Невосполнимый ресурс

Из массивных валунов выложил основание: наметил большую топку и дымоход, отделенные перегородкой. Печь должна неприхотливо заглатывать топливо в минимальной обработке: и пни, и ветки, и раскоряки, и остальное прочее. Ибо без бензопилы доводить дрова до нужного формата придется ценой мышечных сокращений. Нехватки древесины в ближайшем столетии не предполагалось, поэтому в этом плане можно не беспокоиться. Над топкой я предусмотрел плиту: два отверстия по диаметру котелка и сковородки. Конфорки закрывались подобранными по размеру плоскими камнями.

Потом началось самое сложное: сооружение трехметровой дымоотводной трубы. Чтобы дымоход меньше зарастал сажей, предстояло сделать его максимально гладким и прямым. И, при этом, исстараться, чтобы вся конструкция не навернулась. С блэк-джеком и искрами. Для выдерживания внутреннего диаметра я приспособил ровное ошкуренное полено, смачиваемое водой. Сначала обмазывал его раствором, после обкладывал камнями. Когда обвязка слегка затвердевала, осторожно выкручивал свой импровизированный шаблон и подтягивал кладку внешней поддержки, воронкообразно сужающуюся к потолку. Пришлось изрядно повозиться при прохождении перекрытий. Я извивался ужом, совершал отчаянные акробатические этюды, отчетливо понимая, что цемент неумолимо подходит к концу, и второй попытки у меня попросту нет. Чтобы в дымоход не заливал дождь, я соорудил на его конце защитный грибок в виде тонкого тарелкообразного камня. Снизу он напоминал грузинскую кепку-аэродром, и, пожалуй, его можно было считать символической вишенкой на торте.

Трясущимися руками я развел в очаге свой первородный огонь. Изба заполнилась едкой сизой завесой, и сердце мое оборвалось. Все получилось в точности, как в присказке — дым шел в три конца: в дверь, в окошко и в трубу немножко… Не так просто это, печки класть. Мудрости нужно знать разные и хитрости. А пламя, меж тем, разгорелось, набрало силу. И тяга пошла! Завыла, загудела! Я выскочил наружу: из-под кепки, как из топки заправского паровоза, толчками пыхали бодрые клубы.

Бухнул от неожиданности Балабан; на озере встрепенулись утки, замолотили крыльями с натужным присвистом — это я, не сдерживаясь, всей мощью легких издал ликующий вопль, и зашвырнул кепку высоко-высоко на сосну. Еле достал потом. Даже невозмутимая пищуха, в повседневной жизни меня игнорирующая, повернулась на шум и принялась укоризненно выскабливать лапкой клюв.

Мой дом оживал.

Встала в долбленую коробку дверь. Угол занял грубый, но прочный стол. С помощью кирки мне удалось вымучить небольшую кубическую яму под придомовой погребок. После установки опалубки туда перекочевали гороховидная картошка, свекла, морковка и капуста. Кверху корнями почетно повисли отборные маточные кочаны — рассада на следующий сезон. Готовилась занять свой засек доспевающая осенняя турнепса. Я настелил пол, соорудил просторное спальное место, и, перенеся из палатки теплые вещи, решился на первую ночевку, осторожно пробуя окружающую обстановку на вкус.

Уютно потрескивали поленья в камине, пахло смолой, землей и мхом. Спал я раздетый и с приоткрытой дверью: огромная печь жарила, как в бане, прогревая небольшое пространство играючи. Постепенно в избу переместились остальные прочие вещи. Места вдоль стен заняли полки, повисли косички чеснока и лука, пучки трав. Под потолком болтались копченые сиги и недоеденная кабанья нога — ля хамон.

Задули ветра, зарядили холодные дожди. Мой огород опустел. Зеленел только коврик озимой пшеницы, которую я решил высадить в качестве эксперимента, да теплилась кое-какая растительность в отапливаемых парниках. Битва за урожай закончилась, избушка стояла, хвалясь свежими боками. Я, как и раньше, ежедневно толокся по хозяйству, но уже размеренно, неторопливо. Позволяя себе перевести дух. Любил плеснуть в травяной сбор, для краткости именуемый чаем, клюквенной настойки и, закутавшись в теплую куртку, подолгу смотреть, как по небу бегут нескончаемые стада облаков. Как, выстроившись в линию, режут воздух громадными крыльями серые цапли. Как вальсируют желтые листья и беззвучно находят вечное свое пристанище в спутанной пожухлой траве. Мне казалось это очень важным. Я вспомнил, как Паровозик из Ромашково слушал песню соловья, боясь опоздать на целую жизнь. Только сейчас внутри меня аукнулся тот посыл из далекого-далекого детства. И холодок проносился по коже. Ведь я чуть не опоздал. Чуть не опоздал окончательно.

