Тщеславие

Виктория Лебедева

Тщеславие

Юлька пришла из университета злющая.

Грохнула тяжелой железной дверью, и звонкие мячики эха запрыгали вверх и вниз по ступеням старого подъезда. Этот звук возник совсем неожиданно, проник в наушники неуместно сильным аккордом и заставил меня совершить нелепый подскок на табурете. Табурет пошатнулся, и плейер полетел с колен на кафель, где и потерял свою, и без того некрепкую, крышку. Сунув ноги в раскисшие рыжие шлепанцы, я зашаркала в коридор.

В коридоре бушевала Юлька.

Увесистая связка ключей от квартиры и машины полетела на трельяж, на маленький жостовский подносик, и с громким дребезгом приземлилась в горке мелочи, рубли и полтинники посыпались на пол. Ушастый, попугайской расцветки рюкзачок с книгами и конспектами воспоследовал за ключами, отчего зеркало угрожающе накренилось, и его боковые створки поползли навстречу друг другу, смахивая с полированной поверхности многочисленные лаки и дезодоранты. Юлька зло подскакивала на левой ноге и лихорадочно пыталась избавиться от правого ботинка, не развязывая шнурка. Ботинок не поддавался; ветровка, шурша, сползала со стула на палас.

— Ну и по какому поводу? — спросила я у дочери, подставив плечо под дверной косяк и сложив руки на груди. — В институте что-нибудь?

— Нет! Да! Отстань! — зло вскрикнула Юлька, не оборачиваясь в мою сторону, а потом, после некоторой паузы, нервной скороговоркой присовокупила: — Я так больше не могу, не могу-у-у!

Последнее «у-у-у» плавно перешло в громкий, жалобный-жалобный всхлип. Я принюхалась и без труда определила:

— Пиво. Бутылки три, не меньше. Хочешь сказать, дорогая, что ты в таком состоянии села за руль?

— А тебе-то не по фигу? — буркнула Юлька и прекратила скакать на одной ноге.

— Ты будешь удивлена, но мне, как матери, твоя судьба не безразлична. Жить надоело?

— Надоело! Надоело! Еще как надоело! — заорала Юлька на весь коридор.

Я напряглась. Такого еще не было. Это что-то новенькое…

Но надо же было что-то ответить, и я, едва удержав на выходе нервный смешок, сказала как можно ровнее:

— Да ладно тебе? Ну? Успокойся.

Юлька промолчала. В квартире на несколько минут воцарилась тишина.

— Да объясни ты наконец, что случилось-то? — не выдержала я. Юлька не отзывалась, а я по инерции продолжала: — Преподаватель?… Экзамены?… Машину разбила?… Ну что?

Сначала Юлька просто делала отрицательные рывки головой, но на последней фразе взвилась, патетически вскинула обе руки вверх:

— Господи, да при чем здесь машина?! При чем здесь экзамены?! Есть же, в конце концов, вещи поважнее!

Да, Юлька из-за экзаменов такой никогда не бывала, даже после третьей пересдачи, она еще с младших классов была абсолютно непробиваема в вопросах образования, и я, как мать, знала это много лучше других. Ситуация…

Я помолчала еще с минуту, а потом все-таки спросила.

Не собиралась, само вырвалось:

— Что, дружок? Дела сердечные?

И тон у меня был нехороший, ернический был тон…

— Господи, ну тебе-то какая разница? Что ты-то в этом понимаешь? — огрызнулась Юлька.

Я примирительно промолчала, тихонько подошла к дочери, обняла за плечи, усадила на стул, который уже окончательно утерял Юлькину ветровку, помогла освободиться от неподатливого правого ботинка. Это было непросто — узел за время Юлькиных лихорадочных прыжков успел затянуться намертво.

Потом неловко погладила дочь по растрепавшимся волосам:

— Знаешь, успокойся. Сейчас ты разденешься, и мы будем пить чай. Я печенье испекла. Твое любимое, «розочки». А ты расскажешь, что произошло. Может, все не так уж страшно, а?

— Нет, ты не понимаешь… — обреченно вздохнула Юлька уже почти спокойным голосом. — Ладно, давай свое печенье.

