Главные люди опричнины. Дипломаты. Воеводы. Каратели. Вторая половина XVI века

Тем не менее весной 1572 года в смешанном земско-опричном походе он идет к Новгороду Великому вместе с Иваном IV как второй «дворовый воевода». Иначе говоря, второй воевода в составе государева полка. Назначение — высокое. Истинный триумф Малюты! Тем более почетно для Григория Лукьяновича получить такую должность, что он никогда не бывал на других, более низких воеводских постах. Между тем пребывание его среди больших начальников не грозит армии тяжелыми последствиями, поскольку первым воеводой и фактическим главнокомандующим в этом походе поставлен весьма опытный князь Ф. М. Трубецкой{334}. Надо полагать, для Федора Михайловича и для прочей высокородной знати, стоявшей тогда на воеводских должностях, пребывать в близких чинах с абсолютно незнатным Малютой — не слишком приятно. А для Замятни Сабурова, Михаила Яковлевича Морозова и Ивана Дмитриевича Плещеева это явная «поруха чести» и повод для тяжбы «об отечестве». Все трое — представители древних и заслуженных боярских родов, не чета ничтожным Скуратовым-Бельским! Все трое поставлены ниже Григория Лукьяновича. Но они молчат, опасаясь затевать местнический спор: боятся государева гнева, который может на них обрушиться, если будет обижен монарший любимец.

Ситуация парадоксальная! Как военачальник Григорий Лукьянович для армии бесполезен, поскольку не располагает должным опытом. Как величайший раздражитель прочих воевод он даже вреден. Однако его все-таки назначили на эту должность, а значит, государь почтил его явным знаком доверия. Самым очевидным образом нарушался традиционный порядок, сложившийся в русской армии. Притом нарушение совершалось не в интересах службы. Воеводский чин ни по роду, ни по опыту, ни по прямым военным заслугам не полагался Малюте. Но Григорий Лукьянович получил его от монарха.

Более того, в первые месяцы 1572 года он также и принимает участие в переговорах с крымцами и литовцами в качестве дворянина из «ближней думы» Ивана IV. Следовательно, Григорию Лукьяновичу открылись пути к возвышению не только на военной, но и на дипломатической стезе.

Плюс ко всему в начале осени 1572 года Г. Л. Скуратов-Бельский получил поместье на Новгородчине и принялся опустошать соседние деревни, «вывозя» оттуда к себе крестьян.{335}

За какие службы достались ему все эти пожалования?

Очевидно, чтобы подняться столь высоко, притом вразрез с интересами опричной служилой знати{336}, в период с лета 1570 года по весну 1572-го Григорий Лукьянович вновь должен был оказать Ивану IV какие-то весьма важные услуги.

Летом 1570 года, вскоре после получения думного чина, Малюта провел в Москве карательную операцию против княжеского семейства Серебряных-Оболенских. В ходе этого «мероприятия» Григорий Лукьянович лично выволок из дома главу рода, князя П. С. Серебряного, и отрубил ему голову.

Затем Скуратов-Бельский участвовал в массовых казнях по «новгородскому делу». Тем же летом они прошли в Москве, на Поганой луже. Среди прочего Малюта «поработал» вместе с иными опричниками над печатником И. М. Висковатым — Ивана Михайловича заживо резали на куски.{337}

Однако эти его службы относятся ко времени, слишком далеко отстоящему от 1572 года — поистине звездного для Григория Лукьяновича. Летом 1570-го он все еще «отрабатывал» недавно полученный думный чин. Повод к новым высоким наградам Малюты резонней искать в непосредственной хронологической близости от них.

Источники не позволяют сказать со всей определенностью, чем именно во второй раз угодил государю Григорий Лукьянович. Можно лишь предположить, что новое его возвышение связано с большим громом над Россией, грянувшим в 1571 году.

Весной на южных подступах к сердцу страны объявились орды крымского хана Девлет-Гирея. Земская и опричная армии вышли навстречу неприятелю. Но руководство у них было раздельным, разведка велась из рук вон плохо, к тому же среди русских служилых людей нашелся предатель — настоящий, а не какой-нибудь вялый оппозиционер, «довернутый» до статуса изменника воображением царя Ивана Васильевича. Результат — стремительный отход наших войск, неудачная оборонительная операция под Москвой и великий пожар, уничтоживший город. После ухода татар с огромным «полоном» началось расследование. В нем Григорий Лукьянович принял участие и, вероятно, отличился.

Допустим, вина нескольких опричных воевод, проштрафившихся самых очевидным образом, была ясна и без его усилий. Отношения между князем М. Т. Черкасским и царем давно стали прохладными. Михаил Темрюкович имел основания подозревать, что его сестра, царица Мария Темрюковна, ушла из жизни не по своей воле. А царь имел основания подозревать самого М. Т. Черкасского в сговоре с неприятелем. Сейчас трудно определить, существовал ли этот сговор на самом деле, но почва под опасениями Ивана IV была. Князя, очевидно, казнили еще до московского разгрома, в ходе оборонительной операции. Прочие опричные военачальники, и прежде всего князь Василий Иванович Темкин-Ростовский, не уберегли от татар Опричный двор — царскую резиденцию в Занеглименье. Опять-таки результат налицо, смысла в расследовании нет.

Но.

Во-первых, оставалась неясной степень вины земских воевод. Оплошность? Измена? Слабость?

