Столичный доктор. Том III

Одно хорошо — до работы идти метров сто, если не меньше. Дорогу перешел — и на месте.

Захожу сразу с черного хода, у парадного — традиционная толпа пациентов. Слава богу, полиция бдит, количество городовых даже больше, чем у какого-нибудь Зимнего дворца.

Пока шел на работу, зашел в лавку, купил лаврового листа. Зажевать вчерашние излишества. Вот такой мятный ригли-сперминт нынче. Но ничего, работает. Добавить бы еще мускатного ореха, но моя нелюбовь к этой приправе старше меня, наверное. В сортире посмотрелся на себя в зеркало. Глаза красные, но это ерунда, можно списать на работу допоздна. Щетины после бритья нет, выхлопа вроде тоже. Ладно, можно трудиться.

Первое совещание сразу с Тубиным. Тезка докладывает о происшествиях за ночь. И надо сказать, они регулярно происходят. То решетку на окнах пытались выдернуть упряжкой, то охранников подкупить. Но у нас их сразу трое, как в банковском хранилище. И платим мы им много, больше ста рублей в месяц.

Конкуренты из штанов выпрыгивают — пытаются узнать секрет лечения от сифилиса. Тем более, сделать это стало проще — уколы больным мы с Романовским поручили делать врачам, на себе оставили только разведение раствора с серой. Благо, это можно сделать быстро и в полной тайне. Компоненты закупаются мелкими порциями в разных местах, вместе со всяким балластом. Даже если злоумышленник проберется в святая святых, то выбрать из пары десятков названий нужные, а потом догадаться о верной пропорции в это время практически невозможно.

Закончив с Тубиным, я приступил к разбору корреспонденции. Ее объем перевалил все мыслимые значения, а главное, у меня пока нет в Питере незаменимого Должикова, который все рассортирует, по папочками разложит, если надо, снабдит справочкой. Приходится все самому. Основная масса писем стандартная, «Дай». Эти в сторону, вот несколько с гербами — поближе. Почитаем, что там из вышних сфер пишут.

Первым делом достаю из конверта письмо от Великого князя Сергея Александровича. Который в завуалированной форме сообщает мне, что дело с княжеским титулом застопорилось, но он дожмет ситуацию. Зато сдвинулся вопрос с привилегией на лечение сифилиса. И правда, нужные документы из министерства внутренних дел быстро находятся в общей куче, я чуть ли не зову Кузьму — послать за шампанским. Ближайший год только наше с Романовским товарищество имеет право в Российской империи лечить эту болезнь «по серной методе». Так и написано, без подробностей и деталей.

Выпить шампанского, честно признаюсь, хочется. Даже больше для того, чтобы снять гул в голове. Но опохмел ведет к запою — это старое, известное правило. А в запой мне нельзя — слишком много дел надо завершить до отъезда в Берлин. Поэтому перебарываю себя, начинаю утренний обход пациентов. Как же, те, кто дома боится пережить последствия процедуры, могут у нас расположиться, под круглосуточным наблюдением специалистов. И недорого, совсем чуток перекрывая стоимость люкса в «Англии».

С находящимися на излечении всё в порядке — лихорадка ровная, в меру мучительная. Никаких гнойно-септических осложнений не наблюдается. А у нас ведь масляный раствор, самый стремный, пожалуй. Каждый день идешь на обход и ждешь обнаружения красноты и припухлости на чьей-нибудь ягодице. К тому же сера в виде мелкодисперсной взвеси, не раствора. Но господь любит идиотов. Равно как и детей с пьяницами. Пока милостив.

Приперся Кузьма. С насквозь фальшивой обеспокоенностью.

— А я уже ноги сбил, искал вас, барин, — начал он песню «Дайте денег, я же хороший». — Пришел сюда, говорят, нету, вчерась как поехал в институт к Николайвасиличу, так и не вертался. Я туда, бают, вчера поехали праздновать. Набрался храбрости, пошел на квартиру, сказали, на работе. С утра не емши, забегался.

— Хватит врать. Сидел у Склифосовских, чаи гонял с их прислугой. Вон, крошки в усах застряли.

— Ну так всё равно, — ничуть не смутился слуга. — На извозчика тратился, рупь почти.