Теперь я наконец-таки мог отвести душу на рыбалке. Осенняя щука брала жадно, обрывала приманки, разгибала крючки. Несмотря на полные закрома, рыба казалась подспорьем вовсе нелишним, и я не гнушался запасать ее впрок. Откуда-то впуталась в сетку семга килограммов на восемь. До этого их никогда ловить не доводилось, и я долго гадал, что за зверь. Употребил исключительно в малосоленом виде с громким хрустом за ушами и превеликой приятностью. На перекатах клевал на муху неплохой хариус, время от времени попадался ленок. Мои кладовые пополнялись вялеными балыками, юколой и различной рецептуры засолками. Такому богатому фосфором многообразию, пожалуй, позавидовал бы даже Елисеевский гастроном.

Путем бесчисленных опытов с подкормками на границе химии и психики мне удалось затворить годную пшеничную закваску. Теперь возведенное на опаре тесто превращалось в душистый, нереально вкусный хлеб с хрустящей корочкой. Он быстро черствел, эволюционируя в каменной консистенции сухарь, но свежим его можно было есть, пока позволяли стенки желудка. И потом, когда не позволяли, тоже. Я клянусь, все эти снежные крабы, трюфели, молекулярные фуа-гра с лапездроном и паштетом из левого яичка самца розовой сойки блекли и меркли в сравнении с теплым подовым караваем, поднявшимся за ночь в массивной каменной топке. Не собираясь останавливаться на достигнутом, я добавлял в муку толченую ягоду, грибы, лук, горчицу пробовал выпекать лаваш на раскаленном камне. Но пальму первенства среди моих кулинарных изысканий прочно удерживали пироги с копченым сигом и брусникой. По утру я снимал с печи плотную заглушку, и изба наполнялась непередаваемым ароматом спелого хлеба, дома, уюта, запахом жизни.

Зима в этих краях ранняя. Несмотря на то, что с середины сентября уже случались заморозки, я кочегарил теплые парники до последней возможности, выращивая к столу свежую зеленушку. Когда новый день нежданно встретил меня плотным снежным покрывалом, я понял, что с земледелием пора завязывать.

Со всеми хлопотами и заботами я совершенно забыл про потустороннего своего соседа, который также за минувшее время никак себя не проявлял и меня не тревожил, видимо занятый собственными делами. Как-то проходя мимо аномалии, я разгреб рукавицей ствол пограничной сосны, не без гордости презентовав в качестве гостинца ломтик хлеба собственного производства.

— Эй! — позвал негромко. — Ты там?

Стащив шапку, пытался уловить какую-то обратную связь, но в ответ только цвиркали синицы, да поскрипывали сосны на ветру. Тогда я скатал снежок и беззастенчиво запулил вглубь безмолвного пятака. Раз, другой…

Лучше бы я этого не делал…

С верхних веток прямиком мне за шиворот обрушился роскошный ледяной душ. Оставалось гадать, что собой представляла неведомая сила, но в снежки играть она умела. И, судя по всему, любила.

Меж тем, заметно холодало. Мой рукописный календарь показывал только начало ноября, а уже придавили заметные морозы. Я сплел из соломы матрас, которым уплотнил входную дверь изнутри — в щели задувало. Заткнул вентиляционные отдушины под полом и закрыл заглушкой одно из окон. Теперь в избушке уже было не душно, как в бане, а тепло. Сложил и убрал на консервацию лодку, озеро закрылось. Не замерзло, а именно закрылось. На пересменку. По неокрепшей окове ни в плавь, ни пешком не пробраться. Рыбный промысел возобновился, как только лед достаточно окреп. По разведанным ямам стабильно брался налим. Ставя на ночь живца, я безошибочно угадывал, где и какого размера улов сниму завтра. В устье протоки протянул подо льдом сетку, также с завидным постоянством приносящую прибыток. Рыбалка потеряла интригу, став напоминать поход в магазин. Я ловил себя на мысли, что нет смысла запасать рыбу, потому что ее можно взять всегда в свежем виде в нужном количестве.

