КОНАН И ДРУГИЕ БЕССМЕРТНЫЕ

— Еще не время. Сперва я должен добиться того, чтобы остальные высокорожденные поддерживали меня, а это будет нелегко сделать — многие из них сами мечтают о том, чтобы занять трон. Я хочу дождаться такого момента, когда мое право стать королем будет неоспоримо, и ради этого я готов потерпеть, а Тананда пусть работает против себя своими злобными выходками. 

 7. СУДЬБА КОРОЛЕВСТВА

Посреди главной площади Внутреннего Города был привязан к столбу князь Аахмес. Аахмес был полным, смуглокожим молодым человеком, чье полнейшее невежество в вопросах политики позволило Афари ложно обвинить его в заговоре.

Площадь освещалась кострами и факелами. Между королевским дворцом и столбом, к которому был привязан несчастный юноша, установили помост, на котором восседала Тананда. Вокруг нее в три ряда стояла стража. Огни отсвечивали красным на длинных наконечниках их копий и огромных щитах, ветер развевал перья их головных уборов.

Сбоку, во главе конных стражников, расположился Конан. Где-то вдалеке сверкнула молния.

Вокруг привязанного господина Аахмеса значительное количество стражников образовало пустое пространство, внутри которого королевский палач приводил в готовность орудия своего труда. Остальная часть площади была наводнена чернокожим народом Мероэ. На их темных лицах в свете костров угрожающе сверкали зубы и белки глаз. В первом ряду занял место Тутмес в окружении своих слуг.

Конан огляделся, его мучило недоброе предчувствие. Кто мог предугадать, что произойдет, когда в людях затронут первобытные инстинкты? Где-то в глубине его подсознания росло странное беспокойство. Время шло, но тревога не проходила, причем касалась она не королевы, а немедийской девушки, которую он оставил у себя дома. С ней сейчас была лишь чернокожая служанка, потому что для мероприятия на площади ему понадобились все его люди.

За те несколько часов, что он узнал Диану, Конан привязался к ней, насколько это было возможно. Милая, нежная, возможно, все еще девственница, она во всем была полной противоположностью страстной, жестокой и рассудочной Тананде. Конечно, Тананда была очень хороша как любовница, но в последнее время Конан подумывал, что предпочел бы кого-нибудь поспокойней, для разнообразия. Зная Тананду, он опасался, что она воспользуется его отсутствием дома и подошлет кого-нибудь убить немедийскую девушку.

Посреди площади палач раздувал небольшой костер. Он вынул из огня нечто, светящееся багрово-красным светом в темноте. Он приблизился к осужденному. Конан не слышал происходящего из-за ропота толпы, но он знал, что сейчас палач задает Аахмесу вопросы о заговоре. Пленник покачал головой.

В этот момент словно какой-то голос заговорил внутри Конана, понуждая его вернуться домой. Прежде, в одной из стран, Конан слышал рассуждения магов и философов о существовании духов-хранителей и о возможности передачи мыслей на расстояние. Тогда Конан не обращал особого внимания на подобные разговоры, так как считал их безумными. Теперь же он начинал понимать, что они имели в виду. Он попытался отмести это чувство как обычную галлюцинацию, но ощущение вернулось сильнее, чем прежде.

В конце концов Конан обратился к своему помощнику:

— Монго, прими командование вместо меня, мне нужно уйти.

— Куда ты, господин Конан? — спросил черный воин.

— Хочу объехать улицы, проверить, все ли спокойно и не прячется ли какая-нибудь шайка заговорщиков в темноте. Следи за происходящим, а я скоро вернусь.

Конан развернулся и пустил коня рысью, пересекая площадь. Люди расступались, пропуская его. Мучающее его ощущение продолжало усиливаться. Когда он подъехал к своему жилищу, прозвучал раскат грома.

В доме было темно, не считая слабого света в глубине комнат. Конан спешился, привязал коня и вошел, положив руку на рукоять меча. В эту секунду он услышал испуганный крик, в котором узнал голос Дианы.

Изрыгая проклятья, Конан ринулся вперед, выхватывая меч. Крик доносился из жилой комнаты, освещаемой лишь единственной горящей в кухне свечой.

Добежав до двери в комнату, Конан застыл, ошеломленный представшим перед ним зрелищем. В углу покрытого леопардовыми шкурами ложа дрожала Диана. Ее голубые глаза были полны ужаса.

В центре комнаты клубился серый туман, постепенно приобретая форму. Уже можно было различить звериные лапы и покрытые шерстью плечи. Конан с отвращением увидел огромное, похожее на свиное, щетинистое рыло с острыми как бритва резцами.

