КОНАН И ДРУГИЕ БЕССМЕРТНЫЕ

Узкие язычки красного пламени сновали среди углей, то вскидываясь высоко вверх, то совсем замирая. Сухие гнилушки, брошенные в огонь, вспыхивали с треском, отчетливо слышным в тишине. Дым поднимался над головами, закручиваясь таинственными туманными облачками.

— Смутно, смутно звезды лучатся Над долиной, где вереск растет. Вместе с бешеным ветром мчатся Духи Древней Земли в полет. И пока этот дым клубится И не гаснет в золе огонь, Будет вечная повесть длиться О героях прежних времен...

Дым поднимался в вышину, туманным плащом окутывая фигуру волшебника, только видно было, как горели свирепые желтые глаза. Мне стало казаться, будто его голос доносился из чудовищной дали и, как бы это выразиться, вообще не принадлежал живому существу, обремененному плотью. Личность и разум колдуна словно бы не имели больше значения; само Прошлое вещало его устами, его голос был голосом минувших веков.

Правду сказать, такой первозданной картины мне не случалось еще наблюдать. Небо было темно, едва проглядывали редкие звезды, да северное сияние распростерло по мрачному небосводу свои мертвенные знамена. Угрюмые склоны холмов отступали в темноту, постепенно растворяясь в мглистой пустоте, — сплошное молчаливое море вереска, колеблемого ночным ветром. А здесь, на вершине холма, сидела орда звероподобных людей, больше .похожих на призраки из далекого прошлого! Лица, которые трудно было назвать вполне человеческими, то совсем скрывались во тьме, то озарялись кровавым светом, когда их касались блики огня... Бран МакМорн сидел неподвижно, точно бронзовое изваяние, блеск пламени обозначил резкие тени на его суровом лице. И еще одно лицо выделялось среди всех прочих — морщинистое, седобородое, с огромными глазами, горевшими желтым светом.

— По берегам Средиземного моря обитал могучий народ...

Лица дикарей озарились живым интересом, воины так и подались вперед. А я поймал себя на неожиданной мысли: старый колдун, похоже, был прав!.. Вряд ли в человеческих силах было привить хоть какие-то начатки цивилизации этим пережиткам первобытности! Они были столь же неукротимы, сколь и непобедимы. В них обитал дикий дух каменного века. Кому удастся сломить этот дух?

— Более древний, чем заснеженные пики Каледонских гор...

Воины так и тянулись к рассказчику, всем своим видом являя нетерпеливое предвкушение. Наверняка они уже тысячу раз слышали эту историю из уст вождей и старейшин, но она не переставала их волновать.

— Норманн! — неожиданно окликнули меня, нарушая строй повествования. — Какая земля лежит по ту сторону Западного пролива?

— Хиберния, — ответил я. — Какой же еще там быть.

— А дальше?

— Острова, которым кельты дали имя Аран.

— А еще дальше?

— Право сказать, не знаю, — сознался я. — Человеческое знание еще не достигло тамошних пределов. Ничей корабль еще не пересекал те моря. Ученые люди называют тот край — Туле. Там неведомое, там царство видений. Там край мира.

— Хэй, хэй!.. Знай же, что тот океан омывает берега неведомых континентов и никем не сосчитанных островов. Далеко, далеко за колеблемой бурями равниной Атлантики лежат два громадных материка. Столь обширны они, что даже меньший из них гораздо просторней Европы. Это страны великой древности, пышных, отживающих свой век цивилизаций. В эпоху, когда здешние земли, именуемые вами Европой, были еще покрыты болотами, полными гадов, и джунглями, где кишели обезьяны, — там, за океаном, уже кочевали разумные племена, познавшие искусства и ремесло.

Знай же, что необъятные эти материки простираются от края до края земли, от снегов Севера до вечных снегов Юга. Но даже и они имеют предел, и там, за ними, раскинулся еще один океан — Спокойные Воды. Много островов в том океане, также именуемом Тихим, и не что иное суть эти острова, как горные вершины затонувшей земли, погибшей Лемурии.

