По естественным причинам. Врачебный роман

– Неужели?

– Да. И это абсолютно потрясающе. Это просто неописуемо.

Она прикрыла рот ладонью и захихикала.

– У этого нет будущего. Он только развелся и теперь живет вместе с женщиной, ради которой ушел от жены. Она, кстати, беременна. Мало того, мы трое работаем в одном месте. К счастью, она на больничном. Это просто дурдом.

Она снова захихикала и покачала головой. Я кивнула, стараясь сохранять нейтральное выражение лица, чтобы не выказать осуждения. Но про себя я сказала: седина в бороду – бес в ребро.

– Мы часто проводим рабочие встречи у меня дома, поскольку мой муж в основном находится в командировках. Мне это очень нравится, я закупаю еду и все планирую. Когда все произошло, я долго думала, что же мы натворили, но через пару дней он пришел снова. Я никогда в жизни не делала ничего подобного, но, чтобы не вспугнуть его, я делаю вид, что только этим и занимаюсь, что у меня все под контролем, что у нас с мужем своего рода соглашение по этому поводу. Но никакого соглашения, разумеется, нет. В тот день, когда это все закончится, оно ведь должно закончиться так или иначе, в тот день, когда я потеряю все это, даже не знаю, что буду делать.

– Что ж, нужно получать удовольствие, пока есть возможность, – сказала я, а про себя повторила: седина в бороду – бес в ребро.

На протяжении нескольких дней после ее визита на меня то и дело накатывала злость, которая, поднимаясь по позвоночнику к голове, заставляла отвлекаться от всех дел. Я вспоминала ее светящееся радостью лицо, ладонь, прикрывающую хихикающий рот. Старуха. Что она себе вообразила.

Я рассказала о ней Акселю, на что он ответил:

– Что ж, остается только ждать аварийной посадки. Можешь заранее подготовить направление к психологу и рецепт на антидепрессант, снотворное и прочие таблетки счастья.

Мы посмеялись.

Но ее образ не покидал моего сознания. Я просыпалась посреди ночи, слыша ее хихиканье так же отчетливо, как если бы она стояла у моей кровати.

Примерно тогда же ко мне на прием пришла еще одна пациентка.

– Я постоянно думаю о том, чтобы покончить с собой, – сказала она без какой-либо преамбулы.

Недостаточно просто заявить, что хочешь покончить с собой, ведь об этом подумывают многие, поэтому я молчала. Пациентка продолжала:

– Скорее всего, я не сделаю этого, но я ужасно устала от этих мыслей. Я боюсь, что могу сделать это, поддавшись внезапному порыву.

Она сидела с прямой спиной на краю стула и смотрела мне прямо в глаза, не моргая. Она была опрятно одета, никаких черных кругов под глазами, никаких полопавшихся сосудов, никакой дрожи в руках. Она сказала:

– Пару месяцев назад от меня без какого бы то ни было предупреждения ушел муж. Сидя за столом на кухне, он вдруг заявил, что ему нужно кое-что мне сказать, и я тут же все поняла. Мы часто догадываемся о таких вещах, но не можем осознать, что уже все знаем. Когда он произнес эти слова в тот вечер, все встало на свои места: его бесконечные переработки и то, что он всюду брал с собой телефон. Но я смотрела не в ту сторону, я вела себя неосмотрительно. Никто ведь не предполагает, что это произойдет именно с ним. Ей тридцать пять, детей нет. Не стоит забывать, какими привлекательными в глазах бездетных женщин этого возраста выглядят зрелые женатые мужчины. Недоступность лишь разжигает аппетит. Эти мужчины, словно переспевшие плоды, готовы упасть при первом соблазнительном взгляде.

Я кивнула и печально улыбнулась, словно знала, о чем идет речь. Она продолжала:

– Мне нужна передышка. Столько всего произошло.

– Я вас прекрасно понимаю. Однако больничный – не самое удачное решение. Все исследования указывают на то, что лучше всего выйти на работу, даже если совсем не хочется. Особенно когда совсем не хочется.

Это один из моих любимых рефренов.

– Голова раскалывается. Я просыпаюсь с утра и просто хочу умереть, – продолжала она, пропустив мои слова мимо ушей. – Если бы была кнопка, на которую можно нажать и тут же испариться, я бы давно на нее нажала. Каждое утро я мечтаю о такой кнопке. Мне просто нужно передохнуть.

