Тщеславие

В школе Макс долгое время оставался моим единственным другом. Мы с ним были те еще бандиты. Подставляли гвозди под колеса припаркованных машин, палили из рогаток по воронам. В округе не осталось, наверное, ни одного дерева или забора, на который бы мы не попробовали залезть, ни одного стоящего сада, в котором мы не воровали бы яблок по осени. Жили мы в маленьком гарнизоне, площадью меньше километра, гарнизон постепенно отстраивался и подрастал, на наших с Максом глазах за пять лет возведена была целая улица в двенадцать домов, поэтому объектами нашего непосредственного внимания были не только деревья и заборы, но также все котлованы и фундаменты будущих новостроек. После уроков мы могли часами играть с другими ребятами между плит в прятки и в салки, а однажды даже покорили строительный кран.

Первая же попытка классной руководительницы объединить двух столь закадычных друзей за одной партой (кажется, в четвертом классе) потерпела полный провал, и на пятой минуте урока нас шумно выставили из класса вон и отправили в кабинет директора. Учительница справедливо рассудила, что мы слишком поглощены беседой и уделяем ей (учительнице, конечно, а не беседе) неприлично мало внимания. А как-то зимой мы два часа подряд прыгали в пухлый сугроб с крыши гаражей, в результате я заработала себе легкое сотрясение мозга. И мы еще много чего вытворяли: учили Максова хомяка говорить, разрисовывали углем стенные шкафы в коридоре, пробовали запустить ракету на пластилине в качестве топлива и т. д. и т. п., но годам к тринадцати стали стесняться друг друга и как-то отдалились. И вот Макс сидел передо мной в электричке и оправдывался:

— Слушай, ты извини, я тебя сначала не узнал. Все сижу и думаю, ты это или нет. Ты здорово изменилась. Покрасилась? А тебе рыжий цвет ничего, идет.

— Да вот, говорят, все рыжие — счастливые. Решила побыть счастливой.

— А, понятно. Слушай, наши завтра на шашлыки собираются: Коля, Андрей, Иришка и остальные, человек десять, кажется. Может, присоединишься? Нас всего-то на трое суток домой отпустили из училища, хочется со всеми увидеться.

— Отчего не присоединиться, я — с удовольствием. Чего с собой взять?

— Да ничего не надо, парни все закупили уже. Я за тобой зайду часов в одиннадцать.

— Ладно, договорились, — сказала я Максу, а про себя подумала: «Макс, как же ты вовремя!»

* * *

Макс был пунктуален и ровно в одиннадцать часов уже стоял у меня в коридоре: с фотоаппаратом «Зенит» на шее, со складным мангалом в одной руке и с топором в другой.

— Захвати заодно гитару, — попросил он.

Гарнизон был «закрытый», и покинуть его пределы возможно было только двумя способами — через КПП или через забор. Но все мы уже выросли и больше не лазали по заборам, как в старые добрые времена; ребята договорились собраться у проходной.

Когда мы с Максом появились, Иришка уже сидела на парапете, слегка приподняв одну ногу и по-балетному вытянув мысок. Она лениво, но не без удовольствия рассматривала свой новенький красный кед. Иришка сидела тщательно завитая и налаченная, как всегда, боевая раскраска ее лица была яркой, но очень аккуратной, алая помада гармонировала с ногтями и кедами полностью. Вокруг Иришки увивался еще один наш курсант, Володя. Он, кажется, старался рассмешить ее и на газоне перед парапетом устроил презабавную пантомиму, но Иришка только изредка кидала на него равнодушный взгляд и возвращалась к созерцанию своей и правда очень ладненькой ножки. Коля с Андреем, тоже курсанты (почти все мы в школе были детьми военных моряков, и мальчики наши следовали традициям), о чем-то громко спорили, склонившись над двумя трехлитровыми банками с мясом. Ольга протирала газетой шампуры и ворчала: «Неужели трудно было отмыть их как следует с прошлого раза!» А на площадке перед проходной были в кучу свалены спортивные сумки разного калибра, и Роман предупреждал всех новоприбывших: «Вон ту большую черную не кантовать — там смысл жизни!» Почти все уже были в сборе.

— Кого ждем? — поинтересовался Макс.

— Как обычно, Шурика и Наталью, — отозвался Володя.

* * *

Наше с Максом появление произвело среди девушек легкий фурор.