Чудовище возникало прямо из воздуха под влиянием неведомой магической силы. В памяти Конана всплыли древние легенды, передаваемые испуганным шепотом, о кошмарных тварях, населяющих тьму и убивающих с нечеловеческой жестокостью. На долю секунды примитивный страх шевельнулся в сердце Конана, заставив его смутиться. Затем в приступе ярости он прыгнул вперед, чтобы принять бой, и наткнулся на тело черной служанки, потерявшей от страха сознание и лежащей у самого порога. Конан споткнулся, меч вылетел из его руки.

В тот же миг чудовище со сверхъестественной скоростью развернулось и напало на Конана. Поскольку Конан упал и растянулся на полу комнаты, чудовище пролетело мимо и ударилось о противоположную стену в коридоре.

В мгновение ока оба были на ногах. Чудовище вновь прыгнуло на Конана, и сверкнувшая за окном молния осветила его огромные клыки. Киммериец нанес левым локтем удар в челюсть, правой нашаривая кинжал.

Волосатые лапы демона сжали Конана смертельной хваткой, и, будь он послабее, спина его была бы сломана. Конан услышал треск одежды, разрываемой когтями демона, несколько звеньев его кольчуги отлетели с металлическим звоном. По весу Конан не уступал чудовищу, но сила его была невероятной. Напрягая каждый мускул, Конан чувствовал, как его левую руку заламывают все дальше и дальше, таким образом, что чудовищное рыло приблизилось вплотную к его лицу.

В полутьме они топтались, напоминая нелепый танец. Конан нашаривал кинжал, а чудовищные клыки приближались. Киммериец осознал, что, поскольку его пояс сдвинулся, ему будет не достать кинжал. Силы начали покидать его, как вдруг он ощутил, как нечто холодное коснулось его правой руки. Это был меч, который Диана подобрала с пола и теперь сунула ему в руку.

Отведя назад правую руку, Конан нацелился и ударил со всей силы по телу своего противника. Шкура демона была удивительно прочной, но все же лезвие меча сделало свое дело. Лязгнув челюстями, чудовище издало звериный рык.

Конан рубил снова и снова, но казалось, что демон даже не чувствует стальных ударов. Лапы его подтягивали к себе Конана ближе и ближе, в объятии, способном сокрушить кости самого крепкого человека. Острейшие клыки вплотную приблизились к лицу Конана. Кольчуга с треском и звоном рвалась под ударами когтей. Вот уже когтистые лапы добрались до его одежды, вонзились в его тело, оставляя глубокие кровавые полосы на его взмокшей от пота спине. Из ран чудовища сочилась странная жидкость, непохожая на кровь живых существ.

Напрягаясь из последних сил, Конан ударил обеими ногами в брюхо зверя и вырвался из смертоносных объятий. Кровь ручьем стекала с него на мраморный пол. И когда демон, раскинув обезьяноподобные лапы, приготовился вновь схватить киммерийца, Конан отчаянным усилием поднял меч над головой обеими руками и обрушил его на шею чудовища. Лезвие вошло почти до половины. Подобного удара могло бы хватить на двух или трех врагов, принадлежавших к человеческому роду. Но здесь Конан имел дело с нечеловеческим существом, и мощь его намного превосходила мощь любого смертного существа.

Демон зашатался и рухнул на пол. Конан с трудом перевел дух, кровь капала с лезвия меча, и тут Диана обвила его шею руками:

— О, я так рада... Я молилась Иштар, и она спасла тебя...

— Ну, ну, — с грубой нежностью проворчал Конан, успокаивая девушку. — Может, я выгляжу не лучшим образом, но стоять еще могу.

Тут он внезапно вырвался из объятий девушки, глаза его широко открылись в изумлении. Мертвая тварь поднималась, голова болталась из стороны в сторону на полу-отрубленной шее. Неуверенно, шаг за шагом, демон пересек комнату, перевалил через все еще лежащую в обмороке черную служанку и исчез в ночной тьме.

— Кром и Митра! — выдохнул Конан. Оттолкнув в сторону девушку, он прорычал: — Потом, после! Ты милая девушка, но я должен догнать эту тварь. Это тот самый пресловутый ночной демон, и я выясню, откуда он появляется!

Он выскочил на улицу и обнаружил, что конь исчез. По обрывкам веревки, которая привязывала его, Конан понял, что животное насмерть перепугалось при виде ночного демона и, в панике оборвав поводья, унеслось прочь.

