По естественным причинам. Врачебный роман

Аксель оторвался от фляги.

– С каким еще Бьёрном?

– С Бьёрном, с которым я встречалась до тебя.

Аксель поставил пустую флягу на стол и обтер рот тыльной стороной ладони.

– А, с ним. С этим психом. И с чего бы вдруг?

– Вчера он добавил меня в друзья на Facebook, и мы договорились встретиться выпить кофе. Это, конечно, полное безумие. Я не видела его почти тридцать лет.

– Да уж, – ответил Аксель, который прекрасно знал о моих неврозах, о том, что всякий раз я встречалась с людьми в надежде, что, стоит мне только сделать то-то и то-то, сразу все закончится и мне не придется больше видеться с ними. Он знал, что для меня общение с людьми было повинностью, работой, с которой нужно расквитаться, прежде чем я смогу заняться тем, чем действительно хочу. То есть улечься на диван, и смотреть телевизор, и пить белое вино.

Аксель улыбнулся, покачал головой и пошел в душ. Ему бы никогда не пришло в голову согласиться пить кофе с бывшей подругой из прошлой жизни.

Аксель никогда не ревновал меня к Бьёрну. Аксель вообще никогда не ревновал. К тому же повода у него никогда и не было. А вот Бьёрн был тот еще ревнивец.

– Кто он такой? – спросил Бьёрн в тот единственный раз, когда я рискнула взять его с собой на вечеринку студентов-медиков. Он сразу же обратил внимание на Акселя. Точнее, он обратил внимание на мое поведение в присутствии последнего.

– В смысле? – ответила я. – Это Аксель, мы вместе учимся.

– Со мной ты так себя не ведешь, – сказал Бьёрн, а я в очередной раз притворилась, будто не понимаю, о чем он. Я назвала его истериком и ревнивцем, но Бьёрн словно в воду глядел: уже через пару недель он устроил мне грандиозный скандал в квартире на Оскарс-гате, и в результате я ушла от него к Акселю.

– Со мной ты так себя не ведешь! – кричал он снова и снова. – Никогда не видел, чтобы ты так лыбилась и лебезила, как перед ним! Со мной ты такой не бываешь!

Отношения с Акселем были похожи на глоток свежего воздуха, словно до этого меня долго держали в душной влажной комнате. Аксель не ревновал, не использовал иностранных слов, значения которых не понимал или не знал, как произнести. Он любил бегать и кататься на велосипеде – в те времена это нравилось и мне, – мы оба учились на врачей, у нас был общий круг друзей.

– Рыбак рыбака видит издалека, – сказала мать. Еще она говорила, что вовсе необязательно ходить в школу – можно просто заучивать наизусть пословицы и поговорки. Она верила, что все поговорки – чистая правда, а если кто-то с этим не согласен, то только потому, что он слишком молод. Запас поговорок – единственное, что не пострадало от ее деменции, и когда она произносит очередную из них, случается, что она точно попадает в тему разговора, и создается впечатление, что это проблеск интеллекта, который сохранился где-то в тайниках ее черепной коробки. Когда я поведала ей, что переехала в клинику и что мы с Акселем, вероятно, разведемся, она просто-напросто выдала:

– Счастье не палка, в руки не возьмешь.

Три дня спустя после того, как я добавила Бьёрна в друзья на «Фейсбуке», я шла вдоль улицы Фрогнервейен [15]. Был понедельник, первый теплый день мая, в теле ощущалась тяжесть похмелья, ведь в воскресенье я, как обычно, много пила вечером. Но сегодня я не собиралась пить: кофе с Бьёрном и сразу домой, смотреть шотландский сериал про путешествие во времени.

В течение рабочего дня, пока я принимала нескончаемый поток пациентов, я почти не замечала похмелья, но теперь меня мучили головная боль, дрожь в теле, беспокойство, когда это закончится, наконец. И зачем только назначать какие-то встречи, с кем-то общаться?

С другой стороны, думала я, пытаясь взбодриться, увидеть Бьёрна будет любопытно, и чем он вообще занимался все эти годы? Бьёрн, которого я бросила ради Акселя. Чем он сейчас живет?