Дело было, разумеется, не во мне, а в Максе. Макс был обалденно красивым парнем. Он и в школе-то считался первым красавчиком, а за четыре года обучения: два в Нахимовском и два в «Поповке» — расцвел окончательно. Он был высок, строен, плечист, у него были очень четко очерченные, что называется — «правильные», линии лица, ну и так далее. Девочки начали бегать за ним, как только стали подрастать. На уроках слали ему записочки с многочисленными предложениями «дружбы», на классных дискотеках безуспешно (ибо танцевать Макс не любил и не умел) пытались по очереди приглашать его на «медляк», а он как-то дичился их и страшно злился на такое к себе внимание.

Порой его реакция была просто анекдотической. Однажды, классе, кажется, в шестом-седьмом, я сама лично наблюдала такую картину: Макс катит на велосипеде за убегающей Натальей и пытается дернуть ее за тонкую косу, Наталья отмахивается и старается увернуться. «Макс, — спрашиваю, — чего ты к ней привязался?» А он в ответ: «Она мне дружбу, дружбу предложила!»

В общем, девочки Макса обожали. Вот и сейчас его приход заставил даже вечно флегматичную Иришку оторваться от рассматривания своей новомодной обуви.

— Ой, Макс, какой ты красивый! — Ольга, не обремененная комплексами пухленькая кошечка, полезла лобызаться. Макс покраснел, как краснел еще в школе, волной. Эта ярко-розовая волна стремительно прошла от шеи и добралась до корней волос.

В воротах нарисовались наконец Шурик, Наталья и потертый волейбольный мяч. Все сразу пришли в движение и стали разбирать баррикаду из сумок.

* * *

Лес обступал наш гарнизончик с трех сторон, и это был большой лес, но первого мая, да еще при хорошей погоде, он делался чрезвычайно обитаемым, и мы решили не ходить ни на озеро, ни на карьеры, там наверняка уже не было ни одной свободной полянки, а отправились подальше, за генеральские дачи.

Этот день мы провели весьма бурно, поскольку «смыслом жизни», о котором громко предупреждал Роман еще у КПП, оказались шесть поллитровок водки, пять бутылок вина и три — шампанского.

Пока все были еще трезвыми, вели себя чинно-мирно: Андрей с Колей занялись шашлыком, сказав, что это дело — не женское, мы с Натальей накрывали разложенную между двух бревен клеенку, нарезали хлеб и огурцы, расставляли одноразовые тарелки и стаканчики, Макс открывал армейским ножом консервы. Остальные неподалеку играли в «картошку». Володин шикарный по тем временам двухкассетный «SHARP» гремел на всю округу. Парни дурачились — влезали на деревья за сухими ветками, по очереди метали в мертвую сосну топор и даже через костер решили попрыгать, но Андрей их сердито отогнал: «Ну вас на фиг, еще мангал свалите!» Погода была не майски теплая, совсем безветренная, на поляну сверху вниз смотрело рыжее солнце, и все мы разделись до футболок.

А во втором действии мы сидели вокруг импровизированного стола на бревнах, с шампурами и стаканами в руках, вспоминали разные школьные байки, хором пели нашу любимую «Синюю птицу», и Коля произносил тосты: первый — за встречу, второй — за удачу, третий — за тех, кто в море. А «с четвертого по сорок восьмой», по сложившейся однажды традиции, пили за прекрасных дам. Эту традицию создал Андрей — он праздновал в прошлом году свое восемнадцатилетие и назвал девушек вдвое больше, чем ребят. Сорок восьмой тост с тех пор стал официально считаться последним, потому что дольше никто просто не выдерживал.

Ребята все здорово изменились за то время, пока я не виделась с ними. Парни возмужали и окрепли, говорили басом, потирали сизую щетину на подбородках — наконец-то они перестали выглядеть младше нас, девчонок.

Самым насыщенным оказалось действие третье, начавшееся примерно в то время, когда уже была выпита большая часть водки и все шампанское. Было забавно наблюдать сквозь непривычную пьяную паутину за бывшими одноклассниками, которые еще так живо рисовались в памяти с белыми бантами или ободранными коленками. Я даже почти перестала думать о Славе. Его полупрозрачный силуэт, конечно, еще маячил где-то в тылу сознания, но терял форму и стремительно растворялся, стоило мне только нетрезво сморгнуть глазами.

На краю поляны Володя, еще не совсем утративший координацию движений, но уже потерявший дар речи, продолжал «окучивать» Иришку при помощи мимики и жеста. Иришка же достала из заднего кармана джинсов свою ярко-алую помаду и пыталась подкрасить губы, но все время промахивалась, и нижняя часть лица ее была густо перемазана. Роман, Иришкин двоюродный брат, удаляя потом с ее лица следы косметических опытов белым носовым платком, назвал это действо игрой в Олега Попова.