Через какое-то время Конан вновь появился на главной площади. Он пробивался сквозь возбужденно ревущую толпу, и тут он увидел ночного демона, который с трудом добрался до места, где находились приближенные Тутмеса, и рухнул к ногам кордафанца. Тело его содрогнулось в последний раз, и, умирая, он положил свою уродливую голову на ноги своего хозяина.

Толпа разразилась воплями ярости, осознав, кто насылал на Мероэ страшного ночного убийцу. Не обращая внимания на стражу, охранявшую место казни, со всех сторон потянулись к Муру руки разгневанных людей. Среди сплошного рева толпы Конан различил призыв:

— Убить его! Он хозяин демона! Убейте его!

Наступила внезапная тишина. На пустом месте возник

Агира, его бритая голова была раскрашена так, что напоминала череп. Он, казалось, возвышался над остальной толпой.

— Какой смысл уничтожать орудие и оставить в живых его хозяина? — резким голосом выкрикнул он и указал на Тутмеса.

— Вот тот, кому служит кордафанец! Это по его приказу демон убил Амбулу! Мои духи в тишине священного храма Джуллаха все рассказали мне! Убейте его тоже!

Когда множество рук потянулось к закричавшему Тут-месу, Агира протянул руку в сторону помоста, на котором восседала королева:

— Убивайте их всех! Освободитесь от них! Убейте господ! И вы будете не рабами, но свободными людьми! Смерть им, смерть, смерть, смерть!

Конан с трудом устоял на ногах, когда озверевшая толпа заметалась в разные стороны, и то тут, то там раздавался крик высокородного, которого толпа убивала с жестокостью, присущей диким зверям.

Конан пытался пробить себе дорогу к конным стражникам, с помощью которых он все еще надеялся восстановить порядок. Но тут он увидел картину, которая заставила его пересмотреть свое решение. Один из королевских стражников обернулся и со всей силы метнул копье в королеву, которую ему полагалось защищать. Копье прошло насквозь как сквозь масло. Секундой позже еще дюжина копий полетела в ее прекрасное тело. При виде гибели своей правительницы остальные конные стражи тут же присоединились к черному населению Куша. Началось массовое истребление правящей касты. Завладев чьим-то конем, Конан поспешно вернулся в свой дом. Он привязал животное, ворвался в комнату и достал из тайника мешок с монетами.

— Уходим! — рявкнул он, обернувшись к Диане. — И где, во имя Крома, мой щит? А, вот он!

— Но разве ты не возьмешь с собой все эти драгоценные вещи?

— Нет времени, черные восстали. Захвати буханку хлеба. Поедешь сзади меня, будешь держаться за мой пояс. Вперед!

Неся на своей спине двойную ношу, конь тяжелым галопом пересек Внутренний Город, оставляя позади себя преследующих и преследуемых, грабителей и повстанцев. Какой-то человек попытался схватиться за луку седла, сорвался и с диким воплем исчез под копытами коня, остальные разбегались в разные стороны, освобождая проезд. Вот уже остались позади бронзовые ворота, за которыми пылали дома знати, напоминая ярко-желтые пирамиды из огня. Гремел гром, сверкали молнии, и дождь лил как из ведра.

Часом позже дождь поутих. Моросило, конь замедлил шаг.

— Мы все еще едем по стигийской дороге, — заметил Конан, вглядываясь в окружавшую их тьму. — Когда дождь пройдет, мы сделаем остановку, надо просушить одежду и поспать немного.

— Куда мы едем? — произнес по-детски нежный, высокий голосок Дианы.

— Не знаю, но я устал от черных стран. Эти черные так же неисправимы, как варвары моей родной страны. Я подумываю попытать счастья среди более цивилизованных народов.

— А что будет со мной?

— А что бы ты хотела? Я могу доставить тебя домой, но можешь остаться со мной, если хочешь. Выбирай.

— Я думаю, — тихо произнесла она, — что, несмотря на дождь и все такое, мне хорошо с тобой.

Конан молча усмехнулся и пустил коня рысью сквозь ночной мрак. 