Знай же, что материки-близнецы связаны между собою узкой полоской земли. Западный берег северного континента, изломанный, обрывистый, вздымается к небу горами. Но так было не всегда. Когда-то вершины гор были островками посреди воды, и на этих островах поселилось

Безымянное племя, пришедшее с севера. Было это так давно, что человек, взявшийся исчислять минувшие с тех пор тысячелетия, умер бы от усталости. А родилось Безымянное племя в тысяче миль к северо-западу от островов, на широких плодородных равнинах у северных проливов, отделивших северный материк от Азии...

— От Азии!.. — вырвалось у меня. Удивительно ли, что я не смог сдержать изумления?

Старец гневно вскинул голову и несколько мгновений свирепо смотрел на меня. Потом продолжил рассказ:

— Там, во мгле незапамятного минувшего, одолели они долгий путь от чешуйчатого гада, выбравшегося из моря, до обезьяны, из обезьян стали зверолюдьми, и наконец — обычными дикарями. И вот дикарями, воинственными и свирепыми, пришли они на побережье.

Они были великими охотниками, ибо много веков жили охотой. Они были крепкими и сильными телом, не великанами, скорее, жилистыми, быстрыми и могучими, как леопарды. Никто не мог устоять перед их натиском. Они были Людьми, первыми Людьми на земле.

Они одевались в звериные шкуры, а орудиями им служил обколотый камень. Они поселились на Западных островах, на благословенной земле, обласканной солнцем, омытой теплыми водами. И прожили там тысячи и тысячи лет. Там, на плодородных, урожайных землях, они отложили в сторонку оружие войны и постигли мирные искусства. Они стали тщательно полировать свои каменные изделия. Они научились выращивать фрукты и хлеб, обрабатывать землю. Они были счастливы, и боги земледелия с улыбкой взирали на них. Люди выучились прясть, ткать и строить дома. Они в совершенстве постигли выделку шкур и мехов, стали делать глиняную посуду.

Но к западу, за плещущим морем, лежала великая и таинственная Лемурия. И однажды оттуда явились флотилии быстрых каноэ, а в каноэ сидели странные полулюди — Морской Народ. Их предками, вероятно, были морские чудовища: акульи чешуи покрывали их тела, и они по многу часов умели плыть под водой. Народ островов схватился с ними и отбил нападение, но вражеские каноэ появлялись снова и снова, ибо отступники, сыскавшиеся среди островитян, переселились в Лемурию. Там простирались величественные леса, населенные свирепыми тварями и обезьянолюдьми...

Столетие за столетием уносилось в прошлое на крыльях быстролетного Времени. Все сильнее становилось Безымянное племя, все больше процветало его искусство и ремесло. Познания же в войне и охоте постепенно ослабевали. Между тем как лемурийцы медленно, но верно продвигались в том и другом...

И вот настал день, когда земную твердь поколебало великое землетрясение. Море перемешалось с небом, а между ними ходуном ходила земля. Видно, боги пошли войной друг на друга! В громе и грохоте стали тянуться ввысь острова, поднимаясь и вырастая из моря. И наконец сделались горами на западном берегу вновь образованного материка! Зато Лемурия опустилась под воду, оставив после себя лишь большой гористый остров, окруженный островками помельче — бывшими пиками высочайших гор потонувшего материка...

А на западном побережье бушевали вулканы и с грохотом извергали в небо пламя и дым. Бежала раскаленная лава и падала в море, сметая все следы едва зародившейся цивилизации. Плодородная, ухоженная страна в одночасье стала пустыней.

Племя бежало на восток, гоня перед собою обезьянолюдей, и наконец достигло пригодных для жизни равнин, и на много веков обрело там мирную жизнь. Но потом с севера двинулись громадные ледники... И опять люди были вынуждены бежать с насиженных мест. Так началось для них новое тысячелетнее странствие.

Люди отступили на земли южного континента, по-прежнему гоня прочь зверолюдей, тех, кого много позже назовут неандертальцами. Однажды между ними дошло до великой войны, и зверолюди были окончательно отброшены. Они бежали на самый дальний юг и оттуда, воспользовавшись вереницей болотистых островов в океане, перебрались в Африку и, наконец, в Европу; там в то время не было настоящих людей, только полуобезьяны вроде самих пришельцев.

