотелось, кроме как в туалет, так вот такой вот грузовик. Батя сказал, купит. Батя не обманывает. Вон он обнимает красную от возмущения маму. Ему весело. А тебе, почему-то не очень. Хочется встать. Разодрать вот этот вот насквозь фальшивый пенек и злорадно взорваться. Так чтоб со звуком. Чтобы Ваня Горштейн залез под стул и скулил. А потом отобрать у него этот дареный грузовик, выдрать у него колеса и вручить назад. Хотя, зачем тебе эти колеса?

"Да, насрать!" — свежо оппонируешь ты сам себе. — "Полезная вещь!"

— Молодцы белочки! — гудит Дед Мороз. — Вот вам подарочки!

Давай скорей, дед. Шевелись, блин. Счет уже на секунды идет. Пенек уже не просто пенек — это бомба. Сверхмегатонно затаившийся гандец. Тикающий такой предмет, напруженный. Смертельно опасный. Тронь его и кто ответит за последствия? А Катя получила куклу с мертвыми глазами. Наклоняясь, пластик хрипло блеет: Мхамха. На голову куклы присобачено нечто. Навроде как у Калерии Валентиновны сидящей сейчас за пианино.

«Воронье гнездо», — произносит сознание голосом Бати.

«Ага», — соглашаешься ты и видишь того, скучающего на стульчике. Мамик что-то шипит ему на ухо, а Батя улыбается. И чтобы отвлечься от этого долбанного похмельного Деда Мороза, неспешно вручающего подарки, ты считаешь, сколько раз тренировался называть Калерию Валентиновну — Калерией Валентиновной, выходит много — многостей. Больше чем девять.

Вот и все! Последняя белочка — толстая Ирка получает какую то фигнюшку.

«Ты себя хорошо вела, Ирочка?» — невнятно интересуется Дед Мороз, обогащая воздух сложными комбинациями водок. Ирка ведет себя хорошо. Даром, что потом, окончив школу и институт, она уедет в Англию физиком — ядерщиком. И Ваня Горштейн тоже уедет, только не в Англию. И не физиком, а вовсе музыкантом. Он напишет тебе два письма. В одном он женится, в другом — разводится. Потом исчезнет, сотрется из мыслей. Потеряется, как и его письма. От него останется только воспоминания об апельсиновых деревьях и пыльной жаре. Человек, как вино, оставляет послевкусие чего-то. Гранатового сиропа или апельсинов.

Дед, ну ты че? Хватит уже. Сейчас будет все! Зайчики с белочками, Новый Год и Восьмое марта. Я тебе все устрою и спрессую в пять секунд. Ты, блин, такого больше не увидишь. Ты, Дед, сойдешь с ума от моего фестиваля. Тебе будут сниться пятилетние мальчики с мятыми заячьими ушками. Они будут топотать в твоем старческом мозгу. Выпрыгивать раз за разом из бумажных пеньков. Пугать тебя до усрачки. Вот, что с тобой произойдет, дорогой Дед Мороз! Будешь пугать своим воем пингвинов и звать маму. Есть же у тебя мама, Дед Мороз? Ну, есть же?

«Где же зайчик?» Все! Твой выход. Неудачный организм у человека, ой неудачный. Все эти сухожилия, кости, мышцы и сосуды. Как же все затекло. Заклинилось там чего-то. Поломалось. Вскакиваешь, весь такой радостный и веселый. Набираешь скорость и, с подкосившимися ногами бьешь дедушку своим пятилетним черепом. Куда бьешь? Да куда достал. Но сильно и неожиданно.

«Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!» — поет твоя голова.

Держи Дед благодарность, только двумя руками держи. А то уронишь. Нет, не удержал. Аннигилировался за кулисы. Весь без остатка. Прямо в поломанные стулья, сложенные за сценой. А ты наблюдаешь этот полет, с каким-то болезненным удовлетворением.

«Пидарааааасы, блять!» — ноет раненый Дедушка, скрючившись на потрескивающей груде. Первое слово тебе знакомо, о значении второго ты догадываешься. Мир в очередной раз открывается тебе, восхищая своим сложным устройством.

— Здравствуй, дедушка! — желаешь ему ты и сообщаешь — Я, мальчик- зайчик Миша.

— А иди-ка ты, мальчик — зайчик Миша… — он ворошит гремящую мебель. И ничего не добавляет, баюкая руки между ног.

— Я прочту вам стих! — серьезно объявляешь ты молчащему собранию, не давая сбить себя с толку.

— Задвигай, Михон! — громко подбадривает тебя Батя. Он смеется и будит дремавшего в углу папу Мити Ерофеева. Тот начинает вяло хлопать. А ошеломленные твоим явлением родители подхватывают овации. И тут ты понимаешь, что в туалет перехотелось и начинаешь излагать.

Веры Павловны сонырлырлы

дата публикации:11.10.2017

Жок наразырлык кагазы отирлык. Пикир саласы, ожкермен тугурлык, талшыктар птички. Веры Павловны иис су косымлысы Лопухов.

Женихан кугур омлысы йок.

— Садерелмсы, Лопухов! — скозалесермен Веры Павловны, иискермез ручка сом.