Накануне вечером я лежала на диване и изучала жизнь Бьёрна. Его жена Линда из тех, кто выкладывает фотографии в соцсети каждый божий день, даже если выложить нечего, кроме фото с цветами в вазе или чашкой кофе и комментарием: Долгожданный отдых наедине с собой. На одной из фотографий были изображены две руки с переплетенными пальцами, поверх нее – красные сердечки и надпись розовым курсивом: 28 лет со дня свадьбы. Я листала фотографии и думала: это же полное безумие, что сейчас можно вот так запросто залезть в чью-то личную жизнь, со всеми ее интимными подробностями; одновременно мне захотелось протрезветь и сполна насладиться прогулкой по этой чужой жизни, которая протекала передо мной на экране. Выходит, Бьёрну в каком-то смысле повезло больше, чем мне, ведь его жизнь оказалась гораздо более пригодной для демонстрации внешнему миру. И Линда, и Бьёрн выглядели моложе, чем мы с Акселем, у них родились дети раньше, чем у нас, их большая семья выглядела гармоничной и счастливой, они казались эталоном, к которому нужно стремиться всем. На одной фотографии, к которой я то и дело возвращалась, Бьёрн, Линда и их четверо взрослых детей стояли на пляже. Линда стояла позади одного из сыновей и обнимала его за плечи – сын был копией Бьёрна в молодости, – все смеялись.

Между этими фотографиями и мной, лежащей на диване, зияла огромная пропасть. Куда подевалась наша семейная жизнь, наши друзья, путешествия, ужины с гостями? У нас тоже это все было когда-то: раньше в Гренде то и дело устраивали спонтанные вечеринки, дети бегали из сада в сад, а теперь мы сидим взаперти каждый в своем доме. Фотографии вызвали во мне давно забытое чувство: я стою снаружи и подглядываю за теми, кто внутри. Все эти годы я ощущала себя чужаком, пришельцем, обратившимся в местную веру, причем это касалось как жизни в Гренде, так и жизни в норвежской нуклеарной семье. Я переняла местные обычаи и строго следовала им, однако вместо непосредственности, свойственной тем, кто здесь родился и вырос, я постоянно ощущала, что смотрю на происходящее со стороны.

– Мне кажется, я не создана для того, чтобы жить в семье, – сказала я как-то раз Акселю, когда на кухне кормила грудью одну из дочерей.

– Что?

Я повторила, и Аксель засмеялся.

– Знаешь, я тоже.

Несмотря на все годы практики с пациентами – всеми теми, кто так или иначе ощущает себя сторонним наблюдателем собственной жизни, ведь, похоже, это единственная черта, присущая всем без исключения, – мне по-прежнему кажется, будто всем, кроме меня, выдали некий справочник, где подробно описан порядок действий в любой ситуации.

Когда я вошла в кофейню «Каффебеннериет», Бьёрн уже сидел за столиком. Он поднялся и двинулся мне навстречу, улыбнулся, протянул руки и прижал меня к себе. Я уже и забыла, какой он высокий. Объятие длилось слишком долго, и мне не терпелось высвободиться, оторваться от этой жаркой груди, но он держал меня крепко, и я снова прильнула к нему, и в этот момент он ослабил хватку. Все это продолжалось от силы секунды три-четыре.

– Господи, как же давно я не видел тебя.

– Да, действительно давно.

Мы одновременно подошли к столику и уселись. На столе стояла наполовину пустая чашка кофе. Я взглянула на нее, и он засмеялся.

– Я сижу здесь уже какое-то время. Встреча закончилась раньше, чем я рассчитывал.

– Я пойду возьму кофе.

– Хорошо.

Я подошла к прилавку и встала в очередь. Боковым зрением я видела, что Бьёрн сидит и смотрит на меня. Вспоминая фотографию Линды на пляже, я втянула живот и расправила плечи. Что, собственно, должно здесь произойти? Зачем мы встретились? И о чем нам говорить?

Может, стоило притвориться, что мне нужно в туалет, и тихонько улизнуть. Но я знала, что туалет находится в глубине кафе и в нем нет окон.

– Ты стала врачом, – сказал Бьёрн, когда я наконец села за стол с чашкой кофе. – Ты ведь действительно стала врачом.

– Э… ну да. Но я стала всего лишь врачом общей практики.

– Как это понять «всего лишь»? Ты ведь стала врачом, не так ли?

– Мать часто говорила, что врачами общей практики становятся те, у кого нет таланта в чем-то конкретном.

Бьёрн засмеялся, а я подумала: нельзя говорить так много. Лучше пускай он говорит, иначе это затянется.

– Меня невероятно впечатляет, что ты врач. Я никак не могу поверить в это. И ты нисколько не изменилась. Ты точно такая же, как прежде.

– Ты тоже.