Если бы, правда, не одно досадное обстоятельство. Несмотря на скрупулезную подготовку, я не взял с собой ни пешню, ни бур. Забыл. И теперь вынуждено использовал в качестве альтернативы то кайло, то топор. С каждым днем лед рос в толщину, чтобы добраться до воды, приходилось размалывать огромную майну. Снаружи одежда намокала от брызг, изнутри от пота. Пару раз я чуть не утопил инструмент, выскальзывающий из рук. С прицелом на безвременную перспективу, вопрос превращался в проблему. Мои мозговые шестерни лихорадочно скрипели в поисках решения. Что только я не перепробовал, и перетачивать разогнутые скобы, и приматывать к палке зубило, и долбить лунки стамеской. Каждый вариант был не лучше предыдущего, я измучился в край. Пока однажды совершенно случайно не отыскал в лесу старинный кованый наконечник на ледоруб. Ну, как случайно… Он торчал воткнутым в ствол пограничной сосны…

Покрутил в руках — тяжелый, с насадкой на древко. Камнем поскреб — живой, под слоем ржавчины заблестело железо. На вид древний, конечно. Лет тридцать, пролежал, если не больше. Каково же было мое удивление, когда чуть позже я разглядел на металле неровно выбитые цифры: «1891». Я привел раритет в надлежащий вид, заострил, набил на рукоять. И понял, что не расплатиться мне щучьими головами с соседом вовек. Пешня резала лед, как масло.

Я трогал кончиками пальцев наконечник и улыбался. Вот ведь, откопал же его где-то полтергейст, видя мои мучения. Перенес как-то. По воздуху? По земле катил? Или это… телепортировал? Сильно, надо признаться, меня эта мысль не мучала, благополучно улегшись в голове. Подарил и подарил, поклон ему. Мы тоже толком не знаем, что такое электричество, но это не мешает нам пользоваться его плодами.

Подстраиваясь под съеживающийся световой день, я спал все больше, в конце концов достигнув предела собственных возможностей. В темное время суток плел разнообразного вида корзинки и лукошки, берестяные туески. Набив руку, замахнулся на короб-малявочник для содержания живца в неволе. Прибывающие сугробы вдохновили на постройку саней для транспортировки грузов. Загнув над паром полозья, я соорудил длинные крепкие нарты, открыв для себя новые маршруты напрямик через замерзшее озеро. Поплевывая, я таскал тяжеленные бревна, пополняя запас дров и строевой древесины. Вынашивая в мыслях наполеоновские планы пристройки сарайчика и крытой террасы. Туда, ближе к весне. Грузовые сани неплохо шли по льду и насту, а для рыхлого снега, я сделал еще одни, легкие. Легковые. Промерзшая ровная елка хорошо раскалывалась с помощью клиньев вдоль структуры волокон. Дощечки выходили прочными и почти ничего не весили. Из них получились широкие полозки для маленьких санок. И отличные заготовки для лыж. Которые позже я обтянул камусом из шкуры с ног лося, того, самого первого, болотного, и получились прекрасные охотничьи ходунки, несущие меня над землей. Ворс не препятствовал движению лыжи вперед и, при этом, не позволял ей откатываться. Вот, еще одно гениальное решение из глубины веков. Хотел бы я пожать руку человеку, которому оно первому пришло на ум. Наверняка ведь, не был тот ни великим мыслителем, ни пророком. Просто жил в гармонии с миром вокруг себя, ощущая ладонями каждую его грань и шероховатость.

Ручей перемерз. За водой приходилось ходить на прорубь. Я пробовал плавить набитый в ведра снег, но озерная вода мне почему-то нравилась по вкусу больше. Возвращаясь с мороза, я переобувался в теплые валенки и усаживался у огня. Потрескивали смолистые поленья, выла вьюга в печной трубе, шумел, неразборчиво бормоча заклинания, закопченный чайник. Подле, на подушке из соломы, накрытой любимым своим клетчатым одеялком, гнездился Балабан. Укладывал мне на колени лобастую голову и, глубоко вздохнув, засыпал.

Чтобы разгребать растущие с каждым днем сугробы, я придумал делать снеговые лопаты из того же елового расщепа. От узкого штыкового полотна проку было мало. Древесина, правда, быстро лохматилась, приходя в негодность, но я решал проблему количеством изделий, благо материал имелся в достатке. Избушку замело по скаты крыши и со стороны она теперь напоминала сказочный домик. Особенно живописно смотрясь в ясную лунную ночь, когда на синем снегу недвижно замирали тени. Среди разлапистых веток, склонившихся под тяжестью шапок, маяком теплился огонек в моем окошке, и курился дымок из трубы.