КИММЕРИЯ 

 Я помню... Я помню шкуру мокрую лесов На ребрах гор, угрюмых и безмолвных. Я помню вечный полог серых туч, Дождей беззвучный плач с утра до ночи И ветра стон неслышный средь теснин. Сюда не пробивался солнца луч, В те сумерки с рассвета до заката. Был мрак ночной, но не было луны И звезды не мерцали сквозь туманы. Там голос глох, и застывал там звук. Ручьи журчали еле в хмурых чащах, И листья перешептывались тихо Средь мрачного молчания лесов. Все монотонно, все однообразно. За лесом — лес, за склоном — новый склон, А за хребтом — другой. И дальше — то же. Унылый мир. Коль смог бы взобраться На голую вершину, пред тобой Открылись бы опять за склоном — склон. За лесом — лес, как братья-близнецы. Суровый край. Казалось, будто всем Ветрам, и снам, и тучам, что бежали От гнева солнца,— всем он дал приют В своих глухих и непролазных дебрях Меж древних гор... И называлась эта Земля, что не видала света дня, Киммерией, Страной Извечной Тени. Слизало время с лика мира все. Забыл я даже, как тогда я звался. Топор кремневый, верное копье, Охоты, войны — только сны. Я помню Одни лишь бесконечные леса Да туши туч на сумрачных вершинах. Как тяжела ты, призрачная память Киммерии, Страны Извечной Тени!

Перевод Сергея Троицкого

Бран Мак Морн 

 ПРЕДИСЛОВИЕ

Как вынести будней серый ряд

И повседневности пытку,

Когда в душе моей гремят,

Гремят барабаны пиктов?..

Есть у меня одно хобби, с которым и сам я до сих пор как следует не разобрался. Я, собственно, не собираюсь напускать эзотерического или мистического тумана, но факт есть факт: ни объяснить, ни даже понять это увлечение я не в состоянии. Речь идет о моем интересе к некоему народу, который я краткости ради определял для себя словом ПИКТЫ. Конечно, я понимаю, что подобное использование данного термина проблематично. Народ, известный историкам как «пикты», разные источники именуют то «кельтами», то просто «аборигенами», то даже «германцами». Некоторые маститые ученые настаивают, что они пришли в Британию позже бриттов, непосредственно перед появлением гэлов. «Дикие гэллоуэйские пикты», часто фигурирующие в ранних шотландских хрониках и особенно в легендах, всего вероятнее, представляли собой народ весьма смешанный. Надо полагать, основу его составляли кельты — как кимры, так и гэлы. Говорили же они скорее всего на искаженном кимрском, подвергшемся мощному влиянию гэльского, а также местных диалектов. Эти последние наверняка были густо сдобрены германо-скандинавскими элементами. Осмелюсь даже предположить, что термин «пикты» изначально имел отношение всего к одному кочевому кельтскому племени, которое на некоторое время обосновалось в Гэллоуэе, а там было покорено местным населением и влилось в его состав.

Однако лично для меня слово «пикты» всегда относилось к низкорослым аборигенам Британии, имевшим средиземноморское происхождение. Ничего странного здесь нет: когда мне впервые довелось читать об этих самых аборигенах, мои источники называли их не иначе как «пиктами». Вот мой неувядаемый интерес к ним — это действительно странно.

Впервые я встретился с ними, изучая шотландские летописи, причем упоминания были, как правило, недоброжелательного свойства. Следует заметить, что мои детские исторические изыскания были сугубо отрывочны и бессистемны. Я ведь жил в краю, где добыть подобные книги было непросто. Однако скоро я сделался энтузиастом шотландской истории и читал на эту тему все, что ни попадало мне в руки. Я чувствовал себя кровным родственником горцам в клетчатых юбках-килтах, да так оно на самом деле и было, ведь в моих жилах есть толика шотландской крови.

В те времена мне попадались все больше сжатые и краткие изложения. Пикты в них упоминались редко и сугубо отрывочно, только в тех случаях, когда они сталкивались со скоттами (и, как правило, терпели от них поражение). Английская же история видела в них в первую очередь причину, понудившую бриттов пригласить из-за моря саксов. Наиболее полным описанием этого народа, встретившимся мне тогда, было краткое сообщение английского историка, что пикты, мол, суть звероподобные дикари, ютящиеся в глинобитных лачугах. Что же касается антропологических описаний, то дело не шло далее рассказа о внешности Роб Роя. Упомянув о сверхчеловеческой длине его рук, автор походя уподобил его древним пиктам, коротко отметив «по-обезьяньи коренастое» телосложение этих последних.

Таким образом, вы сами видите, что сведения о пиктах, почерпнутые мною в те ранние годы, очень мало способствовали восторгам в отношении этого племени.