Лемурийцы же, или Вторая раса, тем временем достигли северного континента. Они немало преуспели в развитии и стали странноватым темнокожим народом, невысоким и коренастым, с удивительными глазами, словно бы помнившими неведомые моря. Они не слишком разбирались в земледелии и ремеслах, но сохранили воспоминания об удивительной архитектуре прародины; Безымянное племя к тому же научило их делать орудия из полированного обсидиана, нефрита и сланца.

Однако с севера продолжали наступать ледники, и Безымянное племя по-прежнему странствовало, отступая перед их натиском. Лед не достиг южного континента и даже не приблизился к нему, но тот край и так оказался не слишком гостеприимным: сплошная трясина, кишащая ядовитыми змеями. Отчаявшись, люди выстроили корабли и на них уплыли в опоясанную морем Атлантиду. Между тем в Атлантиде обитала Третья раса — кроманьонцы, или атланты. Это были сущие гиганты, и притом отлично сложенные. Они обитали в пещерах и кормились охотой. Они еще не знали ремесел, но успели постигнуть искусство. Когда они не были заняты охотой или междоусобной войной, они проводили время рисуя людей и зверей на стенах своих пещер. Безымянное племя, народ пришлых ремесленников, оказался сильней, и атлантам пришлось искать новую родину. Постепенно они также перебрались в Европу, где сразу вступили в жестокую схватку со зверолюдьми, что первыми попали туда.

А потом началась война между племенами, и победители изгоняли прочь побежденных. И случилось так, что между этими последними оказался некий очень старый и очень мудрый волшебник. И он, отправляясь в изгнание, проклял Атлантиду страшным проклятием: кануть в безвестность, не оставив после себя внятного следа в людской памяти. Ни один корабль атлантов, сказал он, более не увидит чужих берегов; равно как и иноземные мореплаватели более не увидят побережья Атлантиды. Так и суждено ей лежать, окруженной никем не тревожимым морем, пока не появятся с севера драконоголовые корабли и четыре войска не сразятся на острове Морских Туманов, а Безымянное племя не породит величайшего предводителя.

Волшебник со спутниками перебрались в Африку, двигаясь на веслах от одного острова до другого. Достигнув материка, они повернули к северу и постепенно добрались до внутреннего моря, которое тогда называли просто Срединным, а теперь называют Средиземным. И показалось им, будто оно лежало как драгоценный камень, в оправе солнечных берегов!

Там обосновались изгнанники и жили много веков, становясь постепенно сильным и могущественным народом. И так умножилось их потомство, что постепенно распространилось по всему миру. От африканских пустынь до прибалтийских лесов, от Нила до гор Альбы расселились они и выращивали хлеб, разводили скот, ткали одежду. На озерах Альбы строили они свои лодки-куруглы, на равнинах Британии возводили каменные храмы. Они теснили атлантов и изгоняли рыжеволосое племя охотников на северного оленя...

Но потом с севера пришли кельты, вооруженные копьями и мечами из бронзы. Они явились из таинственной страны Великих Снегов, с берегов далекого Северного моря. Это была Четвертая раса. И пикты бежали от них, ибо это были могучие люди, высокие, поджарые, крепкие, сероглазые, с рыже-каштановыми волосами. По всему миру прокатились сражения между кельтами и пиктами, и повсюду кельты держали верх. Ибо в течение долгих столетий мира пиктские племена совсем утратили былой воинский натиск. Вот так и вышло, что постепенно они удалились на окраины мира, в отдаленные, заброшенные уголки.

Та же судьба постигла и пиктов Альбы. На запад и на север бежали они, постепенно смешавшись с народом рыжеволосых великанов, которых сами перед тем загнали туда же, выдворив с плодоносных равнин. Смешанные браки были не в обычае пиктов, но до того ли народу, загнанному в угол и принужденному бороться за выживание?

Века сменяли века, и облик расы менялся. Гибкие, невысокие, черноволосые люди, перемешавшись с грубо скроенными рыжими дикарями, породили негодное потомство, искалеченное духом и телом, утратившее былую сметку в ремеслах. Зато свирепой воинской хитростью новый народ наделен был в избытке. Он забыл ткацкий станок, гончарную печь и хлебную мельницу, сумев сохранить в чистоте лишь одно — род предводителей. И наконец этот род дал жизнь тебе, Бран МакМорн, Волк Пустошей!..