Признаться, до сих пор у меня не было опыта зимовки, и я несколько по этому поводу переживал. Оказалось, все не так страшно. Все также, как весной или осенью, только со снегом. Не являлась проблемой и помывка. Я нагревал два ведра воды и отправлялся за избу, в безветренное место, где предварительно настилал под ноги слой соломы. Скажу, что моржеванием никогда не занимался, но при наличии кипятка, даже на хорошем морозе, вымыться вполне возможно. Не май месяц, конечно, но вполне. Если сутками кряду лепила пурга, приходилось намыливаться стоя в тазу у печки. А наружу выбегать только для того, чтобы с уханием и кряканием ополоснуться. Зато потом у меня уже все было готово: полотенце, стопка клюквенной, хлебный ломтик с розовым лепестком сала и чесночинкой, комплект чистой одежды и булькающий котелок наваристого борща с косточкой.

Дело плавно приближалось к Новому году, если верить отметкам в бумажном календаре. Не то, чтобы я ожидал визита гостей с подарками, но пройти мимо столь знакового события не мог. Поэтому, назначив одну из близ растущих елочек нарядной, торжественно украсил ее цветными ледышками на нитках. Выстирал вещи. Навел генеральный марафет в доме и пристроил над входом венок из сосновых веток, придав таким образом жилищу праздничное убранство. На новогодний ужин у меня ожидался медовый пирог с ягодами и фаршированная грибами и сушеными травами щука, томленая на медленном огне. Серое зимнее небо с готовностью приняло в себя мои поздравления родным и близким, но в ответ, увы, ничего не извергло, сколько я ни скакал с телефоном по округе.

На этом я счел, что формальности соблюдены и можно приступать. Мы с Балабаном, как положено, проводили год уходящий и приготовились ко встрече с новым. Я замер над тикающей стрелкой часов и задумался. Приближался гипотетический бой курантов, требовалось определяться с формулировками желаний. Ну, здоровья всем, это понятно. Детям, нам с собакой — в схватках с дикими и ядовитыми зверями. Здоровье — вещь такая, его много не бывает. Что еще? Чтобы картошка уродила. Чтобы гречку не пожрал долгоносик… Я пожал плечами и рассмеялся. Все. Мне больше ничего не нужно. Все остальное в моих руках.

Я вышел на улицу, чтобы махнуть пролетающему Деду Морозу, спеши, мол, к нуждающимся. Налить — могу. Пирогом угостить. Оленьей упряжке фураж задать — запросто. А подарков не надо. Мне хорошо и так. Хотел из ружья шарахнуть от чувств — традиция ведь, но передумал. Не стоит. Лучше тихонько, чтобы не спугнуть.

Небо разъяснилось, сверху пристально смотрели крупные яркие звезды. И тут меня осенило: на небосклоне никакого движения, ни верениц Илона Маска, ни одного спутника вообще. Лишь прочертил огненный штрих одинокий метеор. И самолетов я за последнее время не припомню, чтобы слышал или наблюдал. Если с последними, пожалуй, все объяснимо и логично — нефтяной кризис, то куда подевались космические аппараты — непонятно.

Я стащил шапку, рассчитывая уловить отдаленные хлопки петард. В сухом морозном воздухе отзвуки разлетятся на многие километры. У нас каждый уважающий себя человек считает своим долгом что-нибудь взорвать в новогоднюю ночь. В своем часовом поясе это обстоятельство не оставит клочка суши, где до утра не будут слышаться китайские канонады. Странно. Но меня окутывала густая первозданная тишина. Может я напутал с числом?

Закинув ружье за спину, я запрыгнул в лыжи, свистнул пса и отправился на променад. Что у нас принято делать, когда организм изнемог от застолья? Правильно, гулять. Я двинулся через замерзшее болото в сторону большого озера, откуда пришел минувшей весной. Удивительно, но с тех пор я ни разу не возвращался туда. Пока шел, поднялся ветер, мигом нагнал тучи. Сразу потемнело, повалил снег. С трудом узнавая места, я выбрался на туда, где когда-то хотел основать лагерь.