— Йок, — пергезысы Лопухов, курамы ташиктары белгиси. — Сонырлырмы шектегерлемен женинде махалля. Сон иик гурымлы ке замыслы революциарлы. Экелегент шепелден нуралы.

— Замыслы революциарлы? — кожгермек Веры Павловны.

— Замыслы революциарлы жок обегларсы жотермен экелегенти нуз. Замыслы революциарлы кожгеремли жокгерле аюдасы. Энрдрилген ауданы каласындылы курак йонда желе махалля Облонских. Веры Павловны сетерледе йом кипурнасы керсентилген. Жок времы подумасы. Шетелмен время. Жолтайдыйн подумарлы, Веры Павловны решинарлы бросменде поездасы «Москве- Чолпон Ата». Поездасы сегерменарлы станция даленырлы апоны жермен де куа. Станциасы главнырлы — ага Мерцалов гермесерле пить чай баранкасы жом.

— Хотырлы баранкасы? — сопросырда главнырлы — ага.

— Йок, моирлы милыарлы Мерцаловысы. Йокенда замыслы революциарлы экелегенти жокгерлы. — воиндарлырны Веры Павловны. И броселдерле поездасы «Москве- Чолпон ата».

— ЙОК!!! ЙОК!! — крикнулысы Мерцаловесрылы ага. Ноерды быласы познадерле.

*** Загерле уакыты кшорапда фотографийн Веры Павловне сыйн жералды газети «Олбой ийсын Москве». Кара билийны фотографийн. Кургак жерде солтанган жом.

Лучшее средство от слепоты (на конкурс “Мой первый испанский стыд”)

дата публикации:04.11.2020

Что-то темное плавало вокруг, кутало мое лицо, не давая видеть. Света не было вообще. Сплошная непроглядная мгла. Слышались шаги, разговоры и шумное дыхание. Кто-то был неподалеку, сипло втягивая воздух, выпуская его со свистом. Из — за тьмы обоняние обострилось до предела, и я мог различить море запахов. Пахло мерзким одеколоном, сигарами и носками. Его толстое величество сидел, где — то справа и курил. Только он мог благоухать всеми этими вещами сразу. Я слабо повернул голову. Сколько я провалялся во тьме? День?

— Очнулся? — прогудел он, — Ну, ты меня перепугал, чувак. Было с чего навалить в штаны. Если бы ты окочурился, дело вышло бы совсем печальным. Но у тебя крепкая черепушка, другой бы на твоем месте склеил ласты.

Мои руки онемели, но я все же поднес их к лицу. Никакого эффекта, сплошная чернильная тьма. Угольная, без единого просвета. Без малейшей капли света. Широко открывая глаза, я пытался увидеть хоть что-нибудь. Паника захлестывала меня, сердце бросилось в горло. Я чувствовал его толчки, словно во мне бился маленький умирающий зверек.

— Что со мной?

— У тебя затрясение мозгов и историческая слепота, Макс, во всяком случае, так говорят местные костоправы. Хотя Моз считает, что у тебя обычный куннилингус. Достаточно приложить теплую овсянку и все как рукой снимет. У него знания будь-будь, у нашего старого Мозеса. Это немудрено, если болеешь всеми болячками сразу, просекаешь?

— Конъюнктивит, — автоматически поправил я и вновь поднес руки к глазам. Бесполезно.

— Я ослеп, толстяк.

— Временно, теплая овсянка… — авторитетно соврал Мастодонт. У него было большое сердце, и он суетился вокруг меня как наседка над хромым цыпленком.

— Я ослеп, ты понимаешь это?

На это сложно было ответить что-нибудь вразумительное. Чтобы ответить, надо самому быть слепым. Такая малая вещица, как зрение, ее не замечаешь, принимаешь как данность, как жизнь, а лишаешься ее и понимаешь, что попал в полное дерьмо. Тебя жалеют, переводят через улицу, может даже бесстыдно рассматривают, но тебе плевать, ведь ты этого никогда не узнаешь. Никогда не узнаешь, попал ли ты в писсуар, какого цвета глаза у встречной красотки, насколько длинны ее ноги. Никогда. Все что тебе остается: запахи, звуки и глаза на кончиках дрожащих пальцев. Тебе нет еще тридцати, хотя по большому счету и на это плевать, потому что ты замкнут внутри себя. И тыкаешься там из угла в угол. В темноте.

Неделю спустя мне сняли бинты. Повязка на голове еще оставалась. Я ощупывал ее, словно под ней скрывалась причина, по которой я не мог видеть. Скрупулезно исследовал шершавый материал, но не ощущал ничего. Кроме ноющей боли подживших пальцев. День не отличался от ночи, я делил их визитами толстяка и обследованиями местных медицинских светил. А их было много.

— Акцентуация…. Невроз…. Феномен…

— Вы можете видеть. Вы не видите только потому, что сами себе внушили, — собеседник удобно устроился в темноте и убеждал меня что я на самом деле не слеп. — Ваши проблемы всего лишь психика.

— Я не вижу.

— Он не видит, доктор, — подтвердил толстяк, считавший своим долгом присутствовать при осмотрах. Курить ему, правда, запретили, но он с лихвой наверстывал упущенное удовольствие, давая ценные советы. — У него затрясение, но крепкая черепушка. Вы только дайте ему колес, он тут же встанет.