Любые предметы в окружении Бьёрна кажутся меньше, чем на самом деле. Обручальное кольцо на его длинных узловатых пальцах выглядит слишком тонким. Длинные ноги едва помещаются под столом. Кофейная чашка исчезает в его руках. Руках пианиста. Он часто играл на старом расстроенном фортепиано у нас на Оскарс-гате, метрах в ста от того места, где мы сидели. Конечно, неправда, что он не изменился. Будь он моим пациентом, каким бы я увидела его? Что бы я подумала первым делом, зайди он в кабинете? Господи, подумала бы я и в очередной раз отметила бы тот факт, что большинство женщин, ну или хотя бы некоторые из них, могут позволить себе выбирать и отбраковывать мужчин, пока им, женщинам, двадцать-тридцать лет, тогда как спустя пару десятилетий это право переходит к мужчинам – по крайней мере, некоторым и, по крайней мере, таким, как Бьёрн. От неуклюжести и худобы, которыми отличаются быстро вытянувшиеся мальчики, не осталось и следа, и теперь его крупный нос, голубые глаза, выдающаяся вперед нижняя челюсть и волевой подбородок – все то, что в молодости придавало ему простодушный вид, – точнее всего назвать мужественным. Это слово я бы ни за что не произнесла в Гренде, поскольку в Гренде пол считается исключительно культурным конструктом, и тем не менее именно это слово приходит на ум при виде его плеч, рук, щетины на лице, седых волос, торчащих из-под ворота рубашки.

Я смотрю на его губы, давно знакомые мне губы, и улыбается он по-прежнему, как я сама, оголяя нижние зубы. Когда-то мы обсуждали это и гадали, как будут выглядеть наши дети. Бьёрн говорил: когда мы поженимся, когда у нас будут дети. Если, говорила я. Если.

Хотя передо мной прежний Бьёрн, с прежней улыбкой и взрывным, немного хихикающим смехом, и все в его внешности мне хорошо знакомо, я никак не могу поверить, что этот мужчина, сидящий напротив, имеющий не только детей, но и внуков, – тот же самый человек, что и ревнивый истеричный юнец, которого я знала в конце восьмидесятых.

Мы говорим о том, сколько у каждого из нас детей и чем они занимаются. Где мы живем и когда туда переехали. Бьёрн рассказывает о своей работе: он занят в крупной компании в сфере информационных технологий во Фредрикстаде. Офис компании находится рядом с Управлением социальными пособиями, где его жена Линда работает делопроизводителем. Они вместе ходят пешком до работы – один из плюсов жизни в маленьком городе, – а поскольку офисы расположены поблизости, они вместе обедают по пятницам. Я рассказываю о своей работе с пациентами, о дочерях, которые учатся на врачей. Бьёрн – о своих четверых детях и пятерых внуках, все они живут во Фредрикстаде, это ведь так удобно, а часто видеться с внуками очень приятно, хотя зачастую и утомительно, нам ведь уже не сорок лет, ха-ха. Я говорю, что работа с пациентами – интересная и благодарная, хотя взаимодействие с людьми отнимает много сил, а вообще люди нынче обращаются к врачу без всякого повода, зазря нагружая систему здравоохранения. Меня начинает утомлять этот разговор с бесконечным перечислением фактов, ведь с возрастом я совсем перестала терпеть пустую болтовню, и меня снова накрывает волна похмелья и бессилия.

Работа с людьми благодарная. Возможно, вначале так и было, но сейчас я настолько устала от людей, фактов, запахов и всей этой ерунды, что, если бы такое было возможно, я бы добровольно превратилась из человека во что-нибудь другое. К примеру, я могла бы сделать операцию по превращению себя в шимпанзе, тогда бы единственными моими словами стало бы у-уа-а, и мне бы больше никогда не пришлось сидеть за столиком в кафе и кому-то что-то объяснять.

Бьёрн рассказывает, что вообще Линда санитар, но потом она училась еще и получила дополнительную квалификацию, так что теперь работает в Управлении социальными пособиями, но что эту должность она получила, в частности, благодаря опыту в сфере здравоохранения, и, хотя ей нравится нынешняя работа, она скучает по непосредственному контакту с людьми. Линда долго была дома с детьми, но поскорее хотела вернуться в большой мир, а поскольку она очень целеустремленная, то быстро закончила колледж…

Голова гудит, и в какой-то момент я прошу меня извинить и отлучаюсь в туалет. Оказывается, прошло всего полчаса – невероятно, ведь такое ощущение, что я просидела за этим маленьким столиком целую неделю.