Старшим среди них после гибели князя И. Д. Бельского оказался один из величайших вельмож грозненского царствования — князь Иван Федорович Мстиславский. Автору этих строк уже приходилось доказывать, что за Мстиславским не числилось никакой измены{338}. Сам царь нимало не верил в нее. Но если пострадали видные опричники, то как земским остаться без наказания? Царю требовался громкий «политический процесс», а не подлинное расследование. Никакие подозрения в предательстве Мстиславского не посещали государя. Однако Иван IV был недоволен Иваном Федоровичем, и монаршее недовольство не носило одного лишь формального характера. Князь оказался среди тех, кто проиграл большую битву. Есть ли в том его вина, или же ее несут иные командиры, да и сам государь, — трудно сказать. По всей видимости, Иван Федорович заменил Бельского на посту командующего слишком поздно, когда выправить исход оборонительной операции было уже крайне трудно. Однако в вину ему могли поставить то, что царь очень долго не получал вестей из спаленной столицы и даже не знал, какова судьба сражения у ее стен. К тому же Мстиславский не позаботился о расчистке города от мертвецов. Бог весть, был ли он тогда в состоянии заботиться о чем-либо, увидев, как в лютом пламени сгорел его полк… Малюта Скуратов мог всерьез понадобиться государю для организации «политического процесса» с позорищем и унижением для Мстиславского.

Во-вторых, помимо крупных фигур в печальной истории большого московского пожара 1571 года оказались замешаны мелкие служилые люди, оказавшие татарам услуги проводников. В частности, некий сын боярский Кудеяр Тишенков. И тут расследование требовалось самое тщательное: царя не могла не встревожить возможность того, что от сих невеликих птиц веревочки потянутся к «столпам царства». Бог весть, располагал ли Григорий Лукьянович розыскными способностями или же только карательными. Но к делу его привлечь могли. Во всяком случае, осенью 1571 года Малюта расспрашивал вернувшегося из Крыма русского гонца Севрюка Клавшова о Кудеяре Тишенкове и других московских изменниках.{339}

Надо полагать, действия Григория Лукьяновича вполне удовлетворили монарха. Именно этим уместно объяснить единственное воеводское назначение в карьере Малюты.

Можно констатировать: на протяжении двух лет, ставших последними в истории опричнины, Григорий Лукьянович стоит весьма высоко. Именно в 1570–1572 годах он — «первый в курятнике». Может быть, с конца 1569 года, но не раньше. В ту пору Малюта пребывает на вершине жизни. Он добился того, о чем прежде и мечтать не мог. Опричнина дала ему невероятное, немыслимое возвышение, ни при каких обстоятельствах невозможное для провинциального сына боярского доопричного времени…

Кто для него все эти высокородные аристократы? Чужие. Лучше сказать — мясо, которым можно насыщаться по разрешению государя. Проливать кровь людей, стоящих на социальной лестнице неизмеримо выше тебя, — редкое удовольствие для людей подобного склада.

Но вот какой парадокс: стремясь закрепить положение своего ничтожного рода на верхних ступенях служебной лестницы, Григорий Лукьянович повел тонкую «брачную политику»; трех своих дочерей он отдал замуж за родовитых аристократов.

Анна Григорьевна Скуратова-Бельская сделалась супругой князя Ивана Михайловича Глинского. Князья Глинские входили в десятку высших родов русской знати… если только не в пятерку. Иван Михайлович был богат, приходился близкой родней матери самого Ивана Грозного и как жених обладал лишь одним недостатком: считался человеком «очень простым и почти полоумным»{340}. Впрочем, странная «простота» совмещалась в нем с полководческим дарованием{341}, и впоследствии он станет крупным военачальником.

Марья Григорьевна Скуратова-Бельская оказалась замужем за Борисом Федоровичем Годуновым, выходцем из старинного боярского семейства. Годунов был, конечно, женихом более низкого ранга, чем Глинский. Но, во-первых, ему предстояло, пережив Ивана IV и его сына Федора Ивановича, взойти на царский трон. И, во-вторых, еще в 1567 году Григорий Лукьянович о родстве с Годуновыми даже мечтать не мог — настолько превосходили они его собственный род знатностью.

Наконец, Христина (Екатерина?) Скуратова-Бельская стала женой князя Дмитрия Ивановича Шуйского. Князья Шуйские по знатности могли тягаться с Глинскими и даже превосходить их. Они обладали весьма значительными земельными владениями, они прочно удерживали высокие посты в армии и Боярской думе. Брат Дмитрия Ивановича, Василий, окажется еще более живучим, нежели Б. Ф. Годунов. Он успеет пережить и Бориса Федоровича, и его врага Лжедмитрия I, а после смерти самозванца князь воцарится на русском престоле. К тому времени Христина, дочь Малюты, еще будет жива…

Таким образом, трем худородным девицам в мужья достались три блистательных аристократа.

Надо полагать, Малюта строил великие планы на будущее.

И вот всё рухнуло.

Честная гибель

Опричнина шла к «закрытию» с весны 1571 года. Военные неудачи снизили ценность этого учреждения в глазах царя. Победа над крымцами Девлет-Гирея летом 1572 года, невозможная без участия земских войск и земских воевод, видимо, оказалась решающим аргументом против опричнины. Осенью последние остатки опричной организации были расформированы.