На кухне было тепло и светло. Чайник шумно бурлил, уже готовый отключиться.

Я быстренько смела на совок осколки пластмассы, стряхнула их в мусор. Дочь, нахохлившись, примостилась на табурете в дальнем углу стола, от нее тащило «Балтикой» — девяткой.

К Юльке было придвинуто целое блюдо розовых печенюшек, но внимания на них она не обращала ровным счетом никакого.

Я медленно, давая ей оклематься, заварила чай, медленно разлила заварку, а потом кипяток по белым бокалам, медленно села напротив:

— А теперь рассказывай. По порядку.

Юлька заерзала в своем углу, несколько раз сплела и расплела пальцы под подбородком, потом опустила руки на колени. Пальцы затеребили бахрому свитерочка.

— Знаешь, ма, вряд ли я смогу тебе объяснить… — начала она не слишком твердым голосом, а потом снова замолчала, но я ждала, не перебивала.

Так прошло минут пять, только и слышно было, что равномерное тиканье часов со стены. А потом она снова заговорила, уже немного увереннее:

— Это все странно… Знаешь… ненормально как-то… И это меня… доканывает.

Я вопросительно подняла бровь и обратилась в слух. Юлька продолжала:

— Он уже достал меня со своей чертовой дружбой! То начинает: «Ах, не бывает дружбы между мужчиной и женщиной!», в глаза заглядывает, прямо собака Качалова, за руку держит. Но стоит только… Ну, ты поняла… И сразу пластинка меняется: «Ах, я тебя так уважаю! Ах, я тебя выделяю!» С ними, мол, он просто спит, а со мной, видите ли, душой отдыхает! А уже четвертый курс. Еще год, и все… — А потом прибавила тихо-тихо: — А я, между прочим, его, идиота, люблю-у-у-у.

Последнее «у-у-у» снова плавно перешло во всхлип.

По Юлькиным щекам потянулись бледно-серые дорожки размытой туши. Она размазала их по лицу тыльной стороной ладони и стала выглядеть окончательно несчастной. Дочка смотрела мимо меня не моргая, глаза были полны через край, рыжей помадой накрашенные губки мелко подрагивали. Нужно было приступать непосредственно к утешению, а я и понятия не имела, с чего начать…

Я всегда слишком много работала, слишком много времени отдавала своим мыслям, и дочь выросла как-то незаметно. И вот теперь я — лучшая подруга и извечная «жилетка» всех своих молодых сотрудников, «своя в доску» — не знала, что сказать собственной дочери. Как глупо…

— Слушай, Юлёк, — выдавила я наконец совершенно противоестественным голосом, — может быть, тебе стоит просто потерпеть немножечко и подождать? Тебе уже двадцать один, и ты у меня совсем взрослая, но и ему ведь только двадцать один. Он же еще совсем ребенок.

Я, конечно, понимала — все, что я сейчас скажу, прозвучит нелепо и неубедительно, но промолчать не могла, такой уж был у меня характер, и язык свой я всегда по праву считала врагом номер один. А Юлька снова воспламенилась:

— Подождать?! Ребенок?! А зачем тогда он меня дразнит?! Я же не слепая! Он же сам провоцирует! Что ж я, каменная, что ли?

И опять я ляпнула невпопад первое, что на ум пришло:

— Может, он просто боится ответственности? — А потом неуверенно добавила: — И… может, не дразнит и не врет, а действительно выделяет? Знаешь, такое тоже бывает… Так что относись ко всему попроще, и, мой тебе совет, переключись ты на кого-нибудь другого…

— Да я пробовала на другого, только у меня не получается… — Юлька вздохнула обреченно. — Господи, мам, я же не прошу его жениться и все такое! Но мы знакомы уже четыре года, а он только и делает, что разговаривает… Даже не поцеловал ни разу…

— Ну, я не знаю… — Я пожала плечами. — Наверное, ему с тобой интересно. Ты умная. Ты веселая. Ты красивая. Но… это же еще не все. Этого мало. Ты извини меня за банальность, но, может, он тебя просто не любит, а?