Я смотрю в зеркало: на лице явные следы усталости, пьянства накануне и длинного дня с пациентами. Я отчетливо помню, как шепнула сама себе: «Скоро это закончится. Скоро ты вернешься домой, спокойно выпьешь, хотя ты и пила вчера, а вообще сегодня понедельник, да, и не забывай, что осталось еще три серии шотландского сериала о путешествии во времени».

Тогда Бьёрн, равно как и мобильный телефон, был для меня всего-навсего помехой, и если бы в тот момент он сказал, что вскоре при виде его имени на экране меня будет бросать в дрожь и выбивать из колеи, что в моем немолодом теле побегут соки, которые, как мне казалось, давно пересохли, – я бы решила, что с такой же вероятностью я могу пройти сквозь скалу и оказаться в прошлом.

Я возвращаюсь за стол, и Бьёрн спрашивает меня об Акселе. Я слышу, как мой голос отвечает, что Аксель – ортопед в государственной больнице, что работой он очень доволен, но больше всего он любит ходить на лыжах зимой или же на роликовых лыжах летом. Тут я понимаю, в трезвом состоянии я этого просто не вынесу.

Я представляю себе пакет шабли в холодильнике дома, но это не помогает, и обрываю сама себя:

– А ты знаешь, я тут поняла, что ничего не ела с обеда, и я не могу заставить себя есть всухомятку эти булочки и бутерброды. Ты не против, если мы переберемся в место, где есть горячая еда?

– Да, конечно, если у тебя есть на это время. Но разве тебя не ждут к ужину дома?

– А разве тебе не нужно домой?

– Нет. Я сказал Линде, что у меня ужин с клиентами, и я приду поздно.

– Она не знает, что ты поехал в Осло, чтобы встретиться со мной?

– Конечно, нет, ты с ума сошла! Но я часто езжу в Осло на рабочие встречи и ужины, так что это не проблема.

Мне неловко, но я слишком устала или слишком хочу пить, чтобы пытаться побороть это чувство.

Туре: «Ты плясала под дудку алкоголя. Если бы тебе не хотелось выпить, ты бы могла спокойно вытерпеть болтовню в кафе, потом бы вежливо попрощалась и вернулась бы домой целой и невредимой. Ведь все началось именно в индийском ресторане».

«Не факт. Возможно, Бьёрн бы во всем сознался еще в кафе, если бы понимал, что это его единственный шанс».

Туре: «Да, но тогда ты бы была трезвой».

«Да, а если бы у королевы был член, она была бы королем».

Туре: «А разве это не ты хотела разобраться, в какой момент ты оступилась? Я всего лишь пытаюсь помочь тебе в этом».

«Как бы не так. Ты всего лишь хочешь, чтобы я попалась в расставленные тобой капканы, чтобы ты мог смеяться надо мной, пока я бьюсь в конвульсиях».

Я возьму как минимум два раза по пол-литра, я заслужила, думала я, пока мы с Бьёрном перебирались в близлежащий индийский ресторан.

Осознание того, что скоро я выпью пива, придало легкость моей походке и подняло мне настроение. Один пациент, парень-наркоман, рассказывал мне, что он ловит приход уже в метро, на пути к барыге. И он не исключение. Есть исследования, подтверждающие этот феномен: когда наш организм знает, что его ждет, он реагирует заранее. Вот и со мной по пути в ресторан, расположенный в двух шагах, происходит ровно то же самое: я вдруг становлюсь словоохотливой и начинаю разглагольствовать о многочисленных лыжных забегах и тренировках Акселя. Бьёрн почти на голову выше меня, и я не перестаю сравнивать его с Акселем, который со мной почти одного роста и на котором нет ни грамма лишнего жира.

По странной случайности индийский ресторан расположен на углу улицы Оскарс-гате, и прямо на пороге ресторана Бьёрн оглядывается и восклицает:

– Послушай, это же Оскарс-гате! Твоя мать все еще живет здесь?

Я говорю, что мать страдает деменцией, что она переехала в дом престарелых, а квартира пустует. Мы заходим внутрь и находим свободный столик, я объясняю, что вообще мы планируем сдавать квартиру, но во мне еще теплится надежда, что мать может в любой момент поправиться, я не могу заставить себя подготовить квартиру к сдаче, ведь только представь, вдруг она снова будет в своем уме, смеюсь я, подогреваемая мыслью о предстоящем пиве. Бьёрн кивает и улыбается, но вид у него отсутствующий. Мы садимся, официант приносит меню, и за минуту до того, как пиво появляется на столе, я успеваю сказать, что мы часто заказываем здесь еду навынос, что я могу порекомендовать блюдо с бараниной, в поисках которого начинаю листать меню.

