Двор чудес

Я не только в стихах живу, Я живу и впрямь, наяву, И меня нетрудно увидеть, Разглядеть, по статьям разобрать, Чтобы после другим рассказать Обо мне, какой я была В те года, что я здесь жила             Вместе с вами             На этой земле. Но конечно, как все очевидцы, Не запомните вы ничего. Вот я шлю вам привет из Ниццы И подарок на Рождество — Мой портрет в рифмованной раме — Сохраните на счастье его. 1950–1975

«И вот слова…»

И вот слова — Волнуясь и стыдясь — Ложатся, будто в первый раз, На белый лист бумаги, Образуя Волшебные узоры. Слова соединяются влюбленно, Как некогда в Раю Адам и Ева В блаженной первозданной чистоте. И музыка созвездий — Таинственно и чудно — Слова лишает будничного смысла И превращает их В стихи. 1975

«Я всегда была такой…»

Юрию Терапиано

Я всегда была такой: Ни с другими, ни с судьбой — Временами очень злой — Не вступала в пререкания — Это ведь напрасный труд. А в саду – прозрачный пруд, И живет в нем золотая рыбка, Та, что исполняет все желания. Да, я вижу – рыбка тут, Вот ее волшебный след В глубине жемчужно-зыбкой Лунною блеснул улыбкой. Наклоняясь над водой, С чувством радостной беспечности, Я прошу у рыбки золотой: – Рыбочка, дружочек мой, Дай дожить мне до ста лет И прибавь еще кусочек вечности! 1975

«Нет, я не нахожу свои стихи…»

Нет, я не нахожу свои стихи             Прекрасными. Как далеки они от тех Стихов грядущих лет, Горящих звездами в моем воображении. Я не воздвигла памятник себе, И даже эмигрантской нищей славой Увенчана я не была… Я лишь беспомощно бросаю зерна На тернии сегодняшнего дня, Я только сею, Жать придут другие Те злаки, что произрастут из зерен, Посеянных моей рукой. И значит, все-таки Жила я не напрасно — Здесь, на земле, — Стараясь в звезды превратить             Стихи. 1975

Стихи, сочиненные во сне

    Пустыня. Двугорбый верблюд.     И мы на верблюде вдвоем.     И сфинкс в песчаной дали,     И голос твой шепотком:     – Пойми, я тебя люблю,     Мы счастливы быть могли     Тогда, и теперь, и потом.     Но ты виновата кругом,     Но ты виновата во всем!..     – О чем ты толкуешь тут?     Я не виновата ни в чем —     Во всем виноват верблюд.     Отдать верблюда под суд! 1975

«Открытка – море и скала…»

Открытка – море и скала, И на скале три пеликана. И я подумала: Бодлер не прав, Поэт не альбатрос, а пеликан — Ведь отрывает он от сердца своего Куски, сочащиеся кровью, Звенящие живою болью, И превращает их в стихи, Кормя свои стихи собою, Как кормит пеликан своих птенцов Своею плотью. Мне это ясно стало, Так ясно, что себя я вдруг — На мимолетное мгновенье — Увидела зобастым пеликаном С широковейными крылами Средь моря, на скале. Со мною рядом Увидела я тоже пеликаном Вас, Игорь Чиннов, Вас, недавно Приславшего открытку эту мне. И тут же рядом, на скале, — Совсем как на открытке, — Сидел и третий пеликан, Точь-в-точь такой же, как мы с вами. Но не поэт, а птица пеликан. 1975

«В этом мире, враждебном поэтам…»

В этом мире, враждебном поэтам И, казалось, враждебном и мне, С каждым зверем, с каждым предметом          Наяву и во сне Ощущаю я братство-сестричество, Неразрывное с миром родство, Но не знаю сама, отчего — Хоть и странно сознаться мне в этом — Мне роднее всего электричество. Я одна по аллее иду В черном, пышном, приморском саду, Искрометно, как смех истерический, Рассыпается свет электрический, Розовея, как роза на льду, —          Нет, пожалуй, еще розовей,          Как над розой поет соловей. 1950

«Об Офелии, о фее…»

Об Офелии, о фее Лира-Лир, о Лорелее И еще о той комете, Хвост раскинувшей по небу. И еще об этом лете, Что уходит на потребу Катастрофы бытия… Я… Но что такое я?.. До чего мудреный ребус! Мне не разгадать его Даже в ночь под Рождество. Но уже готов ответ Глубочайшего прозренья, Соломонова решенья — В этом и сомненья нет: «Я – строка стихотворенья, Посвященного судьбой — С уваженьем – мне самой». Вот я что! А я не знала, Даже не предполагала, И теперь горжусь собой!.. 1975

«Птица-самолет. Светлая истома…»

Птица-самолет. Светлая истома, Сдвиг во времени-пространстве. Хоть гораздо лучше мне жилось бы дома, «Муза дальних странствий», Ты и мне знакома. Беззакатный день. Вечер длинный-длинный, И пропеллера голос лебединый. Звук звенит за звуком и за словом слово, Как в стихотвореньях Гумилева Из «Чужого Неба»… 1975