Противоположный берег сливался с небом. Все вокруг окутывала сплошная серая завеса. Казалось, там, дальше заканчивается пространство и начинается мгла, великое ничто. Почему-то сделалось неуютно, захотелось вернуться. Тем более, что следы мои заметало на глазах, а навигатор не работал. И я, кажется, знал почему.

Говорят, зимой природа замирает. И каждый день похож на статический оттиск своего предшественника. Но это лишь на первый поверхностный взгляд. Мне не было скучно. Я открывал для себя неповторимое в простых вещах. Мне нравилось слушать, как щекочут наст чешуйки коры. Это шныряла по стволам знакомая пищуха. Я подсыпал ей немного зерен, и толи от хорошего питания, толи от теплого оперения, она здорово округлилась тушкой, став напоминать двухцветное яйцо, снизу белое, а спинкой окраса маскировочного, в крапинку серого. Я любовался симфонией красок, разыгрываемой на прощание падающим за виднокрай солнцем. И пробовал на вкус ветер, что приносил новые оттенки. Даже сосна пахла всякий раз иначе. То ледяной смолой, то сорвавшейся с ветки снежной пылью, то проскакивала на мгновение тончайшая нить эфирных масел, невольно уводя памятью в июльского марево.

Прочь улетучились тревоги и страхи. Удивительно, но подобного умиротворения я не ощущал никогда. Я читал, забравшись под ворох одеял. И уносился в несуществующие миры. Или в существующие? Как знать… Вот, чтобы услышать написанные на бумаге ноты, необходимы, как минимум, исполнитель и инструмент. А буквы рождают образы напрямую, без посредников. Разве что, помогали окунуться в грезы алые угли.

Несмотря на холода и змеящуюся поземку, все явственнее ощущалась в воздухе ни с чем не сравнимая кислинка. Все чаще проступали сквозь облака бирюзовые лоскуты. Их ни за что не спутать с блеклой морозной синью. И она пришла. Закапала с растущих сосулек, засвистела мелкими пичугами, и, принявшись плавить снег, наконец, прорвалась звоном ожившего ручья. Явилась, по-хозяйски уперев руки в бока, и заявила о себе многочисленными хлопотами, прорытыми, чтобы не поплыть, канавами, водой в погребе, рыхлым пористым льдом и вскрывшимися протоками. Как не совпадают магнитный полюс с географическим, расползлись и мои рубежи нового года. Тот календарный, привычный висел на мокрой елке нелепыми нитками от цветных ледышек, а истинный, прожитый мною здесь, лишь только наступил.

Помню, в тот день я возился с теплицами. Лезущие по прогретым проталинам ростки, вызывали приступы зависти, а организм после долгой зимы обоснованно требовал свежих витаминов. Из забот меня выдернул призыв Балабана. Я хотел было отмахнуться привычно, весенний азарт встрепенулся, неймется, не иначе. Тем более, судя по звуку, находился пес совсем рядом. Что тут может случиться? Но сердце зашлось у меня в груди встревоженной перепелкой и перехватило дыхание, когда лай превратился в то ли в вой, то ли в стон. Лапнув ружье, я на ходу проверил стволы и побежал, теряясь в догадках, кто там на сей раз: рысь, шатун?

Не знаю, кого бы я предпочел не встретить, но спина моя похолодела, когда я явственно услышал, что возня и поскуливание доносились из-за густых веток потустороннего пятачка. Что ж тебя туда понесло, родной? На долю секунды, на миг я замер. Да, наплевать, что меня ждет! Аномалия, черти, преисподняя! Там — мой пес. Я решительно вломился в заросли…

Под нависшей шатром елкой раскинулась поляна, усеянная какими-то беленькими цветочками-звездочками. Прижимая измазанный нос к земле, Балабан встревоженно рыл передними лапами, близ двух кочек правильной продолговатой формы. Один холмик был побольше, другой поменьше, но оба навевали совершенно недвусмысленные погребальные ассоциации. Сходства с погостом добавлял массивный валун, лежащий подле, надо полагать, в изголовье. Рядом с надгробием, затянутая плесенью и прошлогодней травой, стояла моя пропавшая кружка, в которой угадывались останки полевых ромашек.

Очень добрый день… Я прокашлялся и помотал головой, разгоняя черные точки перед глазами. Голова соображала плохо.

Ну, могилки чьи-то. Охотников, наверное. Мало ли… Вон, даже нацарапано чего-то на камне. Я погладил пальцами затертый рисунок, стараясь разобрать смысл.