В конце концов я выдала ей больничный на неоправданно долгий срок. Зачем? Тогда я не смогла бы ответить на этот вопрос. Но теперь я понимаю, что, возможно, уже тогда в одном из уголков моего мозга зародилось предчувствие того, чему предстояло произойти, и я решила начать расплачиваться по долгам заранее.

После тридцатидевятилетней беременной пациентки на прием приходит юрист, со всеми признаками истощения: бессонница, нарушение пищеварения, отсутствие сексуального желания, потеря рабочей мотивации, удрученность, мигрень, усталость, головокружение, изжога, боль в спине и тазобедренных суставах. Он работает в международной компании, его жена тоже юрист и работает в другой международной компании, у них четверо детей, они живут в большом доме, у них есть яхта и две дачи, и, несмотря на то что они наняли двух нянь и помощниц по хозяйству, они, как он сам выражается, никак не могут выбраться из этой кабалы. Он говорит о хронической нехватке времени, а затем об аллергии: у них есть собака, и ему кажется, что у него развилась на нее аллергия, он также хочет провериться на пищевую непереносимость.

Я достаю бланк направления на анализ крови и начинаю помечать необходимые показатели. В это время он рассказывает, что скоро они всей семьей поедут в круиз по Средиземному морю. На дачах всегда нужно что-то чинить, к тому же помощницам там не нравится, а поскольку детям не нравится на яхте, они с женой решили вывезти все семейство, включая прислугу, в круиз, чтобы все могли наконец расслабиться.

Хроническая нехватка времени, ага, думаю я, наобум проставляя крестики на бланке. Ваша проблема – жадность. Вы то и дело набиваете свои животы и никак не можете успокоиться. Вы переоцениваете свои силы. Дом, дачи, лодка, помощницы, – я постоянно наблюдаю разные формы жадности, бесконечно растущей жадности до еды, наркотиков, алкоголя, развлечений, путешествий и шопинга; мы уплетаем все это за обе щеки, но нам все мало. Мы одновременно слишком примитивны и слишком развиты для того, чтобы справляться с той средой, которую мы сами создали. Запросы растут по всем фронтам. Одни требуют дорогих обследований, другие – необоснованных больничных, третьи, как этот, – развернутого анализа крови. Вам должно быть стыдно. Продайте свои дачи и яхту, раздайте деньги бедным. Увольте прислугу, работайте меньше, зарабатывайте меньше, обуздайте наконец свою ненасытную жадность. Но вместо этого вы приходите сюда и требуете все большего.

«Можно поинтересоваться, о ком это ты сейчас говоришь?» – пищит Туре в своем углу.

Действительно, о ком?

Я протягиваю юристу направление на анализ.

– Присаживайтесь у процедурной, вас вызовут.

Он поднимается.

– Спасибо.

– Не за что, – отвечаю я, не вставая.

Катись отсюда вместе со своими круизными лайнерами, выхлопными газами и калориями и засунь их куда подальше. Катись ко всем чертям.

«Какая же ты вредная», – говорит Туре.

Но я ведь не произнесла этого вслух.

«Погоди, совсем скоро ты будешь озвучивать все, что думаешь. Скоро ты уж точно вывалишь все на них».

Нет, нет. Мир треснул по швам везде, но здесь я не дам этому произойти.

«Все уже произошло. Ты что, забыла о Толстяке? Или о новоиспеченной супружеской паре?»

Я просто потеряла бдительность. Это не повторится.

15

В середине декабря мы договорились не общаться до середины января. Четыре недели воздержания. В рождественские каникулы мы пообещали себе целиком и полностью посвятить себя семьям.