Наталья на другом конце поляны шумно выясняла отношения с Шуриком: он имел неосторожность написать из училища письмо еще одной нашей однокласснице, Веронике. Шурочка оправдывался: «Да ты что! Ты все неправильно поняла! Она же мне сочинения прислала, по Островскому и по Горькому! Не мог же я ее не поблагодарить, что я, хам какой-нибудь?!» Но непреклонная Наталья не отставала: «Ты бы мог предупредить об этом меня! Я бы ей передала! А ты ей тайком послал! Ты же знаешь, какие у меня отношения с Вероникой!» — и на глаза ей наворачивалась блестящая пьяная слеза (забавно, эта история с письмом была уже двухгодичной давности).

Андрей тихонько сидел в стороне и пытался при помощи консервного ножа развинтить Володькину новую технику и посмотреть, как она, собственно, устроена. Ольга периодически повисала на шее Макса со словами: «Ой, Макс, какой же ты красивый!», и он, «готовый» уже окончательно, с усилием пытался разомкнуть ее сильные пальцы, замочком сцепленные на его шее. Когда ему это удавалось, он приходил ко мне, подсаживался, обнимал за плечо, начинал жаловаться на жизнь и на то, что к нему вечно девушки пристают, особенно те, которые не нравятся, ну совсем; долго путано говорил, что раньше я была такая, а вот теперь другая; а потом принял еще пару рюмок и неуклюже полез целоваться.

И только Коля, человек, в силу особенностей организма всегда остающийся в здравом уме и трезвой памяти, фиксировал все это безобразие на два фотоаппарата — свой и Максов.

Когда мы с песнями и криками вернулись в городок, уже давно стемнело.

Через день Макс опять зашел ко мне домой — попрощаться перед отъездом. Он принес две пачки фотографий с двух пленок, а также свои извинения за «аморальное поведение в нетрезвом виде».

— Макс, — искренне подивилась я, — неужели ты хоть что-нибудь помнишь? Вот бы не подумала.

— Да нет, я ни фига не помню, — честно признался Макс, — но кто-то, не будем говорить кто, заснял все, что выпало у меня из памяти.

И Макс вытащил из пачки карточку, на которой был такой вот стоп-кадр: я сижу на самом краешке бревна, а Макс притулился рядом и наклоняется в мою сторону. Губы его выразительно сложены в трубочку в нескольких сантиметрах от моей щеки, но не касаются ее, ибо я отклоняюсь в противоположную сторону с риском свалиться на траву.

— Да, правда прикольно, — сказала я Максу, — только чего ты извиняешься? Господи, Макс, мы же знакомы тыщу лет! Не бери в голову. Пошли лучше чайку попьем.

Мы пили на кухне чай с абрикосовым вареньем и солеными веснушчатыми сушками и рассматривали фотографии. Коля запечатлел дуэль между Андреем и Володей на шампурах (мясо с них съедено не было); Романа, пляшущего вокруг мангала с топором — топор был высоко поднят над головой, а в волосах красовалось криво поставленное воронье перо. Был также заснят момент, когда пьяная Иришка пытается накрасить губки, и наша сладкая парочка — Наташа с Олегом — в пылу очередной своей разборки. Фотки вправду получились забавные.

В общем, посидели, посмеялись, постановили, что много пить — вредно, и разошлись, а вечером я присоединилась к Иришке и Наталье и тоже пошла на станцию проводить ребят, которые ночным поездом возвращались в Питер.

А фотографии остались при мне: сорок восемь отпечатков с плохой советской пленки «Смена», почти не цветные, кирпичного оттенка, с темными, словно обугленными треугольниками по углам, но зато смешные. Я даже купила для них небольшой альбом форматом десять на пятнадцать и стала хранить на журнальном столике около кровати, чтобы не забыть показать его своей подруге Ленке, когда она наконец-то вернется с дачи.

А шестого мая ровно в три часа дня объявился Слава с шоколадным тортом, слегка подтаявшим по случаю совсем не майской жары в двадцать пять градусов, и предлинной красной гвоздикой, стебель коей был покрыт матовым белесым налетом неизвестного происхождения, а острозубые лепестки смотрели в стороны совсем беспорядочно.

— Привет! Я тебе не помешал? Поздравляю с прошедшими и с наступающими, — очень быстро заговорил Слава, протягивая мне коробку и цветок, наискось лежащий поверх нее, — слушай, если ты сейчас не занята, то, может быть, поможешь мне вот с этими задачами по физике, а то у меня курсовая накрывается.