— Квасу мне принеси. Холодного. Будешь надоедать, ничего не дам. Быстро!

Ага, метнулся молнией. Сочувствие к болезному барину проявляет.

Сижу, пью квас, никого не трогаю. Был бы примус, чинил, а так — письма перебираю. Вдруг дверь открылась, и новый приступ подлой гиперакузии накрыл меня. Что ж так громко? Вот только проходить вроде начало, и нате.

— Кто главный? — завопила дамочка весьма серьезного возраста.

Судя по платью и прочим приметам — не меньше чем на жену действительного статского тянет. Если оставить только вопли — максимум на торговку семечками на привокзальной площади. Полновата, нос картошкой, глаза злые. Вот сейчас рот откроет, и расскажет про наркоманов и проституток. Бабка у подъезда, только одета богаче.

— Я главный, — встал я навстречу. — Доктор медицины Баталов, к вашим услугам. Проходите, присаживайтесь, мадам…

— Третьякова Лидия Гавриловна, — торжественно объявила себя пришедшая. — Вдова товарища министра земледелия и государственных имуществ!

— Какое у вас ко мне дело, госпожа Третьякова?

— Я проживаю в этом доме, во второй квартире!

— Очень приятно, соседи, значит. Я в седьмой.

— Кто вас хоть пустил? У нас тут только пристойные люди проживают!

Ничего у нее заходцы с самого начала. С трудом сдержался:

— Вот так вышло, что пустили. Чем могу быть полезен?

— Я требую, чтобы вы освободили наш дом от своего присутствия!

Ого, да тут опасная общественница. Делать ей нечего, вот энергию и направляет на всякие непотребства. Даже разговаривает с традиционно летящими изо рта брызгами.

Та самая похмельная астенизация привела меня в состояние легкого пофигизма и желания слегка похулиганить. Главное, чтобы жертва сама отрезала себе пути к отступлению. А то сейчас обрисуй ей весь расклад, скажет, что поздравить зашла.

— Вы банда жуликов! Я требую, чтобы вы убрались из нашего дома! Как тут тихо и спокойно было! Развели содом и гоморру! Заразу в дом тащите! Я это так не оставлю! Сейчас же напишу жалобу в полицию! И домовладельцу! Да я до Его Величества дойду!

— С полицией не знаю, вам придется самостоятельно разбираться. Домовладельцу? Слушаю вас. Потому что дом приобретен мною. Что касаемо Его Императорского величества, то не далее, как вчера император вручил мне орден, в том числе и за эту нашу работу.

Я погладил крестик награды, на который до сих пор вдова товарища министра не обращала внимания. Впрочем, сейчас ее тревожило другое. Похоже, типичный приступ «медвежьей болезни». Очень уж громко заурчало у нее в животе после слов о милости с самого верху. Она что-то пробормотала, уже на ходу, и ринулась вон. На первый раз прощу, а будет кровь портить — так у меня рычагов давления на нее гораздо больше.

Выбегая, не в меру ретивая соседка чуть не сбила с ног следующую посетительницу. Нет, решительно надо пресекать эту вольницу. Посадить какого-нибудь цербера, чтобы не мешали рисовать вензеля на конвертах входящей корреспонденции. Когда приеду из Германии, пусть меня встречает секретарь, как у всех нормальных руководителей. Все, решено. Вызову Должикова.

— Здравствуйте, Евгений Александрович, — поприветствовала меня стоящая на пороге дама.

— Госпожа Бестужева! Проходите! Сейчас прикажу подать… Вам чай? Кофе?

Я и вправду был рад ее видеть. Красавицей не стала, но нос под вуалью смотрится вполне пристойно, и лицо не выглядит таким перекошенным. Живой символ нашей нынешней работы. Тот самый камешек, повлекший за собой лавину. Блин, интоксикация до добра не доводит, я уже думаю как персонаж третьесортного романчика.

— Нет, ничего не надо. Я к вам заходила на днях, но не застала. Вот сегодня повезло.

— Какими судьбами?

— Была в Петербурге, услышала про вашу больницу, и приехала сдать анализ.

— Конечно, сейчас я распоряжусь.

— Вы меня неправильно поняли, Евгений Александрович. Я уже сдала кровь. Приезжала за ответом.

— И? Каков результат? — спросил я.