В тот же вечер я достала с чердака коробки с рождественскими украшениями. Там были рождественские гномы из втулок от рулонов туалетной бумаги, сделанные девочками в детском саду; керамический вертеп, который мы с Акселем купили на Мадейре сто лет назад; мишура и норвежский флаг. Я воткнула сушеную гвоздику в апельсины, связала их красной лентой в гирлянды и развесила по окнам. Все должно было быть в точности так, как было всегда: для девочек это имело особое значение, поэтому я старательно посвящала подготовке каждый вечер, несмотря на то что постоянно задерживалась на работе, ведь уже с середины ноября пациенты начинают судорожно бегать по врачам, чтобы успеть все до Рождества. По моим подсчетам, перед праздниками городская истерия возрастает примерно на сорок процентов, поэтому после долгих и тяжелых рабочих дней, часов в шесть-семь вечера я садилась за руль и начинала мотаться по магазинам, которые еще были открыты, чтобы закупиться необходимыми вещами и продуктами, а вернувшись домой, пекла имбирное печенье и расставляли рождественские подсвечники. За день до приезда девочек я сжигала три из четырех рождественских свечей, чтобы все выглядело так, будто мы с Акселем прилежно зажигали по свече каждое воскресенье декабря.

Раньше я периодически просила Акселя относиться к домашним обязанностям более ответственно, и каждый раз в ответ на мою просьбу он вскакивал и доставал пылесос. Я шла за ним по пятам, выдергивала шнур из розетки и говорила:

– Я не просила тебя пылесосить. Я имела в виду вовсе не это. Я лишь хочу, чтобы ты следил за домом и видел, когда нужно пропылесосить. Ты вполне можешь попросить меня помыть ванну или пропылесосить, но я хочу, чтобы ты обращал внимание на состояние дома и замечал все эти вещи.

Аксель стоял с пылесосом, кивал и говорил, что, да, он обещает впредь так и делать, и всякий раз я надеялась, что он меня понял. Мы ведь говорили на одном языке, он стоял напротив меня, смотрел мне в глаза, утвердительно кивал и говорил, что меня понял, после чего продолжал пылесосить. Потом он больше ничего не делал вплоть до тех пор, пока я снова не просила его относиться к домашним обязанностям более ответственно, после чего он снова начинал пылесосить, разбирать посудомойку или что-то в этом роде. Вскоре я поняла: ничего не поделаешь. Если я хотела жить с Акселем, это возможно только при этом условии. Ничего не изменится. И я попыталась смириться. Я силилась смотреть на Акселя как на некое экзотическое существо, коммуникация с которым не представляется возможной. Если мне это удавалось, становилось легче. Но после того как девочки разъехались, я то и дело представляла себе, каково было бы жить одной, заботиться о себе одной, убирать после себя одной.

С другой стороны, старость не за горами. Гораздо лучше быть вдвоем, чем одному. Да ладно, думала я. Неужели, когда тебе восемьдесят, правда лучше убирать за двумя людьми, чем за одним. Стирать за двоих. Думать за двоих. Планировать отпуска, заказывать билеты, отвечать на извечные вопросы: когда поедем туда, когда вернемся домой, что на ужин, когда приедут девочки, когда они уедут, к которому часу придут гости, когда встретимся с этими и с теми, во сколько обратный рейс, сколько времени в запасе, как скоро приедем.

Сидя в своем кабинете, я вспоминаю жизнь в Гренде и думаю о том, что мое желание исполнено с лихвой: сейчас мне убирать действительно больше не за кем, кроме как за собой. И вспоминаю о деревянных ложках.

На одном рынке на Лансароте я купила пару деревянных ложек для салата. Они были сделаны из особого сорта черного дерева, и их нельзя было мыть в посудомоечной машине. Они были очень гладкими и приятными на ощупь. Я специально показала их Акселю, сказав: их нельзя мыть в посудомойке – их нужно мыть вручную. Я сказала ему об этом, понимая, что периодически Аксель загружал и разгружал посудомойку по собственной инициативе. Он ответил, что все понял, – и положил деревянные ложки в посудомойку. Раз за разом он клал их в посудомойку, и раз за разом я их доставала оттуда. На двадцать первый раз я сдалась. Когда я осознала, что, сколько бы раз он на полном серьезе ни говорил, что больше этого не повторится, он все равно будет класть их в посудомойку, и в итоге они станут серыми и блеклыми.

