Помоги проекту - поделись книгой:
Следует обратить внимание еще на одну сторону проекта. Ломоносов в своем письме к Шувалову выдвигал требование, чтобы проект «служил во все будущие роды» и предусматривал бы такое число профессоров и студентов, чтоб через несколько лет не пришлось «оный снова переделывать и просить о прибавке суммы» (стр. 275). Между тем смета на содержание университета и гимназии, приложенная к проекту (по терминологии того времени «штат»), поражает крайней скупостью. Уже говорилось о тех сокращениях, которые были произведены Шуваловым в числе профессоров. Еще меньше предусматривалось учителей в гимназии. Трудно даже поверить, что на обе гимназии (дворянскую и разночинную) Шуваловым было запланировано всего 6 учителей, да и то из них четверо были преподавателями иностранных языков. Все же остальные занятия с гимназистами должны были бесплатно вести студенты университета[314]. Ломоносов считал, что на содержание студента должно отпускаться 100 рублей в год, а проект отпускал всего 36 рублей. Согласно «штату» в университете предусматривалось всего 20 студентов и 50 гимназистов, находившихся на казенном содержании. При этом на содержание гимназиста «штат» отпускал всего 12 рублей в год (Ломоносов предлагал 30 рублей)[315]. И совсем уж нищенскими были ассигнования на хозяйственные и учебные нужды. На содержание университетского дома, дрова, свечи, бумагу, книги, инструменты и т. д. Шувалов считал достаточным отпуск в год 460 (!) рублей[316]. Даже Сенат увидел всю несуразность шуваловского «штата» и постановил увеличить сумму на содержание университета до 15 тысяч. Кроме того, он решил «на первый случай для покупки книг и прочего сверх годовой определенной суммы дать единожды еще до 5 тыс. рублей»[317]. И эта сумма была, конечно, совершенно недостаточной. «Штат», составленный из расчета 15 тыс. руб., не очень сильно отличался от первоначального. Смета на университет увеличилась немногим более тысячи рублей, да и то из них 580 рублей отпускалось на оплату секретарей при кураторах. Бюджет гимназии, хотя и увеличился в три раза, был совершенно недостаточным. В нем оставалось всего 6 учителей и только 50 гимназистов, а студентам-учителям предполагалась прибавка от 30 до 60 рублей. На все же хозяйственные, учебные и прочие расходы университета и гимназии отпускалось всего 2700 рублей[318]. По другому варианту «штата» их оставалось и того меньше — 1700 рублей[319].
В смете совершенно не предусматривалось специальных сумм ни на пополнение библиотеки, ни на приобретение необходимых приборов и инструментов, ни на содержание ботанического сада, химической лаборатории, физического и минералогического кабинетов, обсерватории, типографии и т. д. Мы уже не говорим о том, что сумма, отпускавшаяся на жалование профессорам, студентам и гимназистам, была совершенно недостаточна для обеспечения сколько-нибудь нормальной научной и учебной работы университета. Тем самым Московский университет с первых дней своего существования оказывался в необычайно тяжелом материальном положении, которое ставило его в полную зависимость от подачек всякого рода «меценатов». Уже в первый год работы университета расходы на жалование учителям, содержание гимназистов и т. п. возросли в несколько раз против сметы. Не помогли ни пожертвованные Демидовым 13 тыс. руб., ни самоотверженная деятельность директора университета Алексея Аргамакова, заложившего свои имения и окончательно запутавшегося в долгах для того, чтобы помочь университету. Частично сохранившиеся бумаги университета за 1757 год показывают, что университет не только не мог производить какие-либо капитальные расходы, но и даже выплатить жалование профессорам и учащимся, переживавшим страшную нужду[320]. С 1758 года бюджет был увеличен. 29 декабря 1757 года было определено отпускать Московскому университету дополнительно по 20 тыс. рублей[321]. Это на несколько лет ослабило остроту финансового положения университета, но уже через 5–6 лет с увеличением объема его работы и падением стоимости денег положение стало снова очень тяжелым, дойдя к концу 60-х годов снова до катастрофического состояния. В Сенат и Екатерине подаются доношения, проекты «штатов» и т. д., но Екатерина II, несмотря на неоднократные представления, так и не пересмотрела «штат» университета и ограничивалась тем, что изредка «жаловала» ему по несколько тысяч рублей[322].
В этом не было ничего нового по сравнению с Шуваловым, который в 1757 году заявлял, что «штатной суммы» в 15 тыс. рублей университету вполне достаточно[323]. Более того, в проекте университета, представленном в Сенат и написанном писарской рукой, § 45 вписан самим Шуваловым. Очевидно, имея ввиду типографию при университете, хлопоты об открытии которой начались почти одновременно с открытием университета, Шувалов писал: «Со временем как Университет размножится, то не сомневаюсь, что Правительствующий Сенат соблаговолит установить другие полезные учреждения, от которых доходы казну е. в. заменить могут»[324]. Ему казалось, что на университет отпускается «слишком много» денег, со временем их можно будет заменить доходами от университетской типографии.
Вторая часть внесенного Шуваловым параграфа носит несколько иной характер. Она говорит о том, что в университете «за нужное почитается» изучение греческого и восточных языков. Это дополнение внесено Шуваловым, вероятно, по настоянию Ломоносова, указывавшего на огромное значение изучения Востока. «В европейских государствах, которые ради отдаления от Азии меньшее сообщение с ориентальными народами имеют, нежели Россия по соседству, всегда бывают при университетах профессоры ориентальных языков. В академическом стате о том не упоминается… хотя по соседству не токмо профессору, но и целой ориентальной академии быть полезно»[325], — писал он как раз в то время, когда шла подготовка к открытию университета. Но, внося в проект требование Ломоносова, Шувалов придал ему отнюдь не ломоносовскую формулировку. Изучение их предполагалось лишь со временем, «когда будут довольны университетские доходы и сысканы достойные к тому учители»[326]. Это было как раз то, против чего протестовал Ломоносов в академии, регламент и «штат» которой был составлен Тепловым и Шумахером с учетом наличных сил сегодняшнего дня и против чего предостерегал Ломоносов в письме по поводу проекта университета.