Хотя вопрос риторический. Судя по улыбке и розовым щекам, всё в порядке. Уж я не знаю, что там делал Дмитрий Леонидович, но ему удалось почти на коленке сотворить какое-то подобие реакции Вассермана. Какая-то бычья кровь обрабатывалась, с чем-то реагировала. Я не специалист, понимать перестал почти сразу. Но метод работал, хотя Романовский отзывался об анализе весьма презрительно, мол, только нужда заставила выпустить в свет такой несовершенный продукт.

— Отрицательный, — Антонина Григорьевна даже полезла в сумочку, дабы продемонстрировать мне бланк.

— Я вас поздравляю! — обрадовался не сказать как — Позвольте, я познакомлю вас с господином Романовским, который открыл возбудителя болезни, и вместе со мной разрабатывал лечение.

— Даже не знаю, стоит ли, — смутилась Бестужева.

— Кузьма! — крикнул я. — Пригласи Дмитрия Леонидовича!

С Романовским мы вчера виделись после награждения, но он только поздравил, и сразу вернулся сюда, на Моховую.

— А пока позвольте мне поблагодарить вас за спасение моей жизни, — торжественно произнесла Антонина Григорьевна, доставая из сумочки конверт. — Здесь чек. Я жертвую эти деньги на ваши дальнейшие изыскания. И не вздумайте отказываться. Это от чистого сердца, — и вдруг расплакалась. — Не обращайте внимания, — отмахнулась она, вытирая слезы. — Просто я так рада, вы не можете представить.

Не знаю кто и как, а я не в том положении, чтобы отказываться от пожертвований. Мечта про миллион обезьян-лаборантов пока таковой и остается.

— Благодарю вас, — я встал, и принял конверт с легким полупоклоном. — Щедрый дар, — добавил, когда достал чек на пять тысяч из конверта.

— Евгений Александрович? — заглянул в кабинет мой компаньон. — Вы заняты? Я позже зайду.

— Нет, заходите. Антонина Григорьевна, позвольте представить вам Дмитрия Леонидовича Романовского, выдающегося ученого, открывшего тот самый микроорганизм. Госпожа Бестужева — наш пациент номер один.

— Наслышан, мадам. Рад знакомству.

Надо потренироваться вот так авантажно шевелить усами. Все встречные дамы мои, если смогу повторить это движение.

* * *

Выпить всё же пришлось. Не шампанского, а бордо. Бутылку «Шато Марго» принес Дмитрий Леонидович. Во-первых, поздравить с орденом. Во-вторых, отметить щедрое пожертвование. Такие суммы если и где-то валяются на дороге, то совсем не на нашей. Имел полное право потратить на певичек, но работа важнее. И в-третьих, за успешное ведение дел. Потому что через час приходят на собеседование еще три врача и сколько-то там среднего персонала. Срочно надо расширяться. Поток пациентов уверенно растет, и цена в пятьдесят рублей, похоже, оказалась слишком демократичной.

Вино, кстати, отменное. Я, конечно, не сомелье, про округлые танины рассуждать не могу, но вот какой-то фруктовый привкус, очень приятный, чувствуется. Куплю себе несколько бутылок, будет что выпить вечером перед камином.

В разгар обсуждения дальнейших перспектив приперся почтальон. При всем уважении к тяжелому труду этих людей, я давно испытываю тихую ненависть к носимой им корреспонденции. А тут еще и за телеграмму пришлось расписаться. Некто Ф. А. Девяткин решил сообщить нечто срочное. Я прочитал послание и спрятал бланк в карман.

— Что там? — спросил Романовский. — Плохие новости? Ты побледнел как-то.

— Последствия вчерашних излишеств, — отшутился я. — А новости… С какой стороны посмотреть…

Лиза шифром сообщила о своей беременности.

Глава 17

ДАРМШТАДТЪ.

12-го сентября въ замокъ Вольфсгартенъ прибыла Великая Княгиня Елисавета Ѳедотовна. Туда-же прiѣзжаетъ завтра Великiй Князь Сергiй Александрович.

КОНСТАНТИНОПОЛЬ.

Въ городѣ Годеидѣ, въ Iеменскомъ вилайетѣ, вслѣдствiе страшнаго ливня, произошел обвалъ: засыпано зданiе базара, причемъ погибло нѣсколько сотъ человѣкъ.