Государю Ивану Васильевичу предстояло решить: как поступить с худородными опричными выдвиженцами. Они делились на две части. Во-первых, те, кто мог еще оказаться полезен. Во-вторых, те, в ком острой нужды не ощущалось.

К первой группе следует отнести толковых военачальников, дипломатов, администраторов. Иначе говоря, людей «безнинского» типа — тех, кто проявил к своему делу очевидные способности. Их оказалось не так уж много.

Во вторую группу входили либо «исполнители», среди которых Малюта был самым «ярким» деятелем, либо просто лояльные прихлебатели, собутыльники, шуты.

Самые никчемные, самые ненужные из тех, кто входил во вторую группу, оказались «отбракованными». Их просто опустили до уровня служебных назначений, адекватных их происхождению. Никакого воеводства, никакого сидения на высоких административных должностях. Влиятельные временщики вернулись к положению рядовых служильцев.

С «исполнителями» было сложнее. Они могли еще пригодиться. Отмена опричнины явилась своего рода компромиссом с верхушкою военно-служилого класса. Но казни никуда не исчезли. На протяжении грозненского царствования еще не раз грянут устрашающие репрессии. Они всего лишь сократятся в масштабах: не будет второго Новгорода, не будет второго «расследования» по «делу Федорова», не будет и нового лета 1570 года, когда за день могли публично уложить 120 человек… Но «исполнители» еще понадобятся. Например, когда царю потребуется травить собаками владыку Новгородского Леонида, предварительно нарядив его в медвежью шкуру, или когда придет черед ликвидировать знаменитого полководца и очень богатого вельможу князя М. И. Воротынского… Положительно, «исполнители» еще окажутся нужны. Вот только не в таких количествах и не столь остро.

Перспективы Григория Лукьяновича после опричнины выглядят смутно. Оставил бы его царь при себе «на всякий случай»? Возможно. Но мог и не оставить: постопричному компромиссу не добавлял прочности тот факт, что рядом с монаршей особой остается столь одиозная фигура — безродный палач, ненавидимый тьмочисленной родней его жертв. Почему бы не пожертвовать пешкой, отыгравшей своё? В конце концов хорошего «исполнителя» на будущее можно выбрать и среди менее запятнанных кровью людей…

А выбирать придется. И причина для этого весьма серьезная.

Пока существовали две служилых иерархии — земская и опричная, — карьера в них проходила по разным «правилам игры». В верхнем эшелоне земщины сохранялось традиционное для середины XVI века абсолютное преобладание княжат и небольшого количества старых боярских родов. А в опричнине царь мог «подтянуть» на самый верх людей никоим образом не родовитых. «Подтянуть» до определенного предела: в опричнине были свои местнические тяжбы, и царь Иван Васильевич, хоть и мог порой обидеть более знатных людей, продвигая весьма худородного служильца, но отменить местнические счеты совсем, как систему, не мог. Даже не пытался. Так вот, осенью 1572 года одна из двух иерархий пропала. Свернулась с громким хлопком. Следовательно, те, кто служил в этой новой, ныне пропавшей иерархии, должны были войти в старую, земскую иерархию. Теперь в отношении всех этих людей начали работать доопричные традиции и доопричные «правила игры». Теперь «вытянуть» всех опричников на прежний уровень служебных назначений оказалось просто невозможно. Для князя Ф. М. Трубецкого это обстоятельство ничего не значило — он возвышался над подавляющим большинством служилых аристократов России что с опричниной, что без опричнины… Для князя Дмитрия Ивановича Хворостинина, лучшего опричного полководца, начинались серьезные сложности и упорная местническая борьба. Но и он по роду своему и по боевым заслугам мог претендовать на многое. Для худородных выдвиженцев новая ситуация означала приговор: им предстояло просто рассеяться в нижней части служилой пирамиды… Но в отношении некоторых из них царь, очевидно, изъявил готовность жаловать паче знатности. Иными словами, создавать условия, при которых эта немногочисленная группа могла частично оставаться «у великих дел». В Думе. На воеводстве в полках и крепостях. На судейских должностях в приказах и иных административных учреждениях. При дипломатическом ведомстве.

С отменой опричнины для Григория Лукьяновича, как и прочих худородных выдвиженцев, пропала всякая возможность продолжать карьеру в прежних высоких чинах. Особенно это было справедливым для армии, где «правильность» назначений в соответствии с «породой» и «отечеством» отслеживалась четко. Падение Малюты в чинах, таким образом, должно было произойти с полнейшей неизбежностью… Но небольшой группе самых нужных государь мог предоставить особую возможность отличиться: тогда возникал шанс распространить на них благоволение, уже никак не связанное со статусом этих людей в опричнине. Вот только отличие это должно было иметь действительный вес в глазах всей служилой аристократии…

И монарх провел тех, кого желал сохранить подле себя и на высоких постах, через испытание кровью. Через смертельный риск. Так что уцелевшие получили «второй шанс» честно.

На примере последних месяцев в жизни Григория Лукьяновича эта необычная ситуация прослеживается со всей ясностью.