«Дождь шумит по грифельной крыше…»

Андрею Седых

Дождь шумит по грифельной крыше, Еле слышно скребутся мыши Там, внизу, этажом пониже, — Очень много мышей в Париже. Снова полночь. И снова бессонница, Снова смотрит в мое окно, За которым дождь и темно, — Ледяная потусторонница. Как мне грустно!.. Как весело мне!.. Я левкоем цвету на окне, Я стекаю дождем по стеклу, Колыхаюсь тенью в углу, Легким дымом моей папиросы Отвечаю на ваши вопросы — Те, что вы задаете во сне О вчерашнем и завтрашнем дне. 1950

«Средь меланхолических ветвей…»

Средь меланхолических ветвей Серебристо плещущей ольхи Вдохновенно, в совершенстве диком, Трелями исходит соловей Над шафранною китайской розой. Восхищаясь собственною позой, Тень играет дискобольным бликом, И роса на бархатные мхи Капает жемчужинами слез. Розы, розы!.. Слишком много роз, Слишком много красоты-печали. Было слово (было ли?) в начале, Слово без словесной шелухи? Мотыльками, крыльями стрекоз Над кустами розовых азалий За вопросом кружится вопрос, Ядовитее, чем купорос: – Можно ли еще писать стихи? Можно ли еще писать стихи Всерьез?.. 1951

«На заре вернувшись с бала…»

Роману Гулю

На заре вернувшись с бала, Я усталая легла. В звездной пене, в лунных стружках, Застилая зеркала, Легкий сон на одеяло Наплывает из угла. От усталости в подушках Догорая вся дотла, До чего же я устала, До чего я весела! Если б жизнь начать сначала — Я такой бы не была: Никому бы я не стала Делать ни добра, ни зла. А была бы я лягушкой, Квакающей у пруда. Стынет темная вода, Над густой лесной опушкой Яркая горит звезда… Или в крапинку кукушкой, Что, усевшись на суку, День-деньской твердит ку-ку В средних числах сентября, Не пророча, а для смеху, Рыжим листьям на потеху. Но, средь звезд и снов скользя, Ясно вижу – стать нельзя Ни лягушкой, ни кукушкой. Что ж? Согласна я – изволь — Взять себе другую роль: Стать красавицей-пастушкой, Босоножкою-простушкой, На которой, хоть и зря, В сказке женится король. 1948

«Дни считать – напрасный труд…»

Дни считать – напрасный труд.                   Дни бегут, Часы летят,                   Превращаются в года. В тихий сад на сонный пруд Принесли топить котят. Глубока в пруду вода — Хоть котята не хотят, Как уж не утонешь тут? И кошачья та беда, Намяукавшись в эфире, В милосердном этом мире Исчезает без следа. Разве что блеснет звезда Светляком, осколком льда, Острым лезвием секиры                   Над безмолвием пруда. Мне ж до Страшного суда (Если будет Страшный суд) Погрешить еще дадут. 1948

«Сорок градусов в тени…»

Сорок градусов в тени. Душно каждому цветочку, Дурно каждому листочку. Только комары одни Да трескучие цикады Этакой жарище рады. Оборвать? Поставить точку, Потушить навек огни?.. Нет, поставлю многоточье. Будут и другие дни, И прохладней, и короче, Будут и другие ночи, Ну и прочее, и прочее — Все переживу воочью. Мне дышать не надоело, Хоть «печален наш удел». Жизнь – приятнейшее дело Изо всех приятных дел. Я во сне и наяву С наслаждением живу. 1957

«Гладью вышитый платок…»

Я. Н. Горбову

Гладью вышитый платок, Мной забытый на окне, Мной подаренный не мне, Мной потерянный во сне. Хореический прыжок В нереальность повседневности, Слез соленый кипяток Между строф и между строк — От влюбленности? Из ревности? В небе звезды и гроза, Небо – как его глаза. Беззаконие закона, Произвола благодать. Не понять, не разгадать — Осудить иль оправдать? Слишком тяжела корона Для курчавой головы. Окна настежь. Крик совы, На предсмертный стон похожий. Над каналами Венеции В розовом палаццо Дожей Призрачно сияют свечи, Отражаясь в зеркалах, И с трапеции – балкона Без приветствия-поклона В спальню тихо входит страх. – Дездемона, Дездемона, Прелести земной цветок, Где твой вышитый платок? Отблеск лунного опала. Обручальное кольцо Падает на одеяло. Как прозрачно, как устало, До чего невинным стало В мертвой прелести лицо. …Все, что сердцу было мило, Все, что здесь оно любило, Все, о чем оно просило, Все, чем мучилось оно, — Так недавно, так давно — Камнем кануло на дно… – Хорошо ли, Дездемона, Между звезд и молний спать Хрупкогорлой и влюбленной, С ним навеки разделенной, Даже в сновиденьях врозь? И тебе ли иль Офелии В грозно-громовом веселии Звездометной карусели Выпало кометой стать? Если б сердце не болело, Не металось вкривь и вкось, О себе