Черты, отмеченные в проекте Московского университета, нашли свое выражение и в проекте Академии Художеств, выросшей на базе специального художественного класса Московского университета, созданного вскоре после его основания. В 1758 году художественный класс был преобразован в Академию Художеств и переведен в Петербург. В представлении об ее учреждении указывалось, что в то время, как «науки в Москве приняли свое начало и там ожидается желанная польза от их успехов», с развитием художеств обстоит значительно хуже. Как на причину этого указывалось на то, что большинство иностранцев «за некоторые посредственные знания получая великие деньги, обогатясь возвращаются не оставя по сие время ни одного русского ни в каком художестве, который бы что (нибудь) умел делать». Наилучшим выходом из создавшегося положения являлось, по мнению «Представления», учреждение специальной Академии Художеств, для чего «можно некоторое число взять способных из университета учеников, которые уже и определены учиться языкам и наукам принадлежащим художествам»[327].
Представление Шувалова показывает ряд черт, знакомых нам по его «доношению» относительно Московского университета. Во-первых, он заявлял, что на ее содержание вполне хватит 6 тыс. рублей в год. Между тем, уже в первый год понадобилось 10 тыс., а через два года нехватило и 20 тысяч[328]. Это все то же соединение его поразительного легкомыслия с экономией за счет расходов на культуру и науку, которые так дорого обошлись университету.
В представлении Шувалова мы встречаемся еще с одной знакомой чертой: его ориентацией на преподавателей-иностранцев. Об этом совершенно недвусмысленно говорил Шувалов, утверждая, что Академия Художеств должна быть основана в Петербурге, так как иностранные «лучшие мастера не хотят в Москву ехать»[329]. Привлекая иностранцев, не оставивших сколько-нибудь заметного следа в истории русского искусства, Шувалов, а впоследствии Бецкий, совершенно недостаточно привлекали и использовали лучших представителей русского национального искусства: Аргунова, Антропова, Рокотова, Шубина, Баженова и др.
Но у Академии Художеств с самого момента ее рождения была черта, сближавшая ее с университетом: демократический состав учащихся. Дети солдат, крестьян, матросов, ремесленников составляли основную массу обучавшихся в академии. В числе ее воспитанников и преподавателей в XVIII веке были крепостные: Козлов, Соколов, Шибанов; дети солдат: Щедрин, Иванов, Матвеев, Мартынов, Антропов; дети ремесленников: Козловский, Щукин, сын сторожа Алексеев, сын скотника Гордеев, сын черносошного крестьянина Федот Шубин и т. д. Демократический состав учащихся и части преподавателей был одной из причин, способствовавших сохранению и укреплению тенденций народного искусства в живописи, скульптуре и архитектуре.
Академия Художеств и Московский университет продолжали быть очень тесно связаны вплоть до назначения президентом академии в 1763 году Бецкого. В протоколе университетской конференции от 22 апреля 1760 года значится: «Еще троих отправили в Академию Художеств тех, кто является в искусстве наиболее способными»[330]. Еще в конце 1761 г. в списке архитекторов, поданном в Сенат, значится: «при Московском университете и того университете в Петербурге при Академии Художеств — 1) архитектор Кокоринов Алексей… 2) помощник Баженов Василий… 3) ученик Федор Яковлев…»[331].
Архив Академии Художеств показывает, что и после ее формального отделения целый ряд вопросов, относящихся к Московскому университету, решался в Академии Художеств, и наоборот. Тесно они были связаны и в финансовом отношении[332].
В число почетных членов Академии Художеств был избран и Ломоносов. Правда, в первую очередь Шувалов провел избрание почетными членами представителей знати, не имевших никакого отношения к искусству. В наброске речи на открытии Академии Художеств Ломоносов высказывал свои заветные мысли о русской национальной культуре и задачах русских художников. Он отмечал, что деятельность многих иностранных художников, работающих в России, не способствует развитию русского искусства. «Не изображаю здесь препятствий происходивших от зависти учивших и от опасения, чтобы искусство их в России не размножилось, не унизилась бы их плата и приобретения бы их не умалились», — писал он.
Отмечая, что в академии имеются только русские ученики, Ломоносов особенно подчеркивал их демократический состав. Он показывал им задачи, которые стояли перед русскими архитекторами, скульпторами и художниками. Предостерегая их от слепого копирования образцов западноевропейского искусства, от увлечения мифологическими сюжетами, которое довело «едва уже не до отвращения», Ломоносов призывал их «оживить металл и камень», и «показать древнюю славу праотцев наших», и создать образы «героев и героинь Российских в благодарность заслуг их к отечеству». Он высказывал твердую уверенность, что «сыны Российские» смогут «представить пред очами просвещенной Европы проницательное остроумие, твердое рассуждение, и ко всем искусствам особливую способность нашего народа»[333].
Подведем итоги рассмотрению проекта Московского университета и других документов, непосредственно примыкающих к нему («Инструкции директору», «Доношения», «Регламента гимназии»).
Мысли и предложения Ломоносова легли в основу проекта университета. Именно они позволили университету успешно выполнить стоявшие перед ним задачи. Предложения Ломоносова и составленный им проект исходили из национальных интересов русского народа и были направлены на превращение Московского университета в центр передовой русской национальной культуры и науки. Проект Ломоносова опирался на прогрессивные явления, возникавшие в социально-экономической жизни страны. Выражая интересы народа, который вел борьбу против крепостничества, Ломоносов придал проекту университета демократический антифеодальный характер. Поэтому мы имеем все основания утверждать, что Московский университет создан не только по инициативе, но и по плану Ломоносова.
Но анализ проекта и других документов показывает, что Шуваловым в них было внесено значительное число серьезных изменений. Из них выпал ряд важных требований и предложений Ломоносова и, наоборот, появились пункты, прямо противоположные его требованиям. Эти изменения, внесенные в ломоносовский проект с его прогрессивным и демократическим содержанием, выражали своекорыстные узкоклассовые интересы помещиков-крепостников. Являясь ярким выражением реакционной направленности политики правительства крепостников в отношении культуры и просвещения, эти изменения крайне тормозили работу первого русского университета и развитие национальной культуры и науки.
Совершенно очевидно, что требования и предложения Ломоносова, а также требования и изменения Шувалова не были выражением их личных взглядов и устремлений. Оба они являлись выразителями двух направлений, двух тенденций в русской культуре: прогрессивного, демократического, антифеодального — Ломоносов, и реакционного, монархического, помещичьего — Шувалов.
Глава четвертая. ПОДГОТОВКА К ОТКРЫТИЮ МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
Главное мое основание… весьма помнить должно, чтобы план Университета служил во все будущие роды… Советую не торопиться, чтобы после не переделывать.