Осенью 1572 года русская армия сосредотачивалась для большого похода на ливонском фронте. Планировалось масштабное наступление. Армию возглавил сам государь, не появлявшийся на западном театре военных действий со времен «Полоцкого взятия» 1563 года. Требовалось переломить ситуацию вялотекущих боевых действий, когда ни одна из сторон не могла добиться решительной победы. Иван Васильевич искал военного успеха не только по причинам стратегическим или тактическим. Вероятно, царь стремился также восстановить свой авторитет: великая победа над татарами на Молодях была одержана несколько месяцев назад без его участия. Монарх пережидал нашествие крымцев в Новгороде Великом. Это могло не лучшим образом сказаться на его репутации. Следовало обновить лавры удачливого полководца…

3 декабря 1572 года русской полевой армии назначен был срок для общего сбора «на Яме» для похода «на свийские немцы». Для новой кампании наше командование сконцентрировало немалые силы: войско ливонского короля Магнуса{342}, отряд наемников Юрия Францбека, отряды служилых татар, шесть русских полков, государев двор и мощную осадную артиллерию. Это огромная сила, какой давно не собирало Московское государство.

Среди прочих служилых людей отправился в зимний поход и Григорий Лукьянович. Как показывает разрядная запись, он был понижен до уровня прежних своих назначений. Теперь Малюта не воевода, а всего лишь «ездит за государем» вместе с Василием Грязным{343}. Это очень неопределенная должность: не воевода, не голова, не рында, а… нечто вроде почетного сопровождения. Либо за этой неопределенностью должен был последовать новый взлет, либо… завершение фавора.

27 декабря московское войско явилось под стены ливонского замка Пайда (Вессенштайн). Он занимал стратегически важное положение — на полпути от Нарвы, Юрьева и Феллина, уже взятых нашими воеводами, к Ревелю. Пайда считалась крепким орешком: полевые соединения Ивана IV безрезультатно приступали к ней в 1558, 1560 и 1570 годах{344}. Здесь ожидалось встретить жестокое сопротивление. Но на сей раз крепость располагала лишь незначительным количеством защитников. Большой битвы не получилось.

Русские пушкари расположились с орудиями на позициях и обрушили на стены Пайды убийственный огонь. Они сумели проломить немецкие укрепления. 1 января 1573 года замок удалось взять штурмом, через пролом. Во главе отрядов, бравших Пайду приступом, под вражеским огнем, шли видные опричники, желавшие получить тот самый «второй шанс»: Михаил Безнин, Роман Алферьев, Василий Грязной{345}. Что ж, они сумели выполнить свою задачу и честно, на глазах у всего воинства, заслужили государево благоволение.

Вместе с ними был и Малюта, погибший в тот день.

О гибели его написано многое. Так, С. Б. Веселовский, отличающийся большой осторожностью при работе с источниками и строгостью в выводах, поддался какому-то романтическому настроению и написал: «На ратном поприще Малюта не подвизался, не бывал даже в начале карьеры в рындах… Поэтому его смерть 1 января 1573 г. на приступе к Пайде заслуживает внимания. Известно, что царь Иван, разочаровавшийся в своих опричниках, в конце опричнины и непосредственно после ее отмены без пощады стал их уничтожать. Само собой разумеется, что М. Скуратов это знал. Ивану не было надобности прибегать к прямым угрозам, чтобы Малюта понял, что ему ничего не остается, как пойти на верную смерть в рискованном деле, тогда как у него не было ни знаний ратного дела, ни соответствующей опытности. Поэтому смерть Малюты под Пайдой можно сравнить с судьбой Васюка Грязного, посланного в том же 1573 г. на опасную разведку донецкой степи без всякой соответствующей подготовки и попавшего в плен к татарам».{346}

Версия Веселовского наполнена духом античной трагедии: тиран, долго пользовавшийся преданностью палача, затем вынуждает его совершить самоубийство на поле брани… Что ж, красиво. Однако никаких подтверждений этой гипотезе в источниках нет.

Уместнее обойтись без сложных психологических конструкций. Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский жил по уши в грязи и по локоть в крови. Жил он как зверь. Зато умер как человек. Сражаясь за отечество, честно сложил голову. Смерть Малюты — самое светлое место в его биографии.

И стоит ли тут накручивать что-то еще?

На помин души Григория Лукьяновича была выделена огромная по тем временам сумма — 150 рублей. По душам собственных жен и дочерей царь делал меньшие вклады… А вдова опричника получила значительный пожизненный пансион{347}, что для грозненской эпохи — уникальный случай. Родственники его продолжали пользоваться большим почетом, кое-кто из них еще поднимется высоко{348}. Останки Малюты погребены на территории Иосифо-Волоцкой обители. До сих пор иноки показывают место у стены трапезной, где, по монастырским преданиям, лежит тело Г. Л. Скуратова-Бельского.

За что оказали ему такие почести? В память о верной и преданной службе в роли старшего «исполнителя»? Как главному во всей опричнине царскому любимцу? В качестве благодарности за какие-то советы, поданные царским фаворитом по государственным делам?

Думается, более вероятен другой вариант. Государь Иван Васильевич имел все основания радоваться взятию Пайды. Эта победа совершилась под личным его руководством. Таким образом, монарх подтвердил реноме искусного и решительного военачальника. И пусть дальнейшее наступление русских войск захлебнулось — тут уж виноват не царь, отбывший после пайдинского успеха из действующей армии. Следовательно, почести, оказанные Малюте, косвенно возвышали и самого государя: если памяти героя, павшего смертью храбрых при взятии мощной крепости, воздаются такие почести, значит, дорогого стоит сама победа… Правда же состоит в том, что Пайда, хоть и сильный замок, а все же по ценности далеко уступает и Казани, и Полоцку. Успех — да, но частный, невеликий. Огромная армия, собранная под стенами замка, была явно избыточной для решения подобной задачи. Но бой был, кровь пролилась, погиб видный человек. Резонно возвысить смерть его, тогда вместе с нею возвысится и само приобретение, купленное кровью столь известного мертвеца.