Я растерялась — вот уж кого не ждала, того не ждала. Но выставить его за дверь было бы слишком жестоко.

— Ну что с тобой сделаешь, заходи, раз приехал, — сказала я ему, и он преодолел наконец порог.

Появление Славы меня здорово покоробило: эти его вечные проблемы с задачами по тому и по сему, и это его окончательное невнимание: ведь знал же, знал, что я терпеть не могу гвоздики, в особенности красные, о цветах мы тоже успели поговорить неоднократно; и этот раскисший от жары торт. Во мне начала зарождаться и расти немая, холодная обида. А Слава как ни в чем не бывало скинул кроссовки в коридоре, метнул их под кресло и прошествовал в комнату, на ходу вопрошая:

— Ну, как дела? Как выходные? Чего это ты сидишь дома в такую погоду?

— Тебе-то не все равно? — огрызнулась я, но Слава, по обыкновению, пропустил мимо ушей завязку разговора, который мог бы стать для него неприятным. Он увильнул и вместо ответа потянулся к альбому на столике:

— Ой, а это что? Ничего, если я посмотрю?

И начал смотреть, не дожидаясь разрешения. Сначала хихикал и просил комментариев:

— А где это вы? А кто это? А вот это? Это вы когда? А, первого, понятно. Одноклассники, говоришь? У вас, наверное, был хороший класс, дружный. А вот у меня была настоящая лесная школа. Уже троих в тюрьму посадили, двух за воровство, а третьего — за попытку изнасилования. Половина наших парней — бандюки потенциальные, я и не общался с ними вовсе. А вы вот молодцы, уже два года прошло, а все еще собираетесь.

Но потом дошел до наших с Максом фотографий и видимо помрачнел лицом, спросил с угрожающей ноткой в голосе:

— А это еще кто? И что это вы делаете?

Я взбесилась окончательно, но старалась не подавать виду и наивно захлопала глазами на Славу:

— Это мой школьный друг Макс, а что?

— Интересно, — саркастически молвил Слава, — все твои школьные друзья лезут к тебе целоваться или только избранные?

Я снова пару раз карикатурно хлопнула ресницами:

— Ты находишь в этом что-нибудь предосудительное? И потом, я же не спрашиваю тебя, где ты и с кем, так отчего же ты требуешь отчета?

И Слава ответил мне фразой, замечательной своей наглостью. Он сказал: «Я — это совсем другое дело!»

Вообще он вел себя странно. А главное — ни единого слова о Татьяне. И о физике — тоже ни слова. Спрашивать самой было неудобно, но все-таки любопытство пересилило, и я решила разузнать о причине его молчания потихонечку. Начала как ни в чем не бывало:

— Слушай, а ты почему не на репетиции? Или у них тоже майские каникулы?

— Не хочу об этом разговаривать, — отрезал Слава.

— Что-нибудь не так?

— Поставь ты лучше торт в холодильник, а то еще прокиснет.

— И что случилось?

— Мне нужно решить вот это и еще номера двенадцатый, тринадцатый и двадцать пятый. — Слава потянул из заднего кармана штанов свернутую в трубочку тетрадь.

— А все-таки?

Но Слава был упрям, он так и не ответил. Даже потом не рассказал ничего. Да я и не пыталась больше спрашивать, в делах подобного рода я была склонна вести себя как среднестатистический страус — прятала голову в песок, дабы не видеть того, что меня пугает; я боялась узнать какие-нибудь «лишние» подробности, принять которые, может, не смогла бы.

Но, как ни странно, не испытала ни радости, ни облегчения, узнав, что предмет моих «страданий» бесследно исчез из Славиной жизни. Только почему-то почувствовала, что Слава вновь стал мне абсолютно безразличен, и даже испытала некое подобие жалости из-за его неудачи.

Глава 8

Счастье… Счастье подозрительно быстро изнашивается. Оно чем-то напоминает женские капроновые колготки: не успеешь надеть, как уже торчит из круглой дыры внизу твой большой палец, а от пятки под колено ползет предательская стрелка; она белеет у всех на виду, и ты начинаешь нервничать, но за ней уже тянется другая, в двух-трех миллиметрах слева. А еще бывает так — распечатаешь коробку, станешь натягивать, ногтями хрясь — и прости-прощай, обнова!

Вот и у нас получилось так: мое счастье износилось еще до первой примерки, а Славино с треском лопнуло спустя два месяца, даже чуть-чуть раньше. И белая бабочка упорхнула, расправив ажурное крыло, в неизвестном направлении.