Казалось бы, какой гротеск. Какая микроскопическая банальность, и все же. Если бы он хоть раз запротестовал. Если бы хоть раз он сказал: знаешь что, я буду класть эти чертовы ложки в посудомойку, потому что считаю, что абсолютно все должно мыться в посудомойке, включая пластиковые контейнеры с силиконовыми краями, которые от мыться в посудомойке трескаются. Разве не за этим люди покупают посудомоечную машину – чтобы ничего не мыть вручную? Неужели ты думаешь, что какие-то растрескавшиеся деревянные ложки или силиконовые контейнеры стоят наших сил и времени, сэкономленных благодаря посудомойке? Он мог бы преспокойно сказать это, и мне ничего бы не оставалось, кроме как ответить: да ты ведь прав! Но вместо всего этого он серьезно кивал, мол, извини, этого больше не повторится, а потом снова клал ложки в посудомойку. Я по-прежнему не могу этого понять. Эти несчастные деревянные ложки стали для меня своего рода символом, ведь суть обычно проявляется в самых неприметных деталях. Всякий раз, чтобы оправдать наши с Бьёрном отношения, я вспоминала о ложках. Так же как думала, глядя на Геморройщика сегодня с утра, и об Акселе: если он хотел плевать на красивые, дорогие мне деревянные ложки, на что еще ему было плевать все эти годы?

Взять, например, рождественскую елку. Каждый год происходило одно и то же. Когда до Рождества оставалась всего неделя, я интересовалась у Акселя, когда ему было бы удобно купить елку, поскольку он всегда говорил, что непременно ее купит, а потом начинал медлить, мол, не знаю, скоро поеду и так далее, но в итоге никуда не ехал; спустя пару дней я снова спрашивала, когда он выделит время, чтобы съездить за елкой, на что он спрашивал меня, действительно ли нам так нужна елка, ведь девочки уже выросли. Эта дискуссия неизменно происходила перед каждым Рождеством, разве что, когда девочки были маленькими, он применял экологическую аргументацию: не слишком разумно рубить елку лишь затем, чтобы поставить ее у себя в гостиной, а через пару недель выкинуть. Я же, как обычно, отвечала ему: да, я считаю, что елка нам нужна, девочки, может, и выросли, только вот в прошлом году младшая плакала из-за того, что мы забыли посмотреть по телевизору «Три орешка для Золушки» [27], так что, похоже, в Рождестве есть нечто символическое, нечто большее, чем простая сумма составляющих его элементов, и, похоже, именно этот праздник год от года проверяет наши нервы на прочность.

Если у нас с Акселем в этой предпраздничной игре были свои заготовленные реплики, то для родителей Акселя на Рождество приходился настоящий высокий сезон. Либо подарки были не те, либо их было слишком мало или слишком много, либо они оказывались слишком дорогими, либо мы не так воспитывали детей, да еще дарили им, опять же, слишком дорогие подарки. Когда девочки доставали из упаковок новые мобильные телефоны, родители Акселя начинали сладострастно стонать, а потом не менее сладострастно жаловаться на то, что Рождество еще не наступило, а потом – на всеобщую одержимость деньгами и неискоренимый материализм – они достигали экстаза, изливая все накопившееся с октября.

Аксель унаследовал от родителей отношение к Рождеству и, хотя он никогда ни на что не жаловался, изо всех сил сопротивлялся любым элементам празднования: от елки он отбивался экологической аргументацией, от подарков – критикой консьюмеризма, от рождественских блюд – неоправданными ценами на продукты, подумать только, тридцать крон за килограмм свиных ребрышек, это ни в какие ворота не лезет, а как скотоводство влияет на климат. Он противился даже предпраздничной уборке: с какой стати к Рождеству должно быть как-то особенно чисто, к чему вся эта суета, не лучше ли отложить уборку до января.

В этом году была наша с Акселем очередь принимать родителей у себя. Не успели они переступить через порог, как по их возмущенным лицам мы поняли, что опять что-то пошло не так: либо таксист поехал не туда, либо в метро кто-то повел себя невежливо, возможно, группа подростков преградила им путь, когда они сходили с поезда.

Абсолютно трезвая, без своих дежурных четырехсот граммов шабли, я смотрела на их готовые лопнуть от негодования лица, слушала их аханье, оханье и нытье, начавшееся буквально на пороге – они даже не успели снять пальто, – на их перекосившиеся рты, жалующиеся в один голос, – и мне казалось, что я тону. Под предлогом, что нужно проверить духовку, я ушла на кухню и, остановившись у плиты, подумала, не выпить ли мне полный стакан аквавита [28], бутылка которого стояла в холодильнике.

На второй день Рождества, в шесть утра, я отправила Бьёрну сообщение:

не спится

Без заглавной буквы и знаков препинания.