В июле 1754 года Шувалов представил в Сенат «доношение», проект и «штат» Московского университета. Сенат в тот же день рассмотрел их и, найдя предложение об основании университета в Москве «весьма полезным и государственным делом», одобрил их. Вопрос об открытии университета в Москве был фактически решен уже 19 июля 1754 года[334]. Он не был открыт сразу же только потому, что этому должна была предшествовать большая подготовительная работа: подбор учителей и профессуры, набор студентов и гимназистов, подготовка оборудования и в первую очередь здания. Все это и определило сроки открытия университета. Здание было найдено быстро. Уже 8 августа 1754 года П. И. Шувалов передал Сенату именной указ: «Е. и. в. всемилостевейшая государыня указать соизволила для учреждающегося вновь в Москве университета дом состоявшей в Курятных ворот в коем прежде была аптека починкою исправить и в состояние привести»[335]. Этот указ и все последующие действия, относящиеся к августу — декабрю 1754 года, говорят об учреждении Московского университета, как о деле окончательно решенном.
Указ отводил для университета большое и старое здание, находившееся в центре Москвы, на Красной площади у Воскресенских (Курятных) ворот (на этом месте сейчас находится Исторический музей). Но для того чтобы разместить в нем университет, необходимо было сначала привести его в порядок, переселить находившиеся там три правительственные учреждения. Контроль за ходом подготовки здания осуществлял лично генерал-прокурор Сената Н. Ю. Трубецкой. «Велеть находящиеся в означенном состоящем в Москве у Курятных ворот доме Ревизион-коллегию, Главный комиссариат и Провиантскую контору из того дома вывести. Имеющиеся в том аптекарском доме ветхости осмотреть и что где исправить надлежит учиня опись, план и смету прислать в Сенат немедленно»[336], — гласил его ордер Московской сенатской конторе.
18 августа Московская сенатская контора объявила этот указ руководителям учреждений и приказала известному русскому архитектору Дмитрию Ухтомскому составить план дома и смету на производство ремонта. 24 августа руководителям учреждений, находившихся в «аптекарском доме», было указано, куда они должны переселиться[337]. Одновременно с этим Ухтомский получил ордер Трубецкого, из которого было ясно, что правительство ставило своей целью
Составленная Ухтомским «опись ветхостей» показывала, что ремонт предстоит значительный. В доме нужно было перестлать полы и лестницы, переложить печи, сделать новые оконные рамы, заменить стропила, перекрыть крышу, покрасить здание снаружи и внутри, отремонтировать и восстановить орнаменты и колонны вокруг купола здания и выполнить целый ряд других работ.
Получив рапорт Ухтомского, Московская сенатская контора приказала требуемые им 1000 рублей отпустить, а «оказавшиеся по осмотру ветхости… исправлять неослабно»[339]. 9 сентября последовало еще одно решение Сената: «на исправление вышеобъявленных покоев, деньги, сколько необходимо надлежит по требованию архитектора князя Ухтомского, дать из Московской конторы немедленно, чтобы в исправлении того и малой остановки последовать не могло»[340]. В середине сентября Ухтомский доложил Трубецкому и Московской сенатской конторе, что он не может приступить к работе, так как занимающие дом учреждения все еще не выехали. Московской сенатской конторе пришлось много возиться с их переселением. То оказывалось тесным здание, куда их предполагалось переводить, то там требовался ремонт. Особенно много хлопот доставило переселение главного комиссариата, в помещениях которого хранилось около 3-х миллионов рублей медной монетой. Несмотря на принятые меры и строгие указы, главный комиссариат закончил переселение лишь 15 ноября[341].
В ходе ремонтных работ выяснилось, что примыкавшее к аптекарскому дому «здание австерии» (харчевни) находится в таком состоянии, что его отремонтировать невозможно. 29 сентября Ухтомский доносил, что после того, как «австерия» была очищена от накопившегося в ней огромного количества мусора и нечистот, обнаружилось, что стены сгнили, своды подвалов покрыты расселинами и отремонтировать здание совершенно невозможно. Он предложил разобрать здание «австерии» и «построить до Никольского мосту зал с внешними и внутренними украшениями». Сенат согласился с предложением Ухтомского и к 1 ноября «австерия» была разобрана. Предлагаемая же постройка зала так и не состоялась, хотя Ухтомским были составлены планы и смета этой постройки[342].
Задержка с развертыванием ремонта и наступление зимы, когда строительные и ремонтные работы значительно осложнялись, вызывали серьезное беспокойство за сроки их окончания. Ордером Трубецкого от 24 ноября 1754 года «наикрепчайше подтверждено, чтоб в показанном бывшем аптекарском доме строение происходило с поспешностью и неотменно в такое состояние привести чтоб
К началу декабря основные работы в верхнем этаже были закончены и началась просушка помещения. К концу января дом был в основном готов[344].
Спешка с окончанием ремонтных работ в зимних условиях привела к тому, что осталось много недоделок, о которых в июне 1755 года доносил Московской сенатской конторе директор Московского университета А. М. Аргамаков[345]. Но дело не ограничивалось недоделками. Несравненно важнее было другое: дом был крайне тесен. С ним произошло то же, что и со штатами университета. Если в штате предполагалось всего 6 учителей гимназии, то через год их было уже около 30 человек. Если Шувалову казалось, что помещения на Красной площади хватит с избытком для университета, гимназии и всех подсобных учреждений, то в действительности оказалось, что разместить в нем университет и насчитывавшую несколько сот учащихся гимназию невозможно. Почти сразу же после открытия университета возник вопрос об обмене дома университета на принадлежавший Медицинской коллегии дом на Моховой. Так как дом Медицинской коллегии был не намного больше, а переоборудование требовалось большое, то обмен не состоялся, хотя вопрос о нем поднимался не раз[346]. Для университета был срочно необходим еще один дом. Через полгода после открытия университета Сенат слушал следующее донесение: «Всегдашнее учеников в гимназии Московского Университета приращение, требует надлежащего к тому пространного дому, а пожалованный для университета близь Никольских ворот дом, как местом, так и построенными покоями тесен… и для нынешних оказавшихся из обоих гимназиев достойных к слушанию профессорских лекций… так же для аудиторий, канцелярии, библиотеки и типографии, которой при университете быть непременно должно, доволен быть не может»[347]. Университет просил о покупке дома кн. Репнина на углу Моховой и Никитской улиц за 14 600 рублей.
Однако и покупка репнинского дома не разрешила полностью вопрос о помещении. Поэтому в делах университета неоднократно встречаются распоряжения о постройке каменных и деревянных флигелей и т. п. построек во дворе репнинского дома[348]. Но построить что-либо капитальное университет не мог — у него не было средств ни на строительство, ни на капитальный ремонт. Их не хватало даже на повседневные нужды. Это привело к тому, что здание университета у Воскресенских ворот находилось под угрозой полного разрушения.