ПЕТЕРБУРГЪ.

14-го сентября состоялась торжественная закладка анатомо-хирургическаго музея, учреждаемаго русскимъ хирургическимъ обществомъ въ память Пирогова.

ПЕТЕРБУРГЪ.

«Свѣтъ» сообщаетъ изъ достовѣрнаго источника, что так-называемые Бестужевскiе или высшiе женскiе курсы въ Петербургѣ, представляющiе собой начало высшаго женскаго образованiя, получатъ въ самомъ непродолжительномъ времени особое развитiе: въ главнѣйшихъ городахъ Россiи будутъ сгруппированы мѣстныя общественныя силы для открытiя провинцiальныхъ отдѣловъ этихъ курсовъ. Это обстоятельство должно дать новый толчокъ женскому просвѣщенiю въ Россiи.

ПАРИЖЪ.

Пастеръ скончался.

Пока ехал на вокзал — переваривал новость про беременность Лизы. Вернее, это творилось с той самой минуты, когда мне телеграмму принесли. Как не готовься — а сюрприз все равно состоялся. Ребенок, который еще и родится на коронацию, выходит, меняет все. Раньше я был кто? Голь перекатная! Правда, уже с тремястами тысячами рублей на банковских счетах. Собрал чемоданчик и отбыл в… тут я задумался, а куда можно отбыть в начале двадцатого века, чтобы не угодить под каток двух мировых войн, революций и прочих несчастий, что историю уготовила человечеству… Допустим, в Новую Зеландию. Или Австралию. Как там писал Блок?

…И отвращение от жизни, И к ней безумная любовь, И страсть и ненависть к отчизне… И чёрная, земная кровь Сулит нам, раздувая вены, Все разрушая рубежи, Неслыханные перемены, Невиданные мятежи…

Нет, скорая помощь, новые лекарства пригодятся любому правительству — думаю, и большевики не будут воротить нос. Но наблюдать за «неслыханными переменами», «невиданными мятежами», согласитесь, лучше со стороны. Кто-то рассказывал, что у Софьи Александровны, вдовы Склифосовского, охранная грамота чуть не от Ленина была. Не очень-то и помогла — бандиты убили парализованную женщину вместе с дочерью, увидев портрет Николая Васильевича в генеральском мундире.

Но теперь все меняется. Сергей Александрович непременно полезет в столичную политику. Его после рождения наследника… или наследницы… обязательно вернут в Питер. Судя по тому, что я видел в Царском — у Николая натуральный кадровый голод. Опалу сто процентов снимут, «клеветникам» заткнут рот ребенком — дескать, посмотрите, разродилась-таки великокняжеская чета.

А значит, Сергей Александрович вполне может подставить свою супругу. Поедут вместе в карете и бамц… повторится московская история. Только уже с семьей. И бомбу бросать будет кто-то не такой щепетильный как Каляев, который отказался от попытки, увидев с Великим князем детей. Как подумал об этом — по телу пробежала натуральная дрожь. Даже Кузьма обратил внимание:

— Так не холодно еще, Сергей Александрович, — слуга махнул рукой в окошко поезда. — Листопад только-только начался! Но я на всякий случай взял ваше теплое пальто. Носят в неметчине польта?

— Это существительное не склоняется, — буркнул я, прислушиваясь к гудкам поезда.

Выезжаем. Сначала в Польшу, там день на передышку и берлинским поездом из Варшавы в столицу Германии. На все про все — три дня. Можно и быстрее, курьерским, но куда мне спешить? Как раз за это время я доработаю для международной медицинской конференции доклад, отрихтую там все…

— Енти склонения для меня — темный лес. Пойду, у проводника чаю выпрошу.

* * *

В Варшаве нашлось время прогуляться по городу, посмотреть королевский замок, Старо Място. На Саксонской площади Кузьма углядел огромный храм Александра Невского, воспылал религиозными чувствами. Решил сходить вместе с ним на службу, помолиться и поставить свечки — помощь высших сил в Берлине мне будет не лишней. Разумеется, попробовали после церкви польскую свиную рульку, запили все замечательным намысловским пивом. От чего пришли в отличное расположение духа.