Грянула очередная сессия, и я сдала ее без особых проблем, а Славу оставили-таки на осень по математике, он умудрился пропустить абсолютно все лекции, а на устном экзамене показал и без того имеющей на него зуб преподавательнице знания, равные даже не нулю, а минус единице. А на работе нам объявили, что заказов не будет до осени, никаких, и всем цехом отправили в трехмесячный отпуск «без содержания». Отдыхать было не на что, с нами не рассчитались даже за май, и мне пришлось остаться дома. Мама обрадовалась моей свободе гораздо больше меня и тут же затеяла ремонт, который планировала провести еще пять лет назад, когда мы въехали в новый дом, да все как-то откладывала по самым разным причинам; рулоны обоев и банки с краской давно пылились на антресолях в ожидании своего часа.

Конец июня и почти весь июль я провела в краске по локоть — с тех пор как умер отец, нам все приходилось делать самим. Книжные полки держались, что называется, на соплях, шатались рассохшиеся стулья, дверца бара в серванте пребывала в закрытом состоянии только при содействии сложенного во много раз листка бумаги, и то периодически с треском распахивалась в самый неподходящий момент. Но привести наше с мамой упадочное хозяйство в порядок было некому.

Клеили новые обои: белые — на потолок, рыжие в цветочках — на стены в комнате; желтые водостойкие — на кухне. Коридору достались модные в то время «кирпичи», но только у нас было всего-то три рулона, а коридор — длинный, и если бы кто-нибудь решил зачем-то заглянуть за шкаф с одеждой, то был бы неприятно разочарован, найдя там вместо аккуратной кирпичной кладки заплаты трех цветов: одну — широкую фиолетовую, другую — тонкую серую, и третью — розовый квадрат. Ругались страшно, если бы кто со стороны услышал, не поверил бы, что в доме две женщины; и почти все получилось удачно, но на ванной запал кончился — вместе со стройматериалами, и она так и осталась еще на добрый десяток лет отвратительно зеленой и поросшей грибком.

Славу за это время я встретила только однажды, случайно.

Как и все, что когда-либо происходило со мной при участии Славы, эта встреча была нелепой: я поехала в гости к своей двоюродной сестрице и повезла ей баночку клубничного варенья. Подходящей крышки не нашлось, и мама укутала стеклянную маковку банки в три полиэтиленовых пакета, а сверху перетянула черной резинкой от термобигудей. Баночка была небольшая — граммов на триста, и я поставила ее в свою летнюю сумочку, сооруженную из старых джинсов. Уже на подъезде к Москве я начала чувствовать некий дискомфорт в районе правого бедра, на котором моя сумочка покоилась, и, приподняв ее, с ужасом обнаружила, что все дно залито чем-то липким, как и моя белая юбка.

Я открыла «молнию» и заглянула внутрь сумки. Злополучная резинка лопнула, и все содержимое баночки колыхалось поверх кошелька, расчески и блокнота, остальная мелочевка утонула совсем и была уже не видна; в вагоне распространился сладкий клубничный дух, и на меня стали оглядываться пассажиры.

Вот тут-то я и вспомнила про Славу. Вылезла из электрички в Новогиреево, нашла ближайший телефон-автомат. С огромным трудом извлекла из сумки склизкую от варенья записную книжку (руки сделались липкими и грязными), набрала номер. Жетоны, тоже липкие, не хотели умещаться в щель, я почувствовала легкое дуновение паники: а вдруг Славы вообще не окажется дома? С третьего жетона дозвонилась наконец, слушала длинные гудки и, затаив дыхание, ждала, когда же на том конце провода снимут трубку.

— Вас слушают! — отозвалась трубка Славиным голосом.

Я стала путано объяснять, что со мной произошло, но Слава никак не понимал моих объяснений. Наконец он сказал:

— Ладно, через пятнадцать минут подойду к метро, где обычно, — и отключился.

Когда он меня увидел, то долгое время не мог даже поздороваться от смеха — стоял на виду у всех и хохотал, перегнувшись пополам.

— Слушай, я же сказала, что мне вода нужна! — обиделась я, чувствуя, что нас буквально все разглядывают, но он, как обычно, не слушал. Потом отсмеялся все-таки:

— Ладно, пошли ко мне. Будем отмываться.

Так вот я и попала первый раз к Славе домой. Он был совершенно один, и по этому случаю в квартире все было вверх дном.

— Родители на даче, — объяснил Слава, — кстати, можешь не разуваться, у меня тут немного неубрано. Ванная вон там.

— Спасибо. Только включи мне, пожалуйста, кран, а то у меня руки, — и я протянула Славе свои липкие розовые ладони в доказательство.