— Не любит?! — взвизгнула Юлька неожиданно и пронзительно, с ней начиналась самая настоящая пьяная истерика. — Это ты никого не любишь! Да! И не смотри на меня так! Тебе, кроме твоей чертовой работы, ничего не нужно! Ты карьеристка!

— Но, Юлечка… — попыталась возразить я, но Юлька уже разошлась, перекричала:

— И не перебивай меня! Папа правильно сделал, что ушел! Он для тебя — пустое место! Ты ведь у нас богатая-знаменитая!

— Но, Юле…

— Куда ни плюнь, всюду твои чертовы шлягеры! Ты ведь у нас каждую неделю по телевизору! Все хотят познакомиться с моей звездной мамочкой, все хотят автограф! А я, если хочешь знать, друзьям своим сказать стесняюсь, чья я дочь! Они, если узнают, про меня забудут на фиг! Ты, ты, ты… Кругом ты! Надоела!

— Но, Ю…

— Нет, подожди? Ты говоришь, не любит, а что ты об этом знаешь?! Ты — одиночка! Ты — звезда! Да только тебе на всех начхать! Сколько тебя помню, одно на уме — работа. А что там вокруг? Тебе не интересно!

— Но… — Я все еще пыталась вставить хоть словечко в свое оправдание, только у меня это снова не получилось.

— Ты прожила свою жизнь ради с-славы! — резюмировала Юлька.

А потом шумно выпросталась из-за стола, пнула табуретку и, гордо встряхнув своими шикарными каштановыми волосами, пьяно пошатываясь, проследовала в свою комнату. Еще и кухонную дверь захлопнула так, что висевшая над ней аляповатая бронзовая подкова (один из дурацких подарков моего бывшего мужа) с грохотом рухнула на пол, пустив по плитке длинную поперечную трещину.

А я так и осталась за столом с чашкой остывшего чая между ладонями и с нетронутым блюдом «розочек». Тупо смотрела на дверь, за которой исчезла Юлька.

Она красивая, моя Юлька, мне, слава Богу, не чета. Я всегда считала, что она просто не может не быть любимой. Да только не в красоте счастье. И, уж конечно, о не в деньгах. А я-то думала, что хоть у нее все будет в порядке, но увы…

По окончании этого не в меру шумного чаепития я еще посидела на кухне минут двадцать-тридцать в состоянии почти полного оцепенения. Смотрела в одну точку, и горка печенья расплывалась перед глазами неровным розовым пятном. Где-то над правым ухом тихо верещала трансляция, из радиоприемника доносился монотонный гул голосов и обрывки неопределенных мелодий. Потом встала, выплеснула в раковину остатки окончательно остывшего чая. Подумала: это не заварка, а бог знает что; стоит чаю постоять немного, и он покрывается радужной, похожей на бензиновую, пленкой. Таких бабок стоит! И чего в него только добавляют?!

Юлькин нетронутый стакан ополоснула тоже, зачем-то потерла влажной губкой абсолютно чистую клеенку, «розочки» накрыла салфеткой, открыла шкаф, посмотрела внутрь, забыла, зачем открывала, закрыла. За спиной восемь раз пропела кукушка.

Не думала ни о чем конкретно, обрывки мыслей пытались пойти во все стороны сразу, но сворачивались, не успевая окончательно оформиться. Потом принесла второй плейер (он был постарше и не такой навороченный, но еще работал) и попыталась закончить прослушивание.

Безрезультатно. В начале второго куплета никак не могла вспомнить, о чем поется в первом. Отмотала кассету на начало песни, запустила снова — та же история. Включила телевизор, пропустила мимо ушей хвост программы новостей канала РТР, выключила. Новости были самые что ни на есть обыкновенные: террористы угнали очередной самолет, на Ближнем Востоке ситуация в очередной раз вышла из-под контроля, очередной актер справил очередной юбилей… Все — как всегда.