В натуре государя Ивана Васильевича сочетались артистизм и прагматизм. Кто умер под Пайдой? Верный пес. Большая ли потеря? Да не столь уж незаменим преданный палач! Псы всегда найдутся, буде в них возникнет надобность… Но даже из трупа любимой собаки можно извлечь политическую пользу.

* * *

Итак, Г. Л. Скуратов-Бельский — государев любимец, высоко взлетевший не по «отечеству», не из-за наличия особых командирских или административных способностей, а лишь по благоволению Ивана IV. А благоволение это купил он палаческими услугами. Не один он был таков, опричнина приютила немало выдвиженцев, с радостью вступавших с монархом в подобного рода «торговлю».

Малюта — печальный парадокс русской истории. Изо всей его жизни скудные свидетельства источников едва-едва высвечивают последние пять лет. В конце 1567 года Григорий Лукьянович всплывает на поверхность истории из мутных глубин анонимности. В самом начале 1573 года он гибнет. Известий о его судьбе — с гулькин нос. Добрую половину истории опричнины он был там никем. Лишь на протяжении последних трех лет ее существования Малюта играл видную роль. Именно тогда он сделался «первым в курятнике» — на недолгий срок.

Но… именно его запомнили современники и потомки. Именно с его именем — помимо имени самого царя, разумеется, — поколение за поколением связывает опричнину. Именно он стал в массовой исторической памяти лицом опричного уклада. Не Басманов, не Вяземский и подавно не Безнин.

А тот, кто дальше всех пошел в нравственном падении, тот, кто более всех прочих утратил образ Божий, содержащийся в душе каждого человека.

Наверное, можно в этом усмотреть высшую волю.

Ведь человеку надо было очень стараться, чтобы за столь незначительное время приобрести столь громкую славу великого душегуба. А если система позволила ему добыть эту славу, значит, совершенно правильно великий душегуб стал ее живым символом.

Народ наш умеет из всего извлекать самую суть.

Пара капель «свежей крови». Русская военно-политическая элита во время опричнины и после нее

Эта книга не претендует на гордое звание научного исследования. Скорее, она представляет собой результат исследования, изложенный в популярной форме. На протяжении нескольких лет автор этих строк занимался историей опричнины. Что-то высветилось, иное осталось темным… Главное же таково: никогда, ни в какой момент своей истории опричнина не являлась простым устройством. Пишут о ней публицисты и политики, журналисты и писатели: она — то, она — другое, но в любом случае предполагается почему-то, что она обладала качествами единства, монолитности, что суть совершенно ясна. И не нашлось в итоге ни единства, ни монолита, ни ясности…

Прояснились те стороны исторической биографии опричнины, которые до сих пор не считались «магистральными». Напротив, многие обстоятельства и процессы, столь сильно привлекавшие внимание умов — как незаурядных, так и дюжинных, — ушли на второй план.

Например, очевидной стала полная беспочвенность сравнений опричнины с революцией, да и контрреволюцией. Она не взломала общественный уклад и не переменила его кардинально. С другой стороны, она не была направлена к сохранению каких-то глубинных, исконно русских, истинно христианских основ жизни в России. Нет! Ни в малой мере. Если бы опричнину вводили в XVIII или XIX столетиях, то действия по ее устроению современники назвали бы реформой. Именно так. Военно-политической реформой, подстегнутой тяжелыми условиями военного времени.

Итоги опричной реформы для страны оказались скорее отрицательными. Главная война, которую вело тогда Московское царство — Ливонская — завершилась тяжелым поражением и территориальными потерями. Боеспособность и управляемость армии нисколько не повысились. Более того, раскол в русском военном командовании оказался пагубным: он стал одной из причин московского разгрома 1571 года. Почти все преобразования, проведенные в армии и управленческой системе за время опричнины, оказались позднее отмененными. Во второй половине 1570х годов русская армия и русская политическая система вернулись к доопричному состоянию.

Что реально изменилось после «вздыбливания» Руси, опричных казней, возникновения и расформирования опричных армий? Реально… несколько иной стала карта высшего яруса русской военно-политической элиты. Многие семейства высокородной знати сошли со сцены. Причем иногда это означало физическую смерть, а иногда — потерю статуса, влияния. Зато на их место продвинулось несколько родов, прежде бывших аристократией «второго сорта». Место у самого трона получило незначительное количество худородных семейств, абсолютно не сравнимых со знатью — хоть высшего, хоть первого, хоть второго сорта. Они вцепились в небольшой клочок территории при «великих делах державных» и смогли удержаться. Эту немногочисленную группировку вся остальная «головка» военно-служилого класса России… терпела. Скрепя сердце терпела, пока государь поддерживал «калик» открытым своим благоволением. Ну а когда исчерпался век царя, его выдвиженцев снесли с политической сцены исключительно быстро.

Вот и весь действительный позитивный итог опричнины: она влила сколько-то капель свежей крови в сообщество аристократов, контролировавших вместе с монархом рычаги управления страной.