Однако потом, когда мне было лет двенадцать, вышло так, что я прожил некоторое время в Новом Орлеане. И там, в библиотеке на Кэнал-стрит, мне попалась книга, развернувшая передо мной пышную панораму британской истории, начиная с незапамятных времен и кончая, если память мне не изменяет, норманнским завоеванием. Книга, предназначенная школьникам, была написана живым романтическим языком (хотя подозреваю, что дело не обошлось без множества исторических неточностей). Как бы то ни было, именно тогда я впервые прочел о низкорослом смуглом народе, ранее всех других пришедшем в Британию, и этот-то народ именовался пиктами. Я уже давно ощущал странный, волнующий интерес и к термину, и к тем, кого им обозначали, теперь же этот интерес превратился в пламенное увлечение. И это при том, что автор, как и его предшественники, не жалел черной краски! Пикты в его изображении представали хитрым и скрытным народцем, вовсе не склонным к богатырским подвигам в открытом бою и во всех отношениях уступавшим племенам более поздним — что, вне всякого сомнения, было верно. И тем не менее! И тем не менее я, что называется, не сходя с места, определил для себя именно пиктов в качестве связующего звена между «нынешними» и «незапамятными» временами. В своем воображении я сделал их могучим племенем, овеянным древней славой, наделил богатой историей с минувшим величием и, в довершение, придумал им великого предводителя — некоего Брана МакМорна. Должен признаться, я отнюдь не блеснул воображением, сочинив подобное имя для персонажа, который, казалось, ворвался в мое воображение со всеми своими чертами и свойствами прямо из ниоткуда. Многие короли, упоминаемые в пиктских хрониках, имеют гэльские имена, но, чтобы не было противоречий с моей полувоображаемой версией пиктов, я решил наречь великого предводителя как-нибудь так, чтобы сразу сквозила не-арийская древность. «Браном» я назвал его в честь другого своего любимого исторического персонажа: галла по имени Бренн, захватившего Рим. Вторую часть, «МакМорн», мне подарил знаменитый ирландский герой — Гол МакМорн. Я изменил лишь одну букву, сменив (в латинском написании)_Маc_ на _Mak._ Дело в том, что в гэльском алфавите отсутствует буква «&»; звук «к» всегда передается буквой «с». Поэтому, в то время как имя  _«Bran Mac Моrn»_ является чисто гэльским и означает «Ворон, сын Морна», _«Bran Mak Моrn»_ с точки зрения гэльского языка — полная бессмыслица. Но гэльский смысл ему и не нужен. У него есть свой, и притом уходящий в бездны времени, далеко за пределы летописной истории. Сходство же с гэльским есть чистое совпадение, и не более!

...Так вот, Бран МакМорн, будучи однажды создан моим воображением, с течением времени нисколько не изменился. Внешне это мужчина среднего роста, безотчетно напоминающий пантеру, с непостижимыми черными глазами, черными волосами и смуглой кожей. Читая о пиктах, я всегда мысленно принимал их сторону в сражении против захватчиков — кельтов и германцев, хотя сам я и по своему типу, и по происхождению принадлежу именно к этим последним. Однако мой интерес к странному первобытному племени, особенно в годы мальчишества, доводил меня прямо-таки до недовольства моей «нордической» внешностью. И если бы мне было дано вырасти таким, каким я в детстве мечтал, я был бы маленьким, коренастым, с толстыми узловатыми руками и ногами, черными глазами-бусинами, низким покатым лбом, тяжелой челюстью и прямыми жесткими черными волосами. Ибо такова была, по моим представлениям, наружность типичного пикта. Мой детский каприз коренился вовсе не в восхищении какой-либо конкретной личностью, которой были бы присущи такие черты. Все дело в «средиземноморской расе» — самых первых британцах.

Еще важное обстоятельство: мой интерес к пиктам всегда нес на себе четкий отпечаток фантазии. Я хочу сказать, что никогда не относил себя к ним с той степенью реальности, как к ирландцам или горцам Шотландии. Нет, от этого они не становились менее живыми. Просто, когда несколько позже я начал писать о них, это был все же до некоторой степени взгляд чужака. Так, в своем первом произведении про Брана МакМорна («Люди теней») я все показывал глазами наемника-гота, служившего в римской армии. До этого я писал длинную поэму, где мой персонаж впервые, так сказать, соприкоснулся с бумагой. Там все было от лица римского центуриона, стоящего на страже Адрианова Вала (поэму я так и не закончил, а рукопись оказалась утеряна). Главным героем «Затерянной расы» был бритт; в «Повелителях ночи» — гэльский принц. Лишь в последнем повествовании о Бране («Порождения Бездны») решился я смотреть на вещи глазами пикта и говорить на его языке!