Позвонила двоюродная сестра, опять попросила денег, после кратковременного торга сошлись на семи сотнях баксов; сразу после этого раздался звонок шеф-редактора Анечки, она ждала меня завтра к двенадцати в первой студии — на запись программы. Я поговорила, повесила трубку, пошла в библиотеку. Там взяла с первой попавшейся полки первую попавшуюся книгу: это оказалась «Незабвенная» Ивлина Во. Нет, подумала, слишком мрачно. Протянула руку на другую полку, в ладонь лег сборничек стихов Саши Черного. Открыла, нашла свое любимое: «Ревет сынок, побит за двойку с плюсом», с удовольствием пробежала глазами и почувствовала себя немножечко лучше. Поставила Черного на место и отправилась в свою комнату с твердым намерением все-таки прослушать две эти молодые группы, иначе не избежать было завтра шумных разборок с Анечкой.

Гостем в студии предполагался бывший солист одной старой рок-группы — уже изрядно постаревший и безвозвратно утративший часть своих длинных волос, но еще довольно бодрый мужчина. А посему и конкурсанты были подобраны соответствующие. Одни прозывались громко и загадочно — «Крейзер Авроры» (вроде бы по псевдониму их автора), другие попроще — «Железняк». Но матрос Железняк был тут совершенно ни при чем, просто трое из четырех членов группы проживали в подмосковном городе Железнодорожном.

Первой мне под руку попалась кассета «Крейзеров». Мальчики, а им всего-то было года по двадцать два, пели весьма неплохо, да только слишком уж громко и в таком темпе, что тексты их проступали сквозь окружающий грохот с мучительным усилием и понять, о чем они, было непросто. Пришлось тормозить музыкальный центр почти на каждой фразе. В результате отобрала для передачи пару песен: «Собачий кайф» и «Бабочку снов».

У «Железняка» солист был послабее, но сами песни оказались не в пример мелодичнее, и я отметила пять для Анечки: на выбор.

Этих ребят приглашали «с улицы», они выжили после трех отборочных этапов. Недостатки их работы были очевидны, но по слухам, которые ходили у меня в бригаде, остальные конкурсанты, поборники этого уже пятнадцатый год вымирающего стиля, были гораздо хуже.

Теперь дело можно было считать более или менее сделанным. Кукушка на кухне за стеной объявила полночь. За другой стеной все еще слышались одиночные Юлькины всхлипы. Пора было ложиться спать.

Я вышла на балкон и с удовольствием закурила. Была чуть прохладная майская ночь, на том берегу Сетуни щелкали соловьи, кто-то громким пьяным хором тянул: «Ой мороз, мороз…»; в гаражах под окнами бухали железом по железу в блюзовом ритме: раз, два, три, четыре; соседи снизу снова шумно скандалили, слышался звяк бьющейся посуды и смачный перемат на два голоса.

Я вспомнила, как один из моих многочисленных сотрудников — Сашка, совсем юный администратор, — рассуждая как-то о делах сердечных, озвучил одну очень, к несчастью, правильную мысль: серьезные отношения обычно заканчиваются большим скандалом.

Да, если судить, например, по нашим соседям снизу, то так оно и есть… Давно ли они прикатили из ЗАГСа на двух «линкольнах», оба в снежно-белом, и он вносил ее по лестнице на руках на третий этаж? Но прошло каких-нибудь два года — и теперь недели не проходит без драки…

Снова стало неуютно, грустно как-то. Выкуренная наполовину сигарета полетела на газон, сомкнулись за спиной тяжелые серые шторы; я ступила в густые, мягкие заросли коврового ворса и потеряла одну тапку.

Пора было ложиться спать.

* * *

Лежала на кровати недвижимо, как мумия, между снежно-белой простыней и почти невесомым верблюжьим одеялом. Потушенная люстра над головой ловила всеми пятью рожками отблески уличного фонаря, по потолку скользили тени, ветер шумно бился в полуоткрытую форточку. Часы монотонно постукивали. Спать не хотелось.

Думала о том, что мне в запарке высказала сегодня Юлька, вспоминала, как она кричит, все повышая голос, как ее бледные щеки постепенно становятся пунцовыми, как между неправдоподобно длинными ресницами копятся злые соленые слезы.