– Да вот же оно, – объявляю я. – Ты хочешь его попробовать? Заказать его нам обоим?

Бьёрн молча кивает, а я гадаю, как буду запихивать в себя баранину, ведь я вообще не голодная, я просто хочу пить.

На столе появляются два пол-литровых бокала пива, мы чокаемся и делаем по глотку. Теперь я нисколько не сомневаюсь, что встретиться с Бьёрном было отличной идеей, и вообще нужно почаще общаться с людьми и выходить в свет, нужно возобновить контакты со старыми друзьями, ведь я давно ни с кем не виделась. Неожиданный прилив хорошего настроения заставляет меня вдруг сказать:

– Помнишь, как ты играл мне на пианино на Оскарс-гате, помнишь…

Но, прежде чем я успеваю продолжить, Бьёрн кладет руки на стол и смотрит мне в глаза.

– Так. Теперь я просто скажу все как есть. Не было никакой рабочей встречи. Я сказал это для отвода глаз. Я так обрадовался, когда ты вышла на связь, что сразу понял: куй железо, пока горячо.

– Что?

Я кручу в руках пивной бокал и думаю, как бы поскорее залить в себя оставшееся.

– Я приехал в Осло специально, чтобы встретиться с тобой.

– Так у тебя не было рабочей встречи?

Бьёрн опускает глаза.

– Нет. Я не мог больше ждать и поехал сразу после обеда. На работе сказал, что мне нездоровится, а Линде – что у меня встреча и вернусь поздно. Я приехал в Осло в половине второго и с того момента только и делал, что ходил кругами и ждал, пока часы пробьют пять.

– Ой.

Я допиваю пиво, а Бьёрн смотрит на меня, склонив голову набок, вероятно ожидая от меня реакции. Опустошив стакан, я говорю:

– Но почему ты не сказал ей, что встречаешься со мной? Она вообще знает, кто я такая?

– Знает ли она, кто ты такая! Первые несколько лет мне было вообще запрещено упоминать тебя.

– А мы с ней знакомы? Она была в твоей компании, когда мы встречались? Она бывала на вечеринках?

– Да. Она отлично тебя помнит, мягко говоря.

– Она так же ревнива, как и ты был когда-то?

– С ней я не такой, как был с тобой. И с другими, до тебя, я тоже таким не был. Мне стыдно вспоминать о своем поведении в тот раз, стыдно, что я все разрушил. Если бы я мог исправить три вещи в своей жизни, я бы исправил все, что случилось в тот вечер.

Я смотрю на него. Не представляю, что я здесь делаю и как здесь оказалась. В совершенно рядовой понедельник. Тут я подзываю официанта и заказываю еще пива. Я не спрашиваю Бьёрна, хочет ли он еще: он сделал только два глотка из своего стакана. На секунду я ловлю себя на том, что скучаю по Гру, которая пьет со мной в одном темпе, если не быстрее.

– Я должен поведать тебе еще кое о чем, о чем я думал с тех пор, как ты вышла на связь в пятницу. Не собирался говорить этого, но теперь возьму и скажу как есть. Знаешь… в конце девяностых я участвовал в одном корпоративном семинаре, что-то вроде тимбилдинга, они были популярны в то время, так вот одним из заданий было представить себя через десять лет. Где ты, чем занимаешься, чем интересуешься, о чем мечтаешь. Без оглядки на реальные обстоятельства. Нужно было дать волю фантазии, сконцентрироваться на своих желаниях и мечтах, а не думать о своих способностях и возможностях. Если ты хотел стать рок-звездой, известным киноактером, космонавтом – так и надо было написать.

Приносят мое пиво, я поднимаю бокал:

– За нас!

Бьёрн кивает, поднимает стакан, но тут же ставит его на стол, не пригубив.

– Я написал: Жить с Элин на Оскарс-гате, – продолжает он. – Не задумываясь ни на секунду. Просто взял и написал. Жить с Элин на Оскарс-гате. К тому моменту я был женат на Линде восемь-девять лет, и у нас только что родился четвертый ребенок. Написав это, я тут же изорвал бумажку в клочья.