Ясно и другое: опричнина не являлась бессмысленной прихотью полубезумного деспота. У этого «проекта», говоря языком наших дней, имелась значительная социальная база. Положение, при котором сравнительно небольшой круг высших аристократических родов из числа княжат подобрал под себя слишком многое в армии и в управлении державой, привело к печальным последствиям. Социальная мобильность русской элиты снизилась. Целый слой старомосковской нетитулованной знати оказался в стесненном положении. Даже княжеские рода, не принадлежавшие к самой верхушке, делали карьеру с трудом. А уж многотысячное сонмище нашего дворянства, бившегося макушками о низкий карьерный потолок, не имело ни малейших оснований радоваться подобному порядку вещей.

Опричнина сыграла роль новой, «молодой» иерархии, откуда на первом этапе воля Ивана IV исключила высший этаж «княжат». Убрать такого конкурента — действие радикальное, почти революционное! Общественные группы, ранее отжатые от лестницы, ведущей к вершинам службы, получили доступ к «лифту наверх». Кто-то — в большей степени, кто-то — в меньшей. Лифт позволял подниматься, минуя ступени «старой» иерархии. Опричные «правила игры» дали кое-кому возможность этим лифтом воспользоваться и даже «закрепиться на высоте». После отмены опричнины положение «княжат» осталось непоколебленным, но кое-кто влился в ряды высшей аристократии или хотя бы остался с нею наравне по службе.

Таким образом, опричнина сыграла роль своего рода клапана: через нее был стравлен пар нарастающего конфликта. Беда в одном: пар пришлось стравливать с кровью. И крови пролилось слишком много.

Худо ли это? Да, безусловно. Уже одного того хватит, что масштабное политическое душегубство именно тогда — не раньше! — вошло в общественный быт русского народа. А войдя туда, худо повлияло и на веру, и на нравственность. Господь наш проповедовал любовь. И как ни вертись, невозможно исказить Его заповедь любви то такой степени, чтобы она оправдывала великое кровопускание грозненской эпохи. Если видеть в старомосковской аристократии тупых жирных «зверообразных» бояр, отсиживавших задницы в Думе и мешавших государям проводить реформы, если видеть в них «ленивых богатин», загородивших путь наверх бедному, но храброму и украшенному высоким интеллектом дворянству, если видеть в них сплошь «изменное семя», тогда конечно: поганой метлой такую аристократию…

Но ведь было не так. На протяжении всего периода Московского царства страна располагала правящей элитой такого уровня, до которого никогда позднее не сумела подняться. Наша служилая аристократия того времени состояла из людей, навычных книжному слову, с детства получавших опыт управления и военных действий. Князья и бояре старомосковские были плоть от плоти страны, они выросли из нее и составляли устоявшуюся национальную элиту и по происхождению, и по культуре. Все они были православными и, за редкими исключениями, хранили православию верность в самых сложных ситуациях.

Конечно, аристократия того времени страдала недугом своеволия. Оборотной стороной высокого качества правящей элиты была ее чудовищная амбициозность и склонность к интриганству. Чуть государь выпускал из рук вожжи, как знать принималась вырывать для себя «шляхетские вольности», подсмотренные у соседей, а то и пыталась устроить русское подобие сейма…

Но, думается, все-таки лучше было для России располагать сотнями ярких, сильных личностей, прирожденных управленцев и военачальников, хотя бы и честолюбивых до умопомрачения, нежели ровным бесцветным строем «хороших исполнителей» — как сейчас. А сколько их легло под топор, сколько «голубой крови» пролилось?

В 1584 году умер царь Иван Васильевич, получивший у потомков прозвище Грозный. Он оставил в наследство сыну крайне пеструю и сложно устроенную политическую элиту. Она включала в себя небольшое количество тех самых «худородных» администраторов, поднятых государем на высоту, которая до опричнины им и присниться не могла. По сравнению с древней русскою знатью, обладавшей — даже после грозненского «чёса»! — обширными земельными владениями, способной выложить на стол родословные от Рюрика, от Гедимина, от старинных слуг Московского княжеского дома, да еще сплоченной брачными союзами, эти были — провинциальная голь, никтошечки. «Новые люди», сильные царской милостью да службой. Они лихорадочно обзаводились теми же брачными союзами с великими родами и между собой, но к 1584-му по-настоящему укрепиться в Москве еще не успели.

Правящая элита того времени включала в себя также несколько упомянутых «великих» родов (Шуйские, Трубецкие, Воротынские, Мстиславские, Романовы-Юрьевы и т. д.) и несколько десятков родов — как бы получше выразиться? — аристократов-«середняков». Знатные, но из младших ветвей. Состоятельные, но не фантастические богатеи. Знающие толк в службе и в управлении, не настолько заносчивые, как могучие семейства, но и не настолько парвеню, как «худородные волки». Их-то, последних, Борис Федорович Годунов и объединил в качестве опоры для прорыва к единоличному правлению.

Сначала он позволил большим аристократам скушать «выскочек». «Калики» за два года повылетали с высоких постов и больше никогда не назначались на должности воевод, глав дипломатических миссий, судей в приказах (министерствах того времени). Затем Годунов дал высшей аристократии погрызться между собой, а потом ударил по главнейшим ее группировкам. За ним оказался сплоченный клан людей, готовых действовать в полном единстве, подобно пальцам, сжатым в кулак. Его противники договориться не сумели. Вот разгромлены Шуйские… Получили удар Мстиславские… А вот и Романовы-Юрьевы… Всё! Больше сопротивляться некому. Оставались другие великие рода, но они временно утратили контроль над центральным управлением.