«Повелители ночи» рассказывают о стремлении Рима покорить диких жителей Каледонии. И сюжет, и персонажи вымышлены, но реалии характеров и эпохи исторически достоверны. Римлянам, как вам известно, так и не удалось отодвинуть свои границы сколько-нибудь далеко в глубь вересковых пустошей; после нескольких безуспешных попыток они отступили южнее, за Вал. Подобный разгром не мог быть достигнут иначе как мощным соединенным усилием вроде того, которое я описал; я имею в виду временный союз между гэлами, Кимрами, аборигенами и, возможно, даже германцами. Я, кстати, совершенно уверен, что постепенное проникновение германских поселенцев в восточную Каледонию началось гораздо раньше знаменитых нашествий, в свое время захлестнувших латинизированные страны.

В «Порождениях Бездны» я вновь отдал должное непреходящей борьбе Брана с римским владычеством. Здесь надо заметить, что в ином контексте мне его просто трудно представить. Иногда мне даже кажется, что Бран — просто символ моей неприязни к империи. Неприязнь же эту понять еще труднее, чем увлечение пиктами и симпатию к ним. Возможно даже, что именно нелюбовь к Риму объясняет все остальное. Дело в том, что название «пикты» я в первый раз увидел на карте, и встречалось оно всегда вне границ империи, раскинувшейся на полмира. Это уже показалось мне весьма значительным, а значит, и интересным. Самый факт такого противостояния подразумевал жуткие войны! Бешеные наскоки, свирепое сопротивление... мужество, ярость и героизм! Я же инстинктивно чувствовал себя противником Рима. Ну и что могло быть естественнее стремления в некотором смысле объединиться с его врагами? Особенно с такими, которые так стойко и успешно сопротивлялись всем попыткам принудить их к покорности! Когда я во сне (именно во сне, а не в дневных мечтах!) давал отчаянный бой закованным в латы римским легионерам и израненным выходил из проигранного сражения — мое воображение посещала картина сродни видению некоего еще не рожденного грядущего мира. Я видел карту, половину которой занимала необозримая Римская империя, а за пределами границ, недосягаемые для пут рабства, виднелись слова — «ПИКТЫ И СКОТТЫ»! И всякий раз меня посещала мысль, придававшая силы и мужества: там, у пиктов, смогу я найти убежище от врагов, зализать раны и обрести силы для новых сражений!

Когда-нибудь я напишу приличных размеров повесть о той далекой туманной эпохе. Давая себе свободу, насколько это прилично писателю-историку, я подумываю примерно о следующем сюжете. Медленно слабеет в Британии римское влияние, зато нарастает поток германских переселенцев с востока. Эти последние высаживаются на восточном побережье Каледонии и постепенно продвигаются к западу, пока дело не доходит до бурных столкновений с гэлами, издавна обитающими в западной части страны. И вот тогда, на развалинах до-арийской пиктской державы, оказавшейся между молотом и наковальней, сходятся в беспощадной борьбе два воинственных племени... чтобы вскоре объединиться против общего врага — захватчиков-саксов. Я полагаю, персонажами повести окажутся скорее целые нации со своими правителями, нежели отдельные личности.

А самое вероятное, что я так никогда ее и не напишу...

Роберт И. Говард

 ЗАТЕРЯННАЯ РАСА

Корорак огляделся по сторонам и прибавил шагу. Нет, он не был трусом. Просто это местечко ему не нравилось. Повсюду кругом вздымались рослые деревья, затмевавшие густыми сучьями солнечный свет. Едва различимая тропа петляла туда и сюда между стволами и временами выводила на край глубокой ложбины или оврага. Тогда Корорак видел внизу под собой макушки деревьев. Иногда же перед ним открывалась прогалина, и он замечал неприветливые кряжи, синевшие у далекого горизонта. Он знал, что это были отроги угрюмых Корнуэлльских гор, лежавших много дальше на запад.

В горах, как полагали люди, свил себе гнездо Берак Жестокий — разбойничий вождь, сделавший те места небезопасными для путешественников. Корорак поудобнее перехватил копье и пошел еще быстрее. Он спешил не только из страха перед головорезами; ему не терпелось как можно скорее оказаться в родных краях. Корорак был отправлен с тайным посланием к диким корнийцам и вот теперь возвращался домой. И хотя он более-менее преуспел в своей миссии, задерживаться в негостеприимных краях дольше необходимого ему совсем не хотелось. Путешествие и так оказалось куда как долгим и утомительным, а ему еще предстояло топать на своих двоих чуть не поперек всей Британии. Корорак огляделся в очередной раз, во взгляде его было отвращение. Как хотел бы он очутиться в родных лесах, где пели птицы и стремительно проносились олени!.. Как он соскучился по высоченным белым утесам, подножия которых ласкала голубая волна!.. А здесь... Ну можно жить там, где нет птиц и не видно зверей? Не говоря уж о том, как давно ему не попадалось никаких признаков человеческого жилища...