Через две секунды пришел ответ:

ДАААА

На третий день рождественских каникул я села за руль и под благовидным предлогом визита к матери в дом престарелых отправилась в отель во Фредрикстаде. На все про все я потратила три часа: час туда, час в отеле, час обратно. За те три часа, что меня не было, дома ничего не изменилось: все трое – Аксель, Ида и Силье – лежали в прежних позах на диване перед телевизором, жуя чипсы и сладости.

– Как дела у бабушки? – спросила Ида.

– Как всегда, – ответила я.

– Может, съездим к ней завтра все вместе? – предложила Силье.

– Конечно, давайте съездим, – ответила я.

После Нового года я, как обычно, начинала спрашивать Акселя, не пора ли выбросить елку, на что он отвечал своей дежурной фразой:

– То тебе не терпится создать в доме рождественскую атмосферу, то не терпится от нее избавиться.

– Что ж, мы можем оставить елку до следующего года, чтобы не пришлось покупать новую, – парировала я. Как-то раз елка у нас с матерью дома стояла до самой Пасхи, поэтому следующей традиционной репликой Акселя было:

– Ну, до Пасхи она вполне может постоять.

В итоге елку выносила я, а затем подметала и собирала пылесосом всю опавшую хвою. Пожалуй, это было вполне справедливо, ведь именно я настояла на том, чтобы елка была.

Еще меня постоянно напрягала наша социальная жизнь. Сидя в своем кабинете теперь, я не понимаю, почему в свое время не решалась отказаться от тех же поездок в Драммен и всего остального.

Вероятно, мной двигали мои иллюзии о том, какой должна быть нормальная семья, и я всячески пыталась этим представлениям соответствовать, то и дело назначая встречи, приглашая гостей, организуя поездки.

Пару лет назад я наконец со всем этим порвала. Окончательно потерять интерес к социальной активности меня заставили два происшествия. Первым стала поездка на выходные в Париж вместе с парой соседей по Гренде, редактором и писателем. Сама я предпочитала детально планировать любую поездку, насколько возможно заранее, но, поскольку наши спутники любили бесцельно шататься по улицам и поскольку я, как обычно, задалась целью произвести впечатление гибкого и легкого на подъем человека, которого совершенно не смущает, если ресторан вдруг оказывается закрытым или на входе в музей стоит очередь из пятисот японских туристов, поэтому я не стала ни покупать билеты заранее, ни даже проверять часы работы музеев. Я боялась, что они будут смеяться надо мной и над моей папочкой формата А4 с распечатками маршрутов и броней, которую я всегда носила с собой во время наших с Акселем и девочками поездок.

– Расслабься, – сказал Аксель. – Все будет в порядке.

Наш рейс вылетал в восемь часов утра. Наши спутники предложили встретиться в рыбном ресторане в Гардермуэне, аэропорту Осло, чтобы позавтракать. Сама я бы не выбрала этот ресторан, по крайне мере на завтрак. Зарегистрировавшись на рейс, мы пришли в ресторан, но спутников не оказалось на месте. Тем не менее мы с Акселем прилежно заказали себе по багету с креветками, и, лишь когда багеты были съедены, а на табло загорелась надпись начало посадки, они вдруг появились, неся по стакану кофе из «Старбакса».

– Мы решили позавтракать в «Старбаксе», – сказал писатель, – поскольку нам показалось, что для морепродуктов рановато.

Никто из них не обмолвился, что изначально именно они предложили встретиться в рыбном ресторане.

– Слушай, да какая разница, – сказал Аксель, когда мы заняли свои места в самолете, на несколько рядов позади наших спутников. – Мы позавтракали, успели на самолет, все живы-здоровы, и мы летим в Париж.

– Но я просто не в силах этого понять, – не унималась я. – Они никак это не прокомментировали и даже не извинились. Мы ведь договорились вместе позавтракать в этом чертовом рыбном ресторане.

Я попыталась переключить свое раздражение на другие вещи: например, на то, что другие пассажиры таращатся в экраны своих телефонов вместо того, чтобы слушать инструкции безопасности, выдаваемые стюардессой. Во время взлета я заметила, что какой-то мальчик сидел, поглощенный планшетом, с огромными наушниками на голове, с бутылкой лимонада в одной руки и пачкой чипсов в другой. Не обращая внимания на рев турбин, он сидел с отупевшим и скучающим видом, словно мир был безнадежно неинтересен. Что за мир нас окружает, как мы живем, что мы делаем. Да чем мы вообще заняты. Когда стюардесса подошла с тележкой, я купила себе два пива, которые тут же выпила одно за другим. Пиво не помогло, в мозгу по-прежнему свербело: мы ведь договорились позавтракать вместе, и, когда самолет приземлился и мы ждали поезда до центра города, я не сдержалась и спросила: «Разве мы не собирались позавтракать в Гардермуэне вместе?» Я произнесла это таким тоном, будто это мне только что пришло в голову, может, я что-то перепутала и так далее.

– Ах да, – ответила редактор. – Мы ведь действительно туда шли, но потом что-то нам помешало. Не помнишь, что случилось?

Писатель:

– Случилось то, что, проходя мимо «Старбакса», ты, как всегда, захотела свой любимый кофе…

Редактор:

– Точно! Так и было! А я не знала, что в Гардермуэне есть «Старбакс»!

Писатель показал пальцем на редактора и закричал:

– Видите, это она виновата, а не я!

Редактор шлепнула его по плечу, и все засмеялись. В том числе я. Пока мы смеялись, я подумала, что это последний раз, когда я еду куда-либо с кем-нибудь, кроме моей семьи.

Так и произошло.

Когда эта же пара предложила снова устроить совместную поездку, на этот раз в Берлин, поскольку в Париже было так здорово, я ответила: Мы «за»! Но не стала ничего предпринимать. Потом они написали, что одна их знакомая пара узнала о предстоящей поездке и захотела присоединиться, на что я ответила: Как здорово! Чем больше компания, тем веселее!

Когда за пару недель до поездки эти спонтанные и расслабленные люди поинтересовались, не пора ли забронировать отель и авиабилеты, я не стала отвечать. Потом пришло еще несколько электронных писем, но и их я проигнорировала. До поездки в Берлин, которая с самого начала была для меня не более чем фантомом, я написала им, что, к сожалению, мы не в форме и вынуждены остаться дома. Хорошей поездки.

Аксель никогда не принимал участия в планировании социальных событий. Он получал все имейлы, но не читал их, поэтому мне ничего не стоило разыграть этот концерт отмщения, который, признаюсь, доставил мне большое удовольствие. Гораздо большее, чем если бы я отказалась от их приглашения сразу.

– Ну и злопамятная же ты, – сказал Аксель, когда я поведала ему о том, что сделала и почему. – Мы ведь и правда отлично провели время в Париже. Особенно в том ресторане, помнишь, где ты смеялась не меньше остальных.

– Я была пьяна. Все три дня, что мы там были, я начинала пить в обед и не останавливалась до самого вечера, помнишь? Я постоянно была под мухой. Только это меня и спасало. Помнишь, что они устраивали всякий раз, когда мы пытались найти место, где поесть? С каждым рестораном было что-то не так. И каждый божий день они просыпали. Как будто мы нянькались с двумя подростками-недоумками.

Наверное, я дошла до некоего предела, потому что теперь одно происшествие тянулось за другим.

Всего через пару месяцев после поездки в Париж мы, а точнее сказать, я, пригласили на новогодний ужин две другие знакомые пары. Я сделала это вовсе не потому, что мне очень хотелось. Я не питала никаких иллюзий относительно собственных реакций на подобные вещи: единственное, чего я ожидала, это, собственно, проведения мероприятия и последующего облегчения.

Одна пара была нашими соседями по Гренде, вторая – коллегами Акселя, которые часто ездили с нами на остров Валер, когда девочки были маленькими. Те, что ездили на Валер, спросили, не против ли мы, если они приведут с собой еще четверых человек, которых они изначально пригласили к себе. Ну конечно, ответила я и бросилась закупать дополнительную еду и алкоголь. Нам пришлось приставить к основному обеденному столу еще один, достать с чердака стулья и так далее. В назначенный вечер все было готово: стол накрыт, в холодильнике на кухне и в дополнительном холодильнике в подвале стояло десять порций закуски, в духовке запекалось целых две бараньих ноги – вторую мне пришлось срочно докупать, когда выяснилось, что за столом будет не шесть, а десять человек.