Архитекторы, осматривавшие в 1775 г. по поручению Сената дом университета, отметили, что все своды и стены дома в расселинах, полы, потолки и лестницы пришли в негодность, стена, обращенная к Кремлю, угрожает скорым падением. Они утверждали, что если летом 1776 года не начать капитального ремонта дома университета, то он неминуемо развалится.
В своем донесении Сенату Московский университет указывал, что его второй дом, находившийся на Моховой, где жили студенты и гимназисты и были расположены классы и аудитории, все это лишь «крайнем утеснением едва помещать может», и просил о немедленном отпуске 7 тысяч рублей на ремонт дома. Стремясь ускорить получение денег, Московский университет выставлял на первый план то обстоятельство, что в здании университета на Красной площади находятся типография, библиотека, анатомический театр, минералогический и физический кабинеты, химическая лаборатория и книжная лавка, имеющие казенного имущества более чем на полтораста тысяч рублей, и поэтому обвал дома может принести значительный ущерб казне, не говоря уже о том, что в результате обвала могут погибнуть профессора и студенты, находящиеся на «анатомических и физических лекциях»[349]. Провалившиеся 13 марта 1775 г. во время занятий полы в двух классах убедительно показывают, что это не было преувеличением.
Одновременно с этим в апреле 1775 года была составлена и направлена генерал-прокурору Сената записка «О недостатках и нуждах Московского Университета»[350]. В записке ставился вопрос о необходимости принять меры, которые обеспечили бы сколько-нибудь нормальные условия для работы университета. В ней указывалось, что 35 тысяч рублей, отпускаемых с 1757 года, совершенно недостаточно. На эту сумму университет должен был содержать на полном пансионе 30 студентов и 100 гимназистов, платить жалование 12 профессорам, 28 учителям и многочисленному обслуживающему персоналу, покупать книги, инструменты, приборы, реактивы, посуду и прочее, необходимое для занятий, покупать дрова, свечи, осуществлять текущий ремонт, выделять три с половиной тысячи на содержание Казанской гимназии и т. д… «На все сии вышепоименованные расходы показанною 35 тысячной суммою университет при самой строгой бережливости едва справляться мог». В записке говорилось, что для удовлетворения только первоочередных нужд университета необходимо увеличить его бюджет минимум на 10 тысяч рублей.
Так как дом на Моховой был очень тесен, а дом у Воскресенских ворот «крайне ветх и становится опасен», то ставился вопрос о необходимости «отвести для университета другое способное место, на котором бы расположить и совсем вновь построить для оного дом», или, в крайнем случае, вдобавок и к существующим построить новый каменный дом на Моховой.
Наилучшим для себя выходом Московский университет считал перевод на Воробьевы горы, где должно быть построено новое большое здание, в котором могли бы разместиться не только все учебные и научные учреждения университета, но и квартиры для профессоров, студентов и гимназистов. «А если бы е. и. в. всемилостивейше благоволила повелеть для университета построить дом вне города Москвы, однако по близости оного, например, на Воробьевых горах, близь села Голенищева… то от сего произошли бы отменные выгоды, как для Университета самого, так и для всех к оному принадлежащих»[351].
Составители проекта указывали, что это создаст прочную базу для учебной и научной работы Московского университета. Университет получит возможность создать ботанический сад, «который для студентов, обучающихся врачебной науке необходимо нужен». «На свободном месте удобно будет можно построить астрономическую обсерваторию, которая разными образами полезна быть может… Не меньше так же полезно будет и для учащихся математики, коим открытые места подадут способ производить в геодезии и инженерном искусстве практические действия»[352]. Гораздо благоприятнее будут условия для устройства анатомического театра и лазарета. Наконец, значительно улучшатся условия для создания ряда подсобных учреждений, обслуживающих университет: бумажной фабрики, бани и т. п.
Составители записки указывали, что перевод университета на Воробьевы горы одновременно с этим значительно улучшит материальное положение профессоров университета и облегчит их работу, так как в условиях отсутствия городского транспорта проезд в университет отнимал массу времени и поглощал значительную часть их жалования. «Сим способом могли бы профессора и учители гимназии своим жалованием быть довольны потому, что они сим учреждением освобождены бы были от многих излишних расходов. Не надобно будет им ни квартир нанимать, ни экипажей содержать, без чего сейчас им никак обойтиться невозможно и на что они более половины своего жалования издерживают», — писали они. В лучшую сторону изменится и положение студентов и гимназистов, которые «в свободное от учения время будут иметь место для прогуливания и забав на чистом воздухе ко увеселению и ободрению своему, что и здоровью их не мало способствует, но сего однако теснота места в городе отнюдь не позволяет»[353].
Рассмотрев все преимущества, которые дает университету его перевод на Воробьевы горы, составители записки заявляли, что в случае согласия на их предложение, они немедленно представят планы, сметы и прочую документацию. Но реакция правительства была прямо противоположной тому, что ожидал университет. В ответ на это предложение Сенат занялся исследованием того, не слишком ли «много» отпускается средств на университет и нельзя ли сократить число профессоров и преподавателей[354]. Лишь через год, после долгой переписки и справок, Екатерина II, наконец, подписала указ об отпуске 7 тысяч рублей на неотложный ремонт дома. Вопрос же о строительстве нового здания на Воробьевых горах безнадежно утонул в пучинах канцелярской бюрократической переписки[355]. Лишь через 6 лет, в 1782 году, Екатерина прибавила на содержание университета 6 тысяч рублей. Десяти тысяч показалось ей слишком много для единственного университета в России. Так потерпела полную неудачу попытка поставить вопрос о переводе Московского университета на Воробьевы горы.
Планы профессоров Московского университета оказались несбыточной мечтой в условиях самодержавно-крепостнической России. Они смогли превратиться в действительность только в нашу советскую эпоху. Сооружение новых зданий университета на Ленинских горах намного превосходит самые смелые мечты передовых людей XVIII века.
Несмотря на все старания, здание в 1754 г. готово не было, и открыть университет в этом году не удалось. А что к этому стремились, доказывают не только уже приводившиеся «ордера» генерал-прокурора Сената Трубецкого, но и специально выбитая к открытию университета медаль с изображением Елизаветы и датой «1754» и проекты медалей, которые составлял в 1754 г. Штелин[356]. Об этом же говорит и следующее обстоятельство: на докладе Сената об учреждении университета, представленном Елизавете, имеется пометка «Возвращен 2 декабря». То место, где обычно помещалась резолюция, вырезано и заклеено чистой бумагой. Вполне вероятно, что доклад был в ноябре 1754 года утвержден. Затем же, когда выяснилось, что здание все еще не готово, резолюция Елизаветы была вырезана и доклад возвращен в Сенат для переписки[357]. Лишь когда здание было в основном готово, Елизавета подписала 12 января 1755 года доклад Сената и назначила кураторами университета И. Шувалова и Л. Блюментроста и директором А. М. Аргамакова[358].