— Богато тут народ живет! — Кузьма рассматривал улицу и прохожих. — Сколько самобеглых колясок! Побольше нашего!

— Германия рядом — оттуда везут.

Как по мне, с десяток этих таратаек, крутившихся по центру Варшавы, совсем не много, но это по сравнению с чем считать.

— Нечто мы не можем свою соорудить? — удивился слуга.

— Можем, но дорого завод ставить. Через пару-тройку лет кто-нибудь займется.

В Польше листопад даже еще и не начался — на Саксонской площади царило натуральное лето. Дамы гуляли с белыми зонтиками, играл духовой оркестр. Лепота…

Все хорошее рано или поздно заканчивается, на следующий день мы выехали в Берлин.

Первый класс — он и в Польше такой. И в Германии тоже. Ты платишь деньги, тебе организовывают комфорт. В первую очередь обслуживают в вокзальных ресторанах, таскают по первому намеку свежий чай и относятся как к дорогому гостю. Впрочем, почему «как»? И немецкий пограничник под козырек взял, и произнес «Виллькомен». Приятно чувствовать себя белым человеком.

Естественно, я не единственный представитель нашей необъятной родины на международном уровне. Еще там наших много. Сеченов и вовсе мой содокладчик. Вернее, я его. Короче, на месте встретимся, там и видно будет, кто доехал, а кто нет.

В этом времени такое мероприятие у меня первое. Но не думаю, что оно радикально отличается от тех, что я видел в свое время. Пленарное заседание, а потом обсуждение, пока спиртное не кончится. Организаторам, конечно, тяжко приходится, но так я же в гостях. Да и бегают в мыле традиционно нижние чины, от которых и зависит смена воды в графине, рассадка гостей и составление очередности выступлений, чтобы никто из корифеев в обиде не остался. Они — существа нежные, могут уехать и не вернуться. А престиж форума падает. Вот и записывают светилам во временное рабство молодых ассистентов. Я бы тоже от такого сервиса не отказался, но вряд ли мне такое положено. Я еще только «подающий надежды», а не светоч науки. Так что и главу организационного комитета, герра Фридриха Лёффлера, того самого, который дифтерийную палочку открыл, я вряд ли близко увижу. Равно как и его учителя Коха. Так, из зала на трибуне. Переживем. У меня тут еще планы есть, кроме как беспокоиться о встречах с профессорами, наверняка надменными снобами.

Прибыли на Силезский вокзал. Потом он станет Восточным, и, наконец, Центральным. Возле вагонов сразу забегали пассажиры, которые очень быстро разбирали носильщиков. Просто на ту же платформу почти одновременно с нами прибыл поезд из Бреслау, и профессионалов доставки тяжелых чемоданов до извозчика не хватало. Впрочем, начать переживать, что придется долго ждать, пока и мой багаж прихватят, не пришлось — Кузьма ухватил одного из них прямо за рукав робы, и подвел к нам. Рассказ носильщика, что он занят, и его ждет вон тот господин, эффекта не возымел. Если мой слуга чего надумал, то переубедить его трудно. Особенно с учетом того, что немецкий он не понимает совсем. Заказчик немного обиделся, что-то экспрессивно высказал, и даже стукнул по перрону тростью, но это уже было неважно.

Мы плутали по переходам под виадуками городской линии, пока не вышли в здание вокзала. Больших масштабов дурдом. Сразу видно — столица. Биржу извозчиков нашли быстро — лошадки даже в просвещенной Европе выделяют конские яблоки, пахнущие точно так же как и на родине. Давешний господин, у которого мы совершенно не по-джентльменски отжали носильщика, отомстил нам, прыгнув в экипаж перед нами, и, довольно улыбаясь, уехал по своим делам.

Извозчик, услышав пожелание хорошей гостиницы для скромного профессора, предложил отель «Бристоль». Всё как у нас — тоже иностранными названиями завлекают. Я согласился, надо же с чего-то начинать поиски. Для всех, кто понимал немецкий, была даже устроена мини-экскурсия. Так, я узнал, что от вокзала идет Шлезише штрассе, речка называется Шпрее, а отель расположен на Унтер-ден-Линден. Мои хоть и нерегулярные, но весьма интенсивные занятия языком дали свои плоды — не только я почти всё понимаю, но даже извозчик воспринимает сказанное ему. Спасибо, Вика! С меня лучший немецкий автомобиль, как только на них станет возможно ездить!