...Какое-то время на вершине холма царила полная тишина. Молчаливое кольцо воинов еще вслушивалось, как бы ловя эхо голоса колдуна. Тихо шептал ночной ветер. Костер добрался до новой порции сушняка и вспыхнул неожиданно ярко, взметнув языки пламени с такой быстротой, словно пытаясь ухватить тени.

Потом снова полилась монотонная речь колдуна:

— Так минула слава Безымянного племени. Ушла, точно снег, падающий в воду, точно дым, растаявший в небесах. Кануло в вечность великолепие Атлантиды, догорел темный закат Лемурии. Народы каменного века тают, словно иней на солнце. Из ночи мы некогда вышли, и обратно в ночь мы уходим. Что суть люди? Тени на лике Земли. Вот и мы — народ-тень. Наше время прошло. Волки бродят в храмах бога Луны. Морские змеи вьются кольцами в наших затонувших дворцах. Тишина поглотила Лемурию; проклятие сторожит Атлантиду. Краснокожие дикари бродят в западных землях, кочуют в долине Западной реки, оскверняют храмовые крепости, возведенные лемурийцами во славу бога Моря. А на юге отцветает империя лемурийцев-тольтеков. Это исход Изначальных рас. Зато Люди Новой Зари становятся все сильней...

Колдун схватил из костра головню и невероятно быстрым движением, за которым не мог уследить глаз, вычертил в воздухе треугольник и круг. И удивительное дело! Мистический символ еще какое-то время висел в воздухе, пылая огнем!

— Круг не имеет ни конца, ни начала, — снова услышал я голос старого колдуна. — Змей, окруживший всю Землю, кусает собственный хвост. А треугольник есть мистическое триединство: зарождение, мимолетность, завершение. Творение, сохранение, разрушение. Разрушение, сохранение, творение... Лягушка, Яйцо, Змея... Змея, Яйцо, Лягушка... Три стихии: Огонь, Воздух, Вода. И еще фаллический символ. Возрадуйся, бог Огня!..

Я уже подметил свирепое, почти яростное сосредоточение, с которым пикты взирали в огонь. Костер метался и бушевал. Дым клубами поднимался вверх, постепенно рассеиваясь. Кругом распространялась странная желтоватая мгла: ни огонь, ни дым, ни туман, но как бы странное сочетание всех трех. Небо слилось с землей и пропиталось огнем. Я почувствовал, как утрачиваю плоть и становлюсь просто парой глаз — не более.

И вот в желтоватой мгле начали оформляться смутные образы. Они то показывались, то вновь исчезали. Прошлое скользило мимо меня, разворачиваясь вереницей видений. Вот появилось бранное поле, где по одну сторону было множество воинов, внешне очень похожих на Брана МакМорна, но, в отличие от него, явно непривычных к сражениям. По другую сторону сражалось войско рослых худощавых мужей, вооруженных копьями и мечами из бронзы. Гэлы!

Потом возникло новое поле и закипела новая битва, и я понял, что миновали века. И вновь гэлы разили своими бронзовыми мечами, но на сей раз счастье было не на их стороне. Они клонились и отступали перед войском светловолосых великанов, чье оружие тоже было из бронзы. Похоже, сражение ознаменовало приход бриттов, давших имя Британии.

Далее потянулась сплошная вереница смутных, мимолетных сцен, сменявшихся так быстро, что ничего не удавалось распознать толком. Оставалось впечатление великих деяний, подвигов и свершений... но все слишком смутно. На какой-то миг в тумане появилось лицо. Сильное, волевое лицо, с серо-стальными глазами и белокурыми усами, нависшими над тонкогубым ртом. И я каким-то образом почувствовал, что это был не кто иной, как Бран, он же знаменитый Бренн — вождь кельтов-галлов, чьи полчища некогда осадили и разграбили Рим. Спустя миг лицо сменилось другим, проявившимся с потрясающей яркостью. Лицо молодого мужчины, высокомерного и самоуверенного, с великолепным лбом, но у рта кривились морщины, говорившие о жестокости и о склонности к чувственным удовольствиям. Лицо полубога... и в то же время — выродка.