О Шувалове уже было сказано достаточно. Что же касается Блюментроста, то по традиции, идущей от работ Пекарского и Шевырева, его деятельности в качестве президента Академии Наук и куратора Московского университета дается положительная оценка. Однако факты показывают обратное: назначенный президентом академии Блюментрост привлек в ее состав своих приятелей, не отличавшихся никакими научными достоинствами. В 1727 г. Блюментрост целиком отдался придворным интригам, а всю власть в академии передал Шумахеру и энергично встал на его защиту, когда Бернулли и Делиль требовали устранения этого проходимца. Покидая академию, он присвоил себе 5 тыс. рублей из ее средств. В 30-х годах он проявил себя как один из наиболее усердных клевретов Бирона. Его деятельность в Московском университете продолжалась всего 2–3 месяца, так как еще до открытия университета, в марте 1755 года он умер[359]. В каком направлении действовал Блюментрост в эти несколько месяцев показывает краткая, но ясная запись Ломоносова.
«Блюментрост был с Шумахером одного духа, что ясно доказать можно его поступками при первом основании Академии, и Ломоносов, будучи участником при учреждении Московского Университета, довольно (приметил) в нем нелюбия к Российским ученым, когда Блюментрост (был. —
На первом директоре университета А. М. Аргамакове следует остановиться подробнее. А. М. Аргамаков и его деятельность в Московском университете получили в литературе совершенно неправильную оценку. Его изображали растратчиком, обвиняли в развале университета и т. д. Эта нелепая версия была впервые опровергнута только Н. А. Пенчко в ее работе «Основание Московского университета»[361].
Прекрасно образованный А. М. Аргамаков был по своим общественно-политическим и научным взглядам одним из прогрессивных людей середины XVIII века. О прогрессивности научных взглядов и его патриотизме говорит представленное им в Сенат «генеральное мнение» о превращении Московской Оружейной палаты в музей национальной славы, открытый для широкого доступа публики[362]. Предложения Аргамакова относительно каталога, экспозиций и пр. значительно опережали состояние музейного дела не только в России, но и в Западной Европе. Только с открытием Исторического музея и Музея изобразительных искусств в Москве были созданы музеи такого типа, как предлагал А. М. Аргамаков.
О прогрессивности его общественных взглядов говорит и то, что при основании университета 7 человек крепостных с женами и детьми были им отданы «в университетскую службу и дано на них от оного Аргамакова отпускное письмо, в котором написано, что… ему Аргамакову до оных его людей дела нет и детям и наследникам его не вступаться»[363]. Часть из отпущенных Аргамаковым крепостных продолжала и после его смерти служить при университете, часть (Алексей и Тимофей Грязевы) получила от университета паспорта и жила в других городах. Сын одного из бывших крепостных Николай Грязев успешно учился в гимназии Московского университета. Кроме того, в числе студентов был Гаврила Журавлев «бывшего директора Аргамакова крепостной человек, определен по данному ему вечно на волю отпускному письму»[364].
Аргамаков отпустил на волю своих крепостных как раз в период расцвета крепостного гнета, в период, когда один за другим издавались указы, отдававшие крепостных в неограниченную власть помещиков. Аргамаков же не только отпускал на волю своих крепостных, но и помогал им получить образование.
В царствование Екатерины II крепостники устроили отвратительную расправу над бывшими крепостными Аргамакова. Через 8 лет после их отпуска на волю, в августе 1764 года, Адодуров, Херасков и Тейлс, управлявшие в это время университетом, направили в Сенат специальное «доношение». Они доказывали, что поскольку крепостные, отпущенные Аргамаковым, находятся при университете «не для наук», их отпуск на волю был незаконен «и им при университете быть не надлежит». Они предлагали ликвидировать выданную им вольную, «отобрать паспорта и вернуть в крепостные»[365]. Сенат немедленно санкционировал это гнусное предложение, и через неделю Херасков рапортовал Сенату: «Означенные, числящиеся при университете помянутого Аргамакова люди (кроме одного малолетнего обучающегося наукам Николая Грязева) и данная на них подлинная отпускная оного Аргамакова законным наследникам отданы с распискою»[366].
Руководя университетом в 1755–1757 гг., А. М. Аргамаков поддерживал в нем демократическое передовое направление. Недаром ученик Ломоносова Николай Поповский, стремясь отметить его заслуги перед Родиной, выступил перед студентами, гимназистами и профессорами со специальной речью, посвященной его памяти. Такая «вольность» показалась недопустимой начальству. Речь была срочно затребована Шуваловым, и разрешение на ее печатание не было им дано[367].
В период, предшествующий открытию университета, велась деятельная подготовка к созданию научной базы для его работы[368]. Мы уже отмечали, что Сенат, утверждая смету Московского университета, ассигновал 5 тысяч рублей «для покупки книг и прочего». 16 марта 1755 года Академия Наук слушала просьбу Аргамакова помочь в составлении списка книг, которые необходимо приобрести для библиотеки Московского университета, и указать, где они могут быть приобретены. Академики решили, что каждый из них составит список книг по определенному разделу[369]. Через неделю были заслушаны предложения академиков, составлен общий список и передан Московскому университету. Это было реальной помощью академии создаваемому университету, но вместе с тем необходимо учитывать, что большинство академиков, участвовавших в этой работе, не принадлежало к числу передовых ученых, что не могло не отразиться на составе университетской библиотеки. Как бы то ни было, но к началу 1756 года, т. е. всего через полгода после открытия университета, библиотека уже была приобретена. Весной 1756 года она спешно приводилась в порядок, составлялся ее каталог и т. д.[370]. В отличие от академии, где, по выражению Ломоносова, библиотека служила больше для декорации[371], Московский университет уже через год после своего открытия сделал ее публичной. Он специальным объявлением известил всех «любителей наук»: «Московского Университета библиотека, состоящая из знатного числа книг на всех почти Европейских языках, в удовольствие любителей наук и охотников до чтения книг, отворена была сего июля 3 числа, и впредь имеет быть отворена каждую среду и субботу с 2 до 5 часов»[372]. Превращение библиотеки университета с первых дней ее существования в публичную являлось одной из форм пропаганды научных знаний и демократизации просвещения.