— А ничего эта немчура, не выкобениваются как пшеки. Те сразу нос вверх дерут, а как услышат, что русский, рожу корчат, будто дерьма наелись, — выдал этнографическое наблюдение Кузьма.

Я не стал разочаровывать слугу, что по сравнению с поляками тут довольно скоро так нос будут задирать от осознания собственного величия, что точно эталоном станут на десятилетия. Лучше на город посмотреть, есть на что. Липовый бульвар и в мое время прекрасной улицей был, и сейчас не разочаровал. Если гостиница понравится, другие искать не стану, решено.

Громада четырехэтажного фасада со шпилем впечатлила меня с первого взгляда. Да уж, в таком месте купцу третьей гильдии делать нечего, сразу понятно. Тротуар выдраен с мылом, витринные стекла блестят роскошью, к крыльцу под навесом красная дорожка расстелена. У швейцара мундир на зависть любому флотскому офицеру.

И стойка портье монументальная, и вместе с тем роскошная. Пыль в глаза пустить умеют. Посмотрим на номер, надеюсь, там тоже всё такое, что не стыдно будет пожить недельку. И до университета отсюда — минут пять пешим ходом.

Хороший отель, этот «Бристоль». Мне понравился. Даже странно — город так себе, ничего примечательного, а если гостиница с таким названием, то практически всегда крутизна необычайная. Я дал портье полтинник, который тот принял с огромной радостью. Всё никак не привыкну, что валюта у меня в кармане вполне конвертируемая. А уж серебряная монетка — весьма желанная. Потом схожу в банк, поменяю на марки. А пока Кузьма распаковывает чемоданы, пройдусь на место грядущего конгресса. Проведу первичную рекогносцировку.

Искать ничего не понадобилось. Плакатики, чтобы участники не заблудились, на месте. Даже спрашивать никого не пришлось, как пройти в оргкомитет. Меня там зарегистрировал роботообразный канцелярский работник с лицом из описания в «Семнадцати мгновениях весны» — «облик нордический» и прочее, выдав именной пропуск на красивом бланке с надписями готическим шрифтом. И даже сообщил, где остановился герр профессор Сеченофф. В отеле «Бристоль», вот ведь сюрприз!

Тут же, как будто за углом поджидал, примчался какой-то чин повыше. По крайней мере, писарь встретил его стоя. Впрочем, для него любой иной в оргкомитете — уже начальник. Итальянец, что ли? Или откуда-то из южных земель типа Швабии. По крайней мере, жестикулировал он совсем не по-арийски. При этом смешно шевелил нафабренными усами неимоверной жёсткости, что особенно смешно выглядело при довольно рыжей шевелюре. Ко всему прочему, он активно расточал запах какого-то парфюма, который, наверное, можно использовать для борьбы с разными вредными насекомыми. Имя его я забыл через секунду, так хотелось с ним расстаться. Оргкомитет в лице своего представителя выражал сожаление, что я на вокзале разминулся с индивидуально меня встречающим сотрудником, который должен был отвезти герра профессора со всем тщанием в специально отобранный номер отеля… Я даже не стал дослушивать название гостиницы, успокоил поклонника черной краски, что добрался и сам. И пообещал осчастливить их счетом из «Бристоля», раз уж они так за меня переживают. Видать, дорогого гостя хотели поселить в какой-нибудь пансион для коммивояжеров, потому что чиновник утратил энтузиазм и позорно сбежал, пообещав обсудить такое дело с начальством. А мне только это и надо было.

— Герр Баталофф? — спросил кто-то у меня за спиной, когда я уже занес ногу, чтобы начать отходить от стола.

— Да? — повернулся я, и увидел того самого господина, с которым мы на вокзале не поделили носильщика.

Лет сорока с хвостиком, добрый взгляд, кажущийся слегка печальным из-за опущенных уголков, волнистые русые волосы, чуть всклокоченная бородка. Очень похож на… Да нет, не может быть!

Незнакомец тем временем чуть отступил назад, снял шляпу и поклонился в пояс.

— Восхищен вашей работой, — сказал он, распрямившись. — Позвольте представиться: доктор медицины Иоханн Микулич-Радецкий.