Цезарь!..

Какое-то темное побережье... Лес в тумане... Грохот сражения... Легионы крушат войско Карактака...

А потом смутно и стремительно замелькали картины славы и величия Рима. Вот возвращаются победоносные легионы, гоня перед собой сотни закованных пленников. Вот тучные сенаторы и вельможи в роскошных банях, на оргиях и пирах. Вот ленивые женоподобные купцы и ростовщики, лениво нежащиеся в Остии, в Массилии, в Аква Суле. А потом — ярким контрастом — копящиеся силы внешнего мира. Желтоволосые, свирепо глядящие норманны. Великаны-германцы. Огненноголовые дикари Уэльса и Дамнонии и их союзники, пикты Силура. Тут я понял, что видения прошлого кончились; настал черед настоящего и даже будущего!

И вот явилась смутная картина, напоминавшая светопреставление: переселялись народы, двигались войска, возникали и исчезали фигуры людей.

— Рим падет!.. — донесся возглас старика, исполненный яростного восторга. — Глядите: пята вандала попирает камни римского форума! Дикая орда марширует по Аппиевой дороге! Светловолосые варвары насилуют девственных весталок! Вы видите падение Рима!..

К ночному небу взвился многоголосый вопль торжества.

— Я вижу Британию у ног северных пришельцев. Я вижу, как спускаются с гор воинства пиктов. Повсюду насилие, война и огонь!..

В огненном тумане появилось лицо Брана Мак-Морна.

— Да здравствует тот, кому суждено нас возвысить! Я вижу, как пиктский народ выходит из мрака к свету, к новому свету!..

— Волчий вой — Насмешка над тьмой. Новый рассвет — На множество лет. Тени отцов Вышли из снов. Новый огонь Ныне зажжен. Тяжким быком Шествует гром. Будет велик Нынешний пикт! Прочь, воронье! Этот костер, Пламя и дым, — Неугасим...

Небо на востоке начало понемногу сереть. В этом призрачном свете лицо Брана МакМорна снова показалось мне отлитым из бронзы — неподвижное, непроницаемое лицо изваяния. Темные глаза пристально глядели в огонь. Что они там видели? Мечты об империи, рассеявшиеся вместе с дымом?..

— ...Ибо то, чего мы не смогли отстоять оружием, мы сберегли хитростью на многое множество столетий, — долетал голос колдуна. — Однако Новые расы вздымаются океанским приливом, исполинской волной, а значит, Древние должны уступить им место. В туманных горах Гэллоуэя наш народ даст свой последний бой, и страшно будет это сражение. И с падением Брана МакМорна угаснет Затерянный Огонь. Угаснет уже навсегда. Грядущие века и эпохи уже не увидят его...

Как только он произнес эти слова, пламя костра собралось в один сверхъестественный ком, подпрыгнуло высоко вверх... и исчезло.

На востоке, над далекими горами, все уверенней разгорался рассвет. 

ПОРОЖДЕНИЯ БЕЗДНЫ  

 1

— Вбивайте гвозди, солдаты! Пусть видит гость, как свершается наше римское правосудие!

Говоривший плотнее закутал пурпурной мантией крепкие широкие плечи и вновь опустился в официальное кресло. Так, по всей видимости, он раньше усаживался на трибуне Большого Цирка, чтобы полюбоваться гладиаторами, скрестившими мечи на арене. В каждом движении этого человека чувствовалась хорошо осознанная властность. Обостренная гордость была характерной чертой всех римлян, а Титу Сулле воистину было чем гордиться. Ибо он являлся военным правителем Эборакума и ответ держал непосредственно перед императором Рима, а больше ни перед кем.

Внешне это был крепкий, сильный мужчина среднего роста с ястребиными чертами лица, свойственными чистокровным уроженцам Рима. В данный момент его полные губы кривила насмешливая улыбка, еще более усугублявшая присущий Титу Сулле высокомерный и самоуверенный вид. И он был, что называется, до самых кончиков ногтей воином и полководцем. Он сидел в чешуйчатых позолоченных латах и гравированном нагруднике — знаке высокого ранга, у пояса висел короткий колющий меч, а на коленях красовался посеребренный шлем с высоким щетинистым гребнем.