Одновременно с комплектованием библиотеки шла закупка инструментов и приборов для физического кабинета университета, на что была ассигнована тысяча рублей. Консультантом и по этому вопросу выступила также Академия Наук, к которой обратился Аргамаков с просьбой помочь в приобретении «механического оборудования для показывания и изъяснения явлений природы экспериментами»[373]. Академия решила, что лучше всего заказать приборы через лейпцигского профессора Мушенброка. Очевидно, отсутствие Ломоносова на заседании академии, которому в это время из-за интриг Теплова было запрещено там присутствовать, сказалось на том, что для изготовления приборов не были привлечены первоклассные мастера, имевшиеся в мастерских самой академии.
Физический кабинет был оборудован, и через год университет располагал всем необходимым для преподавания экспериментальной физики. Не было только лектора. С профессорами физики университету не повезло. В качестве первого физика, конечно, без участия Ломоносова, Шуваловым был приглашен некий аббат Франкози. Так как он не имел никакой ученой степени, то по ходатайству Шувалова он был проэкзаменован на квартире у Миллера. Даже весьма благожелательные к нему экзаминаторы, отметив, что Франкози знает латинский язык и лишь элементы математики и физики, пришли к выводу, что Франкози может преподавать физику только в том случае, «если будет тщательно готовиться к лекциям»[374]. Лекции Франкози не имели никакого научного значения, и он быстро исчез из университета, хотя Шувалов и давал указание об увеличении ему числа часов и проявлении к нему всяческого внимания[375].
Настоящее преподавание физики в университете началось только с тех пор, как оно было поручено Д. В. Савичу, преподававшему экспериментальную физику и оптику в 1758–1761 годах[376].
Физический кабинет полностью обеспечивал преподавание оптики, о чем говорят документы, связанные с ремонтом инструментов и приборов университета. Он обладал таким количеством приборов, что университет имел специального механика, на обязанности которого лежал ремонт, хранение и изготовление новых приборов. Этот механик получал почти такое же жалование, как и профессора, и имел учеников, выделенных ему университетом, что говорит о размерах кабинета и о значении, которое ему придавалось[377].
Очевидно, уже в этот период велась подготовка к созданию химической лаборатории, минералогического кабинета и типографии.
К началу 60-х годов Московский университет располагал большой и хорошо подобранной библиотекой, большим, снабженным всеми необходимыми инструментами физическим кабинетом. В университет поступили купленные им и подаренные ему богатые минералогические коллекции. К 1760 году уже действовала химическая лаборатория. 30 марта 1758 года Шувалов приказывал: «лабораторию строить каменную и чтоб для первого случая не весьма велика была»[378].
По всей вероятности, она помещалась не в специально построенном помещении, а в первом здании университета на Красной площади. Во всяком случае, когда в 1760 г. был назначен куратором Ф. Веселовский, то, как сообщали «Московские ведомости», при осмотре университета он посетил и химическую лабораторию[379]. Все эти кабинеты, лаборатории, так же как и анатомический театр и библиотека, помещались в доме университета на Красной площади.
Таким образом, уже в первые годы своего существования Московский университет располагал вполне достаточной базой для экспериментальной работы профессоров и опытной работы студентов. Это было крупным достижением молодого университета, который получал возможность развивать принципы передовой русской науки, провозглашенные Ломоносовым, требовавшим соединения лекционного преподавания с опытом, экспериментом, наблюдением. Значение организации кабинетов и лабораторий в Московском университете становится особенно ясно, если вспомнить, сколько препятствий незадолго до этого пришлось преодолеть Ломоносову при создании в Академии Наук первой в стране научной химической лаборатории. Но и в этом вопросе победа передовой науки была далеко не полной. Имевшаяся в университете база для научной и учебной работы использовалась крайне недостаточно.
Этому мешало два обстоятельства: 1) преступное отношение царского правительства к субсидированию научной и учебной работы университета, 2) безответственное отношение к своим обязанностям реакционной профессуры, в ведении которой находились кабинеты и лаборатории.
Царское правительство, выделив однажды средства на покупку библиотеки, приборов и инструментов, не отпускало более средств на их содержание и пополнение. Денег, положенных университету по штату, с трудом хватало лишь на выплату жалования. На лаборатории и кабинеты ничего не оставалось. Ненормальность такого положения остро ощущалась учеными. В проекте штата, составленном университетом в 60-х годах, предусматривалось ассигнование специальных средств на жалование обслуживающему персоналу этих учреждений, пополнение и т. д.
Подобные суммы предусматривал и проект, представленный Адодуровым. Сенат, рассматривавший проект, в основном согласился с проектом профессоров.
В таблице, приведенной на стр. 157, наглядно показана сумма (в рублях), которая была запроектирована на содержание этих учреждений.
| По проекту профессоров | По проекту Адодурова | По проекту Сената | |
|---|---|---|---|
| 1. Кабинет натуральной истории | 1000 | 1000 | |
| 2. Физический кабинет | 1000 | 1000 | |
| 3. Астрономическая обсерватория | 1000 | ||
| 4. Химическая лаборатория | 1000 | 1000 | |
| 5. Анатомический театр | 1000 | 1000 | |
| 6. Ботанический сад | 1100 | ||
| 7. Библиотека | 3000 | 2000 | 2500 |
| Всего | 9100 | 6429 | 8198[380] |
Таким образом, на содержание кабинетов, лабораторий и т. п. проектировалось от 6 с половиной тысяч (по плану Адодурова) до 9 тыс. рублей ежегодно. Примерно половина средств по каждому из учреждений предусматривалась на жалование и половина на пополнение необходимым оборудованием (исключение представляла библиотека, где на пополнение предусматривались 5/6 всех ассигнований).
Примерно к этому же времени относится составленная университетом и представленная в Сенат «Ведомость… какие теперь непременные расходы есть и быть должны при Московском Университете»[381]. «Ведомость» любопытна тем, что она показывает состояние ассигнований и обосновывает необходимость их увеличения. На основании этой «Ведомости» видно, что на содержание перечисленных выше 7 научных учреждений средств фактически не отпускалось. Так, в графе «имеется» значилось лишь:
1. Машинисту физического кабинета — 410 р.
2. Лаборанту химической лаборатории — 210 р.
3. Просектору при анатомическом театре — 250 р.
4. На выписывание иностранных книг в библиотеку — 310 р.