Вот, человек, ага. Так схематично нарисовал бы ребенок: голова, туловище — овал, палочки конечностей. Держит что-то в руках… В одной лопату, вроде бы. А в другой… ружье?

Рядом зверь какой-то. Волк? Собака? Ухо одно торчком, другое заломлено… В зубах держит что-то … Что-то с пушистым хвостом…

Знавал я одного такого вооруженного огородника. И пса, машущего ухом «до встречи»…

Я сглотнул.

Да, бред!

Вот он же я, стою!..

Шутки это дурацкие чьи-то, инсинуации. Сейчас чего только не придумают, и на камеру снимут, и в интернете выложат на потеху. Но чем больше я убеждал себя, тем глубже в мозг проникала предательская липкая мысль. Любые аргументы можно опровергнуть, странности — объяснить. Но я чувствовал, что это не розыгрыш. Ощущал и все. Просто боялся признаться себе…

Балабан заскулил и улегся, обдав меня взглядом, полным тоски.

— Ты, это, — произнес я севшим голосом и принялся затаптывать ямку, — не копай здесь!.. А то выкопаешь еще чего-нибудь…

На ватных ногах я вернулся в лагерь и без сил привалился к шершавому стволу. Прислушался к ощущениям. Ветер трепал уголок целлофановой пленки, чесалась пятка, хотелось пить. Сделав несколько глотков прямо из ведра, я с удовлетворением констатировал, что в воде по-прежнему отражаюсь. Так-то ничего не изменилось. Вроде.

Подошел Балабан, виновато боднул коленку. Скажи, вот, друг любезный, просил тебя кто лезть, куда не надо?

— Эх, ты, — вздохнув, я потрепал его за ухом, — нежить…

А дух лесной, выходит, просто оберегал моральное мое спокойствие. Чтобы я, значит, ненароком умом не тронулся. Да еще и за могилками ухаживал по мере способностей. Добрейшей души существо.

По крайней мере, теперь объясняется отсутствие спутников. И появления сотовой связи ожидать стоит вряд ли. Хотелось бы, конечно, надеться, что сообщения мои действительно уходят, чтобы дети не волновались. А у них… У них все хорошо. Я это знаю и так.

Похоже, и летоисчисление здесь иное, электронные календари сбоят, не в силах осуществить хронометраж. Может, и остаток моего невосполнимого ресурса уже измеряется не годами…

Вообще, меня не сильно заботят подобные нюансы и как чего организовано. Есть куча более насущных дел. Мельницу надо поставить на ручье, по науке, как положено, с плотиной, с лопастным колесом и передаточными шестернями. Баню срубить, чтобы «эге-гей!», чтобы со шлюхами, рулеткой и прочими архитектурными излишествами. Пристроить к избе сарайчик, террасу крытую. Утка перелетная пошла, а у меня еще с приезда лук со стрелами нераспакованный. И хариус сейчас на перекатах долбит со страшной силой.

Я за своим счастьем шел. Я его получил.

Ну, а чего тут нового? Все и всегда искали рай и обетованные земли, и, что характерно, ни разу не по месту прописки. Гарри Поттер бегал в Хогвардс, Макс Фрай — в Ехо, дети — в Нарнию. Булгаковский Мастер, не заслужив Свет, обрел Покой. Бесконечный, нескончаемый список…

А я не заслужил Покой.

Я заслужил Глушь.

Глухомань.

А если ты обретаешься в новом мире, справедливо предположить, что в другом ты умираешь. Все честно. Смерть — это событие весьма интимное, а если разобраться, то, вообще, чистой воды эгоизм…

Стащив шапку, я расправил плечи и выгнулся дугой, набрав полные легкие весенней лазури. Хорошо-то как, мать честная!.. Подхватившийся порыв ветра растрепал мою шевелюру и принес что-то, ткнувшееся в руку. Я поглядел и улыбнулся, это прилип к ладони лепесток сосновой коры, контурами напоминающий сердечко.

— Спасибо, — я склонил голову.

На ум совсем не к месту пришел анекдот про кардиохирурга, который утверждал, что по форме это, скорее, другая часть организма. Что он, сердец, что ли в своей практике не видел?

В задумчивости я побрел по тропинке к аномальному пятачку. Перебрался через пограничную сосну и заработал неуверенный тычок.

— Ладно, — я примирительно погладил еловую лапу, — не толкайся. Чего уж теперь?.. Кружку свою заберу. Надоело из банки пить из консервной…