Корорак шел один: его спутники остались наслаждаться дикарским гостеприимством при дворе корнийского предводителя. Они не торопились домой — в отличие от Корорака, который не стал никого дожидаться и один двинулся в путь.

Дорога была небезопасной, но Корорак и сам мог смутить каких угодно врагов. Он был около шести футов ростом, худой, мускулистый и крепкий. Он считал себя кельтом, но серые глаза говорили о бриттском наследии, а соломенные волосы — черта, присущая всему его роду, — выдавала примесь белгской крови. Одежда Корорака была сработана из прекрасно выделанной оленьей кожи; в те времена кельты еще не достигли в ткачестве вершин совершенства, а посему большинство предпочитало облачаться в традиционные кожаные одеяния.

Оружие Корорака составлял длинный тисовый лук — безыскусный, но грозный, — а кроме того, длинный бронзовый меч в кожаных ножнах, бронзовый же кинжал и небольшой круглый щит, окованный по краю бронзовой полосой и обтянутый прочной бычьей шкурой. Голову прикрывал бронзовый шлем. На щеках и на руках воина неяркой синей краской были нанесены символы, непонятные непосвященному.

Чисто выбритое, открытое и честное лицо сочетало в себе лучшие черты, присущие тогдашним британцам. Проницательность и целеустремленность, присущие северянам, дополнялись отчаянным мужеством и мечтательным воображением кельта. Вот такой человек шел по дремучему лесу: собранный, настороженный, в любой момент готовый и к смертельной схватке и к бегству. Больше всего он, однако, желал, чтобы его в ближайшее время не вынудили ни к тому, ни к другому.

...Тропинка отвернула от края оврага и пропала из глаз за стволом лесного гиганта. И вот оттуда-то, из-за необъятного ствола, и донесся до ушей Корорака неожиданный шум ожесточенной борьбы!

Первой мыслью воина была мысль об эльфах и гномах, что населяли, по слухам, здешние дебри. Он осторожно и бесшумно двинулся вперед, желая посмотреть, что же происходило за деревом.

Его глазам предстала поистине удивительная картина. Он увидел крупного волка, что стоял, ощетинясь, под деревом и явно готовился дорого продать свою жизнь; кровь стекала из рваной раны у него на плече. А напротив волка, прижавшись к земле, подобралась для прыжка большая пантера!.. Корорак невольно спросил себя, что могло послужить причиной подобной схватки: грозные повелители леса не очень-то часто сходились в смертельном единоборстве. Однако еще больше удивило его поведение громадной кошки. Она свирепо и кровожадно урчала, но слух Корорака различил в ее голосе нотки необъяснимого страха. Пантера давно изготовилась для прыжка, но почему-то медлила. Почему?..

С какой стати Корораку понадобилось вмешиваться в дело на стороне волка, он и сам не взялся бы объяснить. Скорее всего, его подвигнуло на это врожденное рыцарство кельта: волк, бестрепетно противостоявший гораздо более сильному недругу, не мог не внушать невольного восхищения. Так или иначе, но Корорак вмиг позабыл про свой лук, как, впрочем, с ним в подобные моменты чаще всего и бывало. Настоящие воины первым делом хватаются за меч. Корорак так и поступил и, выхватив его из ножен, прыжком оказался нос к носу с пантерой. Однако пустить меч в ход ему не пришлось. Пантера, чья решимость и без того была изрядно поколеблена, издала отчаянный вопль... и с такой быстротой исчезла в кустах, что Корорак невольно спросил себя, действительно ли он только что видел перед собой пушистую хищницу. Быть может, ему померещилось?.. Он оглянулся и поискал глазами волка: чего доброго, еще вцепится в спину. Волк внимательно смотрел на него, слегка прижавшись к земле. Потом медленно отошел от дерева, пятясь, отступил на несколько шагов прочь... и наконец, повернувшись, страна ной неуклюжей рысью удалился в чащу, пропав между деревьями. Воин проводил зверя взглядом, и ему сделалось не по себе. Он повидал на своем веку немало волков. Ему случалось и охотиться на волков, и самому уносить от них ноги. Но таких... Нет, таких он ни разу еще не видал!

Корорак немного помедлил, потом осторожно пошел за зверем, благо следы отпечатались в мягкой лесной земле ясно и четко. Он не спешил и не стремился догнать — просто шел туда же, куда и волк. Однако спустя краткое время он резко остановился, чувствуя, как зашевелились волосы на затылке. Следы передних лап куда-то пропали. Волк шел на задних лапах, как человек!..

Корорак затравленно огляделся. Ни звука. Лес зачарованно молчал. Здравый смысл властно повелевал воину повернуться и сломя голову бежать как можно дальше от страшноватой загадки... однако любопытство — природное свойство всех кельтов — оказалось сильнее. Он шел дальше по следу, пока тот не пропал. Следы исчезали у подножия огромного дерева... Корорак почувствовал, как холодный пот выступил у него на лбу. Что это за лес? Какие силы здесь властвуют?.. А вдруг меня манит за собой, уводя прочь с дороги, какое-то страшное лесное чудовище? Оно заведет меня в ловушку, чтобы... Корорак попятился прочь, на всякий случай держа меч наготове. Ему потребовалось собрать в кулак все свое мужество, чтобы не пуститься наутек во все лопатки. В конце концов он снова оказался у того самого дерева, под которым видел волка. Тропа, по которой он ранее шел, вела прочь, и Корорак стремительно зашагал, почти побежал по ней дальше. Уж очень неуютно он чувствовал себя там, где волки разгуливали на задних лапах, а после и вовсе таяли в воздухе!..

Тропа начала петлять еще прихотливее прежнего, умудряясь пропадать и возникать снова на какой-то дюжине футов. Однако для Корорака это обернулось во благо: он услышал голоса шедших навстречу людей и таким образом обнаружил их прежде, чем они успели заметить его. Кельт проворно вскарабкался на большое дерево, стоявшее по соседству с тропой, и распластался на нависавшем суку.

По лесной дорожке шагали трое мужчин.

Один оказался сущим великаном, далеко за шесть футов ростом, с длинной рыжей бородой и нечесаными космами такого же цвета. Из-под густых бровей поблескивали черные бусины глаз. Великан был облачен в оленьи шкуры и вооружен громадным мечом.

Двое его спутников являли собой полную противоположность друг дружке: долговязый малый вполне негодяйского вида (да еще одноглазый в придачу), и рядом с ним сморщенный коротышка. У этого были два глаза, зато оба — косые. Что его, понятно, не очень-то украшало.

Корорак узнал всех троих благодаря словесным описаниям, которыми, щедро перемежая отборными ругательствами, снабдили его корнийцы. И вот теперь, поняв, что судьба предоставила ему случай пристально рассмотреть первейшего живодера во всей Британии, Корорак преисполнился такого любопытства, что соскользнул со своего сука и приземлился на тропу как раз между ними!..

Он мгновенно вскочил на ноги, держа перед собой меч. Он знал, что на пощаду рассчитывать не приходилось. Ибо рыжеволосый был не кто иной, как Берак Жестокий, гроза и ужас Корнуолла!

Разбойничий вожак грязно выругался и рванул из ножен свое чудовищное оружие. Кельт сделал стремительный выпад, но Берак увернулся, проворно отскочив назад. И сражение закипело! Берак нападал спереди, стремясь опрокинуть противника грубой мощью и бешеным натиском. Одноглазый скользнул прочь, желая зайти со спины, коротышка же отступил в лес.

Высокое искусство фехтования было неведомо воинам тех далеких времен. Они просто рубили и кололи, вкладывая в каждый размах вес всего тела, всю силу руки. Наконец страшный удар в щит опрокинул Корорака наземь, й долговязый прыгнул вперед — прикончить. Корорак вертанулся на спине, не вставая, подсек разбойнику ноги, да еще успел проткнуть мечом падающее тело. И, откатившись, вскочил как раз вовремя, чтобы увернуться от Беракова меча. Стремительное движение щита перехватило удар меча и отвело его в сторону. Мгновенный взмах... и рыжеволосая голова слетела с плеч великана!

Корорак обернулся, поискал глазами коротышку и увидел, как тот исчезал между деревьями. Он помчался было следом, но разбойник успел скрыться в лесу. Ловить его было бесполезно. Корорак оставил погоню и во всю прыть припустил вперед по тропе. Он отлично понимал, что впереди вполне могли оказаться еще разбойники. Но если он вообще хотел выбраться из проклятого леса, с этим следовало поспешить. Удравший мерзавец уж точно переполошит всю шайку, так что скорой погони не избежать...

Довольно долго Корорак бежал по тропе, но никаких врагов не было ни видно, ни слышно. Тогда он остановился и, присмотрев дерево, превосходившее высотой всех соседей, залез на его верхние ветки и огляделся.