5. На чернила, бумагу, мел, физические инструменты, материалы для лабораторий, рапиры, краски и т. д. — 391 р.
Всего: на жалование 870 р. и на все остальное около 700 р., причем в эту сумму входили расходы на бумагу, мел, чернила и т. д.[382]. В записке указывалось, что «понеже при университете библиотека хотя и учреждена, но как оная без присовокупления вновь до разных наук надлежит книг довольной быть не может», то необходимо отпускать на ее пополнение 900 р. в год (включая 400 р. на приобретение древностей) и 228 р. на жалование. «Для обучения натуральной истории надлежит быть кабинету натуральных вещей». На кабинет соответственно предназначалось 400 и 143 рубля. По физическому кабинету 300 и 428 рублей. «Необходима астрономическая обсерватория, как для показания учащихся сей науки, так и для учинения небесных и воздушных наблюдений». На нее предусматривалось соответственно 500 и 318 рублей. Необходимо иметь химическую лабораторию «для обучения потребной медикам, рудокопам, монетным мастерам и прочим химической науки». На химическую лабораторию предполагалось 400 и 370 р., на анатомический театр — 300 и 390 рублей. На ботанический сад, который «должен быть при университете непременно», 400 и 480 руб.[383].
Таким образом, ведомость предусматривала, что в числе тех расходов, которые «быть должны при Московском Университете», на содержание кабинетов и лабораторий необходимо средств: 1) на жалование — 2356 р. против отпускающихся 870 р., 2) на пополнение и содержание — 3200 против отпускающихся 700 р.
Разница между необходимым и отпускаемым получается огромная. Она еще более увеличится, когда мы увидим, что получали кабинеты и лаборатории на самом деле. Так, за 1776 г. (когда деньги уже значительно упали в цене) на все кабинеты и лаборатории (не считая жалования) было израсходовано:
1) отпущено «профессору Зыбелину по требованию его для химических опытов для лаборатории на покупку разных материалов» — 20 р.; 2) уплачено книгопродавцу Веверу за физические инструменты и книги — 500 р.; 3) уплачено за математические инструменты — 24 р.
Всего за год было израсходовано 544 рубля[384].
И это был еще один из «щедрых» годов. Обычно тратилось еще меньше: рублей 200–300. Весьма показательны следующие факты: в 1765 году университетская конференция сделала канцелярии университета представление о необходимости приобрести для занятий по анатомии медицинских инструментов на 100 рублей и на 160 рублей инструментов, приборов и литературы для занятий по химии. Канцелярия категорически отказалась выполнить это требование, ссылаясь на то, что нет приказа куратора, а по штатам таких расходов не положено[385].
В 1769 году в Московский университет обратился выдающийся русский хирург, ученик С. Крашенинникова, К. Щепин. Крашенинников предназначал Щепина себе в преемники, но заправилы выжили Щепина из академии. Благодарный своему учителю Щепин после смерти Крашенинникова воспитывал одного из его сыновей[386]. Щепин предлагал университету купить у него гербарий растений России и Западной Европы, насчитывавший свыше 2500 экземпляров. Профессора университета Вениаминов, Зыбелин и Керштенс осмотрели гербарий и пришли к выводу, что «оной травник для университетской библиотеки и ботанических лекций нужен и достаточен». Профессорская конференция согласилась с ними, что 400 рублей являются минимальной ценой гербария. Почти год тянулась переписка конференции с Адодуровым, который требовал то одних, то других дополнительных сведений о составе, состоянии, цене гербария и т. д. После получения всех этих сведений Адодуров все же отказал в отпуске денег на его приобретение, заявив: «Я не нахожу нужным покупать оной травник, да особливо такой недешевой ценой». Адодуров писал, что гораздо целесообразнее купить несколько немецких книг по ботанике с рисунками этих растений[387].
Подобные просьбы или отклонялись, или откладывались до утверждения нового штата. Между тем, как уже указывалось выше, несмотря на неоднократные представления, несмотря на самые убедительные ведомости и записки о состоянии и нуждах Московского университета, его штат так и не был пересмотрен за все 34 года царствования Екатерины II. Это положение было не только показателем преступного невнимания царского правительства к нуждам университета, но и результатом сознательной политики. Эта политика была направлена на то, чтобы помешать развитию передовой материалистической науки. Царское правительство стремилось помешать развитию естественных наук не только путем репрессий, но и урезыванием ассигнований на работу кабинетов и лабораторий.
Вторым обстоятельством, крайне вредно отражавшимся на работе кабинетов и лабораторий, было безответственное отношение к своим обязанностям большинства профессоров-иностранцев. В Московском университете повторялась буквально та же картина, которая известна по Академии Наук. Большинство иностранцев смотрело на заведование кабинетом только как на источник добавочного жалования (за это прибавлялось к жалованию 100 рублей в год). Керштенс, в продолжение полутора десятков лет «руководивший» минералогическим кабинетом, получил в свое распоряжение богатейшую коллекцию, насчитывавшую свыше 60 000 образцов. За все время он даже не удосужился составить ее каталог. Когда в связи с его отъездом за границу заведование было передано Матвею Афонину, то последний был вынужден принимать образцы по… счету. Прошнурованная книга, предназначавшаяся для каталога кабинета, была обнаружена Афониным засунутой в один из шкафов. Кроме заголовка, Керштенс не написал за все годы ни единой строки. Когда и при таком примитивном способе приема кабинета обнаружилось, что не хватает несколько десятков наиболее ценных образцов, то Керштенс начал доказывать, что многие минералы обладают свойством испаряться, и этим объясняется их отсутствие[388].
Совершенно очевидно, что под руководством Керштенса богатейшие коллекции превратились в ненужные украшения, загромождавшие залы университета и годившиеся только для того, чтобы показывать их знатным гостям и щеголять перед ними размерами и стоимостью коллекции. Конечно, ни о каком полноценном использовании этих коллекций в учебном процессе при том состоянии, в котором они находились, нечего было и думать.
Профессор Рост и механик Демулен, ведавшие физическим кабинетом университета, занимались бесконечными жалобами друг на друга, бездельничали и довели физический кабинет университета до развала.