За спиной Тита Суллы бесстрастно стояли несколько солдат с копьями и щитами — белокурые исполины, родившиеся на берегах Рейна. А непосредственно перед глазами полководца разворачивалось действо, созерцание которого доставляло ему столь заметное удовольствие.

Ничего необычного в происходившем, впрочем, не было. Подобные дела творились повсюду, куда только достигала широко распростершаяся римская власть. На голой земле лежал грубо сколоченный деревянный крест. К нему был привязан человек. Полуголый, жилистый, диковатого вида парень с горящими глазами и спутанной гривой черных волос. Вокруг него суетились палачи — римские солдаты. Они готовили тяжелые молотки и железные гвозди, которыми предстояло прибить руки и ноги приговоренного к кресту.

Все это происходило вне городских стен, в нарочно отведенном месте, которое благодаря постоянным казням успело заслужить жуткую славу. За зловещими приготовлениями наблюдало всего несколько человек: Тит Сулла со своей бдительной стражей, несколько молодых римских офицеров и человек, которого Сулла только что поименовал «гостем». Этот последний стоял молча и неподвижно, точно темное бронзовое изваяние.

Среди блистающих доспехов римлян его простая одежда выглядела тусклой и чуть ли не мрачной. Он был смуглым и темноволосым, но тем и ограничивалось всякое сходство между ним и латинянами, стоявшими вокруг. В нем не было ни малейшего намека на полнокровную, почти восточную чувственность, присущую уроженцам Средиземноморья. Белокурые варвары, стоявшие за троном Суллы, и те больше напоминали «гостя», чем смуглокожие римляне. Его невозможно было принять и за грека: ни тебе полных, красиво изогнутых губ, ни вьющихся волос. Даже оттенок его кожи вовсе не был темно-оливковым, как у южан; скорее уж он нес в себе сумрачность туманного Севера. Как-то сама собой приходила мысль о наползающих туманах, о непроглядных ночах и о стылом режущем ветре бесплодных северных равнин. Даже черные глаза и те лучились диковатым холодом, словно два черных огня, зажженные в ледяной глубине.

Он не отличался высоким ростом, но ему было присуще нечто совершенно особенное, и притом большее, чем чисто телесные размеры и мощь, — некая врожденная, яростная жизненная сила вроде той, которую сразу чувствуешь, взглянув на волка или пантеру. И это свойство сквозило буквально во всем — и в каждом движении крепкого поджарого тела, в линии тонких губ, даже в блеске прямых жестких волос. Ястребиная посадка головы, жилистая шея, широкие квадратные плечи, мощная грудь, узкие бедра, ноги охотника... В нем не было ничего лишнего, как нет лишнего в свирепой пантере. Свернутая пружина немедленного действия, сдерживаемая уздой железного самообладания...

У ног «гостя» Тита Суллы съежился на земле еще один человек, такой же смуглый и темноволосый. Однако больше ничего общего между ними обнаружить было нельзя. Сидевший на земле казался великаном, исковерканным какой-то злой волей. У него были узловатые руки и ноги, плотное тело, низкий покатый лоб и лицо с застывшим на нем выражением тупого зверства. В данный момент к этому выражению отчетливо примешивался страх. Человек на кресте явно принадлежал к тому же племени, что и «гость» римлянина. Но физически он гораздо больше походил на его спутника.

— Ну, Парта Мак-Отна, — умышленно нагловатым тоном произнес военный правитель, — когда ты вернешься к своему племени, тебе поистине будет что рассказать своим о справедливости Рима, царящего на юге!

— Да, мне будет что рассказать, — прозвучало в ответ. В голосе не было ни тени каких-либо чувств, точно так же как и на лице. Черты, застывшие в неподвижности, не позволяли даже заподозрить, какой безумный водоворот страстей бесновался в душе.

— Справедливость, распространяющаяся на всех, кто живет под властью Рима, — сказал Сулла. — Pax Rormna! Вознаграждение за добродетель, наказание за дурные дела! — Он посмеялся про себя собственному лицемерию и продолжил: — Теперь ты видишь, посланец страны пиктов, как быстро расправляется Рим с любыми преступниками!

— Вижу, — ответствовал пикт. Надежно усмиренная ярость придавала его голосу неуловимый оттенок страшной угрозы. — Вижу, что с подданным чужеземного властителя здесь обращаются, точно с римским рабом!

— Он был допрошен и проговорен непредвзятым и беспристрастным судом, — парировал Сулла.

— О да! Если не считать той малости, что обвинитель был римлянин, свидетель — римлянин, и судья — опять римлянин! Он совершил убийство? Да. Он поддался ярости и поднял руку на купца-римлянина, который обманывал, обсчитывал и всячески грабил его, а потом еще увенчал нанесенный вред оскорблением, не говоря уже об ударе! Вы, видимо, считаете правителя пиктов последней собакой, если его подданных судят римским судом и распинают, не спрашивая его мнения? Наверное, владыка пиктов то ли слаб, то ли глуп и неспособен сам совершить справедливость над своим человеком? Правильно, зачем еще беспокоиться, сообщать ему о прегрешении подданного и выдвигать какое следует обвинение...

— Что ж, — цинично пожал плечами Сулла, — можешь, если хочешь, сам сообщить обо всем Брану Мак-Морну. Рим, друг мой, не видит никакой нужды отчитываться в своих действиях перед варварскими царьками. Если варвары являются в наши пределы, пусть ведут себя подобающим образом. Или пеняют на себя!..

Выслушав этот ответ, пикт резко стиснул зубы, так что Сулла понял: дальше задирать его без толку, все равно он не скажет больше ни слова. Римлянин махнул рукой палачам. Один из них взял длинный гвоздь и, приставив его к широкому запястью приговоренного, с силой ударил молотком. Железное острие глубоко ушло в плоть, скрежетнув по костям. Губы казнимого мучительно искривились, но он не издал ни единого стона. Привязанное тело непроизвольно рванулось, начало корчиться... Так бьется о прутья решетки волк, угодивший в железную клетку. На висках вспухли толстые жилы, низкий лоб усеяли капли пота, мышцы рук и ног судорожно напряглись, вздуваясь узлами. Молотки неотвратимо наносили удар за ударом, вгоняя острия всё глубже сквозь тело, пронзая запястья и лодыжки. Темная кровь густо пятнала руки, державшие гвозди, и впитывалась в древесину креста. Было слышно, как раскалывались пробитые кости... Тем не менее мученик по-прежнему не издавал ни звука. Только почерневшие губы растянулись в оскале, обнажая десны, да дергалась из стороны в сторону косматая голова...

Человек, которого называли Парта Мак-Отна, стоял точно железное изваяние, лишь горели с непроницаемого лица бешеные глаза. Ему стоило таких усилий держать себя в узде, что все тело свело от невероятного напряжения.

Уродливый слуга прижимался к его коленям, обхватив ручищами ноги своего господина и испуганно отворачиваясь от страшного зрелища. Ручищи были стальные, но бедняга дрожал всем телом и беспрестанно что-то бормотал еле слышно, как заклинание.

...И вот наконец отзвучал последний удар. Упали веревки, связывавшие руки и ноги; приговоренному предстояло висеть, опираясь всем весом только на гвозди. Он больше не корчился, ибо каждое движение только усиливало мучительную боль в ранах. Ясные черные глаза еще не подернула стеклянная пленка смерти, и они не покидали лица человека по имени Парта Мак-Отна; несмотря ни на что, в них еще светилась несбыточная надежда.

Солдаты подняли крест и вставили его нижним концом в заранее приготовленную яму. И старательно утоптали землю, чтобы крест не свалился. Пикт повис на гвоздях... ни крика, ни стона! И он по-прежнему смотрел на посланника пиктов, вот только надежда в его глазах постепенно уступала место отчаянию.

— А ведь он способен прожить еще несколько дней! — жизнерадостно заявил Сулла. — Эти пикты! Живучи, как кошки. Надо будет приставить десяток солдат, пускай следят днем и ночью, а то как бы кто не снял его еще живого! Эй, Валерий! Давай почтим нашего уважаемого соседа, великого правителя Брана МакМорна. Дай этому парню чашу вина!

Молодой офицер со смехом вышел вперед, держа в руках чашу с вином, полную до краев. Поднявшись на цыпочки, он поднес вино к пересохшим губам страдальца. В черных глазах взметнулась багряная волна неукротимой ненависти. Пикт отдернул голову в сторону, чтобы ненароком не прикоснуться к вину, и плюнул молодому римлянину прямо в глаза. Выругавшись, Валерий швырнул чашу наземь, выхватил меч и по рукоять всадил его в тело распятого.

Никто не успел остановить его.

Сулла с гневным восклицанием приподнялся в кресле; человек по имени Парта Мак-Отна вздрогнул, но только прикусил губу — и ничего не сказал. Валерий принялся мрачно вытирать меч. Казалось, он сам дивился собственному порыву. На самом деле он действовал инстинктивно: каким еще мог быть ответ на оскорбление, нанесенное его гордости римлянина?.. Только таким...

— Сдать меч, юноша! — распорядился Сулла. — Центурион Публий! Препроводить его в заключение. Несколько дней на черством хлебе с водой научат тебя, Валерий, смирять свою гордыню патриция и не пытаться оспаривать волю империи. Неужели ты не понимаешь, юный глупец, что при всем желании ты не мог бы сделать этой собаке более милосердного подарка? Еще бы ему не предпочесть быструю смерть от меча медленной агонии на кресте!.. Увести Валерия!.. А ты, центурион, поставь стражу возле креста, чтобы никто не унес тело, пока вороны не очистят добела его кости!.. Парта Мак-Отна, я сейчас отправляюсь на пир в доме Деметрия. Не желаешь составить мне компанию?

Пиктский посланец отрицательно покачал головой и ничего не ответил. Его пристальный взгляд не покидал тела, безжизненно обмякшего на черном от крови кресте. Сулла язвительно улыбнулся. Потом поднялся и зашагал прочь. Писец поспешил за ним, почтительно неся золоченое кресло. Следом двигались безразличные ко всему солдаты. Между ними, повесив голову, шел Валерий.

Человек, которого называли Парта Мак-Отна, завернулся в широкий плащ, помедлил еще немного, глядя на страшный крест с замершим на нем телом, четко очерченным на фоне малинового закатного неба, в котором уже громоздились непроглядные ночные облака. Потом и он зашагал прочь, сопровождаемый молчаливым слугой...

 2

Спустя некоторое время человека, именуемого римлянами Парта Мак-Отна, можно было видеть в одном из внутренних покоев Эборакума. Он без устали ходил взад и вперед по комнате, точно тигр, запертый в клетку. Его ноги в сандалиях бесшумно ступали по мраморным плитам.

— Громм! — наконец повернулся он к скрюченному великану, своему прислужнику. — Я ведь отлично знаю, почему ты так цеплялся за мои колени и призывал на помощь Лунную Женщину. Ты боялся, что я потеряю власть над собой и очертя голову брошусь выручать бедолагу!.. Во имя богов! Я уверен, именно на это и был расчет у римского пса. То-то его закованная в железо стража с меня глаз не спускала!.. Я все знал с самого начала, но, право же, сегодня искушение было не чета обычным!.. О, боги Света и Тьмы!.. — Он с силой потряс над головой стиснутыми кулаками, давая хоть какой-то выход черному бешенству. — Заставить меня — меня! — стоять и спокойно смотреть, как римская сволочь приколачивает к поганому кресту моего человека!.. Безо всякого на то права, я уж не говорю про то, что все их судилище было чистой насмешкой!.. О, Черные боги Р’лиеха! Я даже и к вам не побоялся бы воззвать, дабы навлечь погибель на палачей!.. Я клянусь Безымянным, что многие умрут в муках, расплачиваясь за то, что сегодня произошло!.. Самый Рим вскрикнет, как женщина, наступившая впотьмах на гадюку!..

— Он ведь узнал тебя, хозяин, — сказал Громм.

Его господин опустил голову и закрыл руками лицо, пряча исказившую его гримасу жестокого страдания.