Юлька, оказывается, тоже считает меня карьеристкой… Впрочем, как и все многочисленные родственники и знакомые… Что ж… Значит, и она принимает меня за некий бесчувственный чурбан с кассовым аппаратом вместо глаз. Ненавидит мою работу и мои песни. Мне и самой, по правде говоря, некоторые из них кажутся как минимум глупыми, не спорю… Но все же, все же…

Поздравляю, Надежда Александровна, доработалась! Собственная дочь твою работу не переносит! Что ж, ты получила по заслугам! Ну признайся, ты же чувствовала, как она отдаляется, как ты теряешь ее доверие… Упустила… Да, наверное, со стороны все так и выглядит — властная самодура с мертвой хваткой, бесконечные корреспонденты вокруг, солидные гонорары и так далее… Все выше и выше по общественной лесенке… Что еще она может обо мне подумать? Последнее время мы с ней так мало общаемся и не говорим почти. Да-с… «Богатые тоже плачут», часть вторая… Конечно, не так уж и богата, не так уж и знаменита: всего-то и есть, что авторская музыкальная программа по пятницам, в 22.00, получасовка. Да песни на мои тексты в головах эстрадных хит-парадов. У обиды большие глаза, даже больше, чем у зависти.

И ведь она права… Она и сама не знает, насколько она права, когда говорит мне, что я прожила жизнь ради Славы!..

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

А началось все с того, что я благополучно завалила экзамены в институт, в МЭИ. В неполных восемнадцать лет мне почему-то казалось, что моим истинным призванием является не что иное, как математика. В то время самая модная профессия была — программист. О персоналках люди знали только понаслышке. Это сейчас легче найти хорошего программиста, чем хорошую секретаршу, а раньше под машины типа М-5000 отводилась комната размером со средний актовый зал, и человек по десять толпились вокруг, устанавливая бобины и заправляя перфоленты. Чтобы сказать что-нибудь и быть при этом услышанным, сотрудникам приходилось подходить друг к другу на расстояние не меньше метра, но и на этом расстоянии только с большим трудом удавалось перекричать работающий перфоратор. В одном из таких машинных залов работала моя мама. Она приводила меня к себе, сажала за допотопную скрипучую клавиатуру, и я стучала одним пальцем по клавишам, стучала изо всех сил, иначе вдавить их до конца было никак невозможно.

Мне там нравилось. Там было всегда душно, там всегда стоял громкий гул работающей аппаратуры, там серые шарики пыли повисали на проводах, но мне там нравилось. И я решила в конце концов, что тоже хочу там работать. Поэтому я и подала документы в МЭИ, на самый популярный в то время факультет автоматики и вычислительной техники. Конкурс был по тем временам жуткий — девять человек на место, и проходной балл с двух экзаменов, по физике и математике, был тоже девять. Сочинение, как и в любом другом техническом вузе, писалось на «зачет-незачет».

Вступительные экзамены нужно было сдавать в середине июля, а июнь стоял знойный, солнечный; озеро за рощей, тогда совсем еще чистое, прогрелось до двадцати двух градусов. Последний звонок отзвенел для нас двадцать пятого мая, и накатившая свобода казалась неправдоподобно огромной.

В общем, пары баллов до проходного мне не хватило. Я приехала домой в подавленном состоянии, забросила сумку на кресло в коридоре, выпила стакан леденющей воды из-под крана, взяла гитару и вышла на балкон. Над серым уголком озера собирались иссиня-черные грозовые тучи, и уже едва слышно гремело где-то вдалеке. Потом по верхушкам берез волнами пошел ветер, по шоссе потянулись пыльные водовороты песка. А через полчаса ко мне на балкон шумно вошел ливень, залил многочисленные банки и старые лыжи в углу; легкий тюль расправил крыло и воспарил параллельно потолку. Молния впервые за это лето ударила в пожарную вышку. На кафель мгновенно натекли лужи. Гитару пришлось срочно эвакуировать в комнату.

В двери завозился ключ, вошла сияющая мама с громким; «Надеюсь, ты поступила!» Это было, безусловно, утверждение, а не вопрос. Я не ответила.

— Надя, ты дома? — спросила мама чуть тише.

— Да.