В царствование Федора Ивановича, а затем и Бориса Годунова (1598–1605 гг.) складывается правящая элита, более или менее однородная, весьма сплоченная, видевшая в своем вожаке первого среди равных — венчан он на царство или нет… Она делится на думные чины (бояре, окольничие, думные дьяки, думные дворяне), придворные чины (стольники, стряпчие и т. д.), а также чины московских дворян. Всё это вместе взятое называлось «Государев двор» и состояло из нескольких сотен человек. А у них уже подрастали детки, которым требовалось дать должности всё там же, в пределах Государева двора… Рангом ниже пребывало еще 700–900 так называемых выборных дворян, сочетавших службу в Москве со службой вместе с низшим слоем дворянства — уездными корпорациями. Чем дальше, тем меньше оставалось связи между «выборными» и «московскими» дворянами, тем меньше привлекали первых на службу в столицу, тем меньше давали им ответственные должности… Не говоря уже о тех, кто стоял еще ниже и о службе «по выбору» мог только мечтать.

Что в результате?

Вот аверс медали: мощная и монолитная элита того времени выигрывает войны, которые не сумел выиграть Иван Грозный. Успешно подавляет восстания. Неплохо администрирует.

Зато каков реверс! Имеет смысл привести обширную цитату из монографии блистательного современного историка А. П. Павлова «Государев двор и политическая борьба при Борисе Годунове»: «Правительство Бориса Годунова явно не стремилось открыть широкий доступ ко двору и реальному управлению страной дворянству окраин. Углубление противоречий между столичной знатью и уездным дворянством, а также между дворянами Центра и окраин, с одной стороны, и рост корпоративной сплоченности местных служилых обществ — с другой, обусловили активные и самостоятельные выступления дворянских масс в годы Смуты».

Это они, «местные служилые сообщества», наполняли боевой массой армии Ивана Болотникова, трех Лжедмитриев, иных мятежных самозванцев, Заруцкого. Не какие-нибудь лапотники, как говорится в учебниках про «крестьянские войны», а профессиональные служильцы, воины и управленцы по праву рождения, — да и казаки вместе с ними. Это они оказались главным горючим материалом Смуты. Они же, правда, и выволокли Россию из бездны, составив земские ополчения да порубив те же казачьи банды, бывших союзников… Многое ли следует добавить ко всему сказанному выше? Элита, столь ловко обточенная Борисом Федоровичем, оказалась меж двух враждебных сил: сверху старые аристократические рода, жаждавшие реванша, не простившие Годунову попытку править вне их контроля, а снизу огромная темная масса недовольных провинциалов. И великолепная сильная элита не выдержала двойного натиска.

Русский военно-служилый класс имел в XVI веке безумно сложное устройство. Он был расколот на множество групп. Эти группы обладали очень разными каналами доступа к власти и очень разными возможностями служебного роста. Верхушка служилой аристократии то и дело пыталась навечно зафиксировать свое колоссальное преобладание над всеми прочими. Застыть. Окостенеть. Поколение за поколением подобная ситуация создавала мощное давление конфликтного пара на стенки русского социума. Пар мог разорвать всю «конструкцию» изнутри. Опричнина была помимо прочего способом стравить немного пара, и это удалось… вот только возможность подобного действия стоила неприемлемо дорого. Во время Смуты вышло больше пара и… больше крови. Цена, заплаченная за восстановление старого порядка, оказалась просто чудовищной. Но пар продолжал скапливаться, отыскивая дорогу наружу. Пока не будет отменено местничество, пока не появится «Табель о рангах», да еще и какое-то время после того, расколотость нашего дворянства рождала и рождала этот губительный пар…

Русская правящая элита отнюдь не прибавила в качестве, когда существовала опричнина. Да, в опричники было рекрутировано немало талантливых, волевых, отважных и умных людей. Но поднимались к вершине опричной пирамиды не только они. Во-первых, опричную систему настроили на такой режим функционирования, при котором человек, сознательно шедший в каратели, мог покупать чужой кровью собственное возвышение, притом не имея талантов политика, дипломата, полководца. Во-вторых, государевы фавориты получили возможность втаскивать родичей на должности, несоразмерные с их деловым опытом и способностями. Когда действительность бросала им вызов, они могли провалить дело.

Идеи, заложенные в опричную реформу при ее начале, могли бы обеспечить благой результат. Но методы, которыми она проводилась, почти всё благое похоронили.

В истории опричнины есть один общий урок, который почувствовали еще книжники Московского государства. Не напрасно они, говоря об опричных годах, вспоминали фразу из Священного Писания (Мф 12: 25): «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит».

Приложения

1. Основные принципы кадровой политики в опричной военной иерархии

До какой степени опричнина была сломом традиционных иерархических отношений в той социальной среде, из которой формировалась военная элита России?

Виден ряд серьезных расхождений с устоявшимся к середине 1560х годов порядком. Расхождений, продержавшихся, однако, недолго. В русской армии середины XVI столетия титулованная аристократия («княжата») обрела абсолютное преобладание как поставщик кадров для высших воеводских назначений. Старомосковское боярство получило над титулованной знатью «реванш» в армейском командовании опричнины. Более того, можно говорить о ярко выраженном характере этого явления. Всего несколько семейств, главным образом Плещеевы да Умные-Колычевы, контролировали бóльшую часть важнейших воеводских назначений в опричном боевом корпусе. Однако на позднем этапе военной истории опричнины доминирование старомосковской нетитулованной знати исчезает. Разрушение господства Плещеевых, казни и опалы, ударившие по этому семейству в связи с «новгородским делом», полностью изменили картину в опричном боевом корпусе. Боярский «реванш» оказался нестойким и кратковременным: в 1570 м он сходит на нет и до 1572 года уже не возобновляется; картина воеводских назначений в опричной среде перестает сколько-нибудь значительно отличаться от среды земской. С середины 1570 года воеводский корпус опричнины, включая и высшие должности, формируется в значительной степени из высокородных аристократов. Роль опричного главнокомандующего исполняет князь Ф. М. Трубецкой, в опричнину приходит опытнейший военачальник князь В. И. Барбашин. Осуществляется залповое «вливание» княжат, связанных службой или родственными узами с семейством Старицких, разгромленном в 1569 году: в статусе опричных воевод оказываются князь С. Д. Пронский, князь А. П. Хованский, князь Н. Р. Одоевский, князь В. И. Темкин-Ростовский, а также знатнейшие выходцы из тверского боярства Г.Н. и Н. В. Борисовы-Бороздины, имевшие прочные связи с домом Старицких удельных князей.

Представители неродословных и худородных фамилий добивались высоких воеводских назначений, однако подобного рода случаев мало. Кроме того, «высоких» — не значит «высших». К руководству крупными самостоятельными полевыми соединениями в годы опричнины никого из них не допустили. Ни единого раза. Их потолок был — командование полком или недолгое пребывание во главе крепостного гарнизона, да и то не столь значительного, как, например, новгородский, псковский или казанский. Заметными людьми в опричной военной иерархии были Нащокины (прежде всего М. А. Безнин, затем Р. В. Алферьев), кроме того, опытнейший в военном деле И. Б. Блудов. Из царских любимцев высоко поднялся в опричной армии К. Д. Поливанов. Прочие государевы фавориты, в том числе и знаменитый Г. Л. Скуратов-Бельский по прозвищу Малюта, либо вообще не получили воеводских постов, либо ставились на второстепенные воеводские должности — в качестве разовой почести. После отмены опричнины считанные единицы «худородных выдвиженцев» Ивана IV сохранили положение воевод (Нащокины и тот же И. Б. Блудов).

Еще в начальный период опричнины продвижение получили представители младших ветвей и захудалых родов княжеской знати, оттесненных до опричнины на второй план. Это в первую очередь Телятевские, затем Вяземские, Хворостинины, Гвоздевы-Приимковы, князь И. П. Охлябинин, князь В. А. Сицкий, князь Д. М. Щербатый, князь А. И. Морткин. Из их числа вышло несколько способных и талантливых военачальников, — прежде всего следует назвать великого полководца князя Д. И. Хворостинина (который, впрочем, не получил в опричнине значительного карьерного продвижения). Разумеется, никакими «новыми людьми» они не были. Они-то как раз обрели в опричную эпоху превосходный шанс возвыситься, преодолеть барьер сравнительно низкого положения на шкале местнических счетов, да и воспользовались им сполна. В послеопричное время многие из них сумели закрепить за собой карьерные достижения. И это — главный результат того нарушения традиционных иерархических отношений в среде военно-служилой знати России, каким была опричнина.

Таким образом, пользуясь словами А. П. Павлова, нарушение «традиционной иерархии внутри господствующего класса» оказалось недолгим и неглубоким. В армейской сфере реальные его последствия сводятся к введению нескольких новых семейств в тот аристократический слой, на основе которого формировался высший командный состав вооруженных сил Московского государства.

Радикальные мнения Р. Ю. Виппера и П. А. Садикова о «талантливых выдвиженцах» Ивана Грозного и противоположности «помещичье-дворянской опричнины» «княжеско-боярской феодальной знати» не находит ни малейшего подтверждения на материале верхних ярусов опричной военной машины. И даже более осторожная формулировка А. А. Зимина, согласно которой Иван IV «смело выдвигал новых людей», оказывается некорректной. «Новых людей» — неродовитых, происходящих из провинциальных городовых служилых корпораций — на верхушке опричной военной машины почти нет. Первый русский царь и впрямь обеспечил русскую армию целом рядом «выдвиженцев», поднявшихся по его воле выше, чем позволял их социальный статус. Но, во-первых, это все та же «княжеско-боярская знать», пользуясь терминологией Садикова, только чуть более низкого сорта. И, во-вторых, выбор Ивана IV обеспечил армию военачальниками далеко не высшего качества — по части опыта и тактических талантов. Если среди командиров самостоятельных отрядов или отдельных полков в составе крупных полевых соединений отыскивается немало даровитых военачальников или как минимум полководцев с большой «практикой» за плечами, то среди опричных главнокомандующих таковых очевидное меньшинство. А среди вторых, третьих и четвертых полковых воевод они и вовсе встречаются в виде исключения. Как правило, назначение на воеводство в полках и крепостях зависело от влияния родственников при опричном дворе Ивана IV, а также от доверия самого царя и монаршего благорасположения, никак не связанного с наличием у претендента тактического дарования или долгих лет службы на соответствующих должностях. Такова история карьеры Григория Лукьяновича Скуратова-Бельского по прозвищу Малюта.