Механик Петр Демулен был до этого известен в Москве как владелец своеобразного балагана, где выставлялись для обозрения «самодействующие машины, куклы» и прочие «механические фокусы»[389]. В Московском университете на его обязанности лежал ремонт физических и математических приборов и изготовление новых[390]. Демулен получил себе в помощь двух учеников, которые должны были учиться у него изготовлению приборов и их демонстрации во время занятий. Но, несмотря на высокое жалование, он и не думал заниматься ни приборами, ни обучением учеников. Приборы ломались, ржавели, приходили в полную негодность. Учеников же Демулен превратил в своих лакеев и запретил им ходить на лекции. Определенный к нему способный и хорошо занимавшийся гимназист-разночинец Иван Бабушкин не выдержал и обратился в профессорскую конференцию с жалобой, в которой писал, что Демулен «уже год ничему не обучает», и просил дать приказ о том, чтобы его либо обучали, либо «уволили для продолжения обучения наукам вместе с другими учениками». В конце концов Бабушкин не выдержал издевательств Демулена и бежал из университета[391].
Принятый в университет по рекомендации Миллера на должность преподавателя английского языка, Рост оказался через некоторое время профессором физики. Звание профессора Московского университета было для него лишь удобным прикрытием для его торговых дел: он являлся главным представителем голландской торговой компании. В его ведении было несколько сот русских приказчиков, находившихся в разных городах России. Попутно с этим Рост систематически занимался ростовщичеством. За годы своей жизни в России этот «ученый» нажил огромный капитал, приобрел свыше тысячи крепостных и построил богатые особняки в Москве и Петербурге. Неудивительно, что этот делец уделял минимальное внимание физическому кабинету. Его постоянные жалобы на Демулена и пререкания с ним были лишь средством оправдать свое собственное безделье. Рост считался знатоком новых и древних языков. Шевырев с восторгом рассказывает о том, что, когда австрийский император Иосиф II посетил Московский университет, Рост прочел свою лекцию на итальянском языке. Шевырев и другие авторы приводят этот факт в качестве доказательства «выдающихся научных достоинств» Роста[392]. Но при этом упускается из вида одно очень существенное обстоятельство. Подобно небезизвестному Байеру, этот «выдающийся филолог», проживший почти всю жизнь в России, рассматривал себя «цивилизатором», очутившимся в стране, за счет которой удобно жить, но язык и культуру которой изучать незачем. Проработав около 30 лет в Московском университете, он не знал и не хотел знать русского языка и преподавал русским студентам английский язык… на латинском языке. Рядом с Ростом в университете мы все время видим кого-либо из студентов, на обязанности которых было переводить его лекции с латинского или немецкого на русский. В приходно-расходной книге Московского университета за 1776 год значится: «Коллежскому переводчику Стахию Винчевскому… за должность переводчика при профессоре Росте физических лекций с латинского языка на российский — 15 рублей»[393]. Короче говоря, перед нами все та же, знакомая нам по Академии Наук фигура самодовольного реакционера, враждебного русскому народу и его передовой культуре.
Нечего и говорить о том, что Рост абсолютно не заслуживает похвал, которые расточает по его адресу Шевырев[394].
Библиотека Московского университета находилась в продолжение многих лет в ведении Рейхеля, выписанного по рекомендации Миллера и Штелина на должность преподавателя немецкого языка и скоро превратившегося в профессора истории. На его научных и общественно-политических взглядах мы остановимся ниже. Сейчас же отметим, что он рассматривал должность библиотекаря исключительно как источник получения добавочного жалования. Всю работу вели так называемые суббиблиотекари — сначала Данила Савич, потом Харитон Чеботарев и студенты, выделенные ему в помощь. Сам же Рейхель библиотекой не занимался. Через десять лет после того, как она была открыта и поступила в его ведение, он все еще не удосужился составить каталог[395]. Не лучше Рейхель относится и к чтению лекций: в протоколах конференции мы встречаем записи о неоднократных его столкновениях с администрацией университета, вызванных стремлением уклониться от чтения лекций. Так, с 8 декабря 1765 по апрель 1766 г. он прочел всего 2 лекции[396]. Это не помешало Рейхелю в 1767 году потребовать, чтобы его жалование было увеличено с 600 рублей до 900. Правда, ему в этом было отказано, поскольку ни он, ни Рост, требовавший увеличения жалования до 1000 р., «не оказали во всю свою при Университете бытность такой пользы, которая бы столь знатное прибавление в жаловании по справедливости заслуживала»[397]. Получив отказ на свое ультимативное требование (в случае отказа они грозили отъездом в Германию), они остались и постепенно добились требуемой прибавки. В 1776 году Рост и Рейхель получали уже по 900 рублей. В то же время жалование остальных профессоров было значительно меньше. Дилтей и Шаден получали по 700 рублей, Зыбелин, Аничков и Десницкий — по 600 рублей, Барсов — 500 рублей, Афонин и Третьяков — по 400 рублей (т. е. столько же, сколько получали иностранцы, преподававшие в гимназии), Чеботарев — 250 р., Сибирский — всего 200 р.[398]. Необходимо отметить, что в указанную сумму входило и жалование, получаемое Зыбелиным, Десницким, Аничковым, Чеботаревым за их работу в университетском госпитале, библиотеке, за выполнение ими обязанностей инспектора гимназии, надзирателя над студентами и т. д.
Думавшие только о своекорыстных интересах, Рост, Рейхель, Керштенс, Демулен и им подобные препятствовали правильному и полноценному использованию той научной базы, которой располагал Московский университет в первые десятилетия своего существования.
Прямую противоположность им представляли передовые русские ученые. Трудами Вениаминова и Афонина был собран богатейший гербарий флоры центральной части России. Эту работу они осуществляли с помощью студентов в течение ряда лет.
Большую ценность представлял физический кабинет, созданный у себя на квартире П. И. Страховым. Кроме того, у Страхова, Зыбелина и Барсова были значительные библиотеки и ценнейшие собрания древних русских рукописей, книг, монет, печатей и т. д., подаренные ими Московскому университету. Эти сокровища, к сожалению, погибли в 1812 году.
Столь разное отношение к университету и его нуждам показывает, что одни смотрели на него лишь как на источник получения доходов и старались работать поменьше, но зато энергично требовали повышения жалования за свои «труды». Другие рассматривали свою работу как служение своему народу, своей родине и все свои силы и знания отдавали любимому делу.
Подведем итоги. Уже в первое десятилетие своего существования Московский университет располагал необходимой базой для научной и учебной работы в виде библиотеки, кабинетов и лабораторий.
Глава пятая. ПЕРВЫЕ СТУДЕНТЫ И ПРОФЕССОРА МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
Первые студенты
Дерзайте ныне ободренны
Раченьем вашим показать,
Что может собственных Платонов
И быстрых разумом Невтонов
Российская земля рождать.
Чем ближе становилось открытие университета, тем все большую важность приобретал вопрос о его будущих студентах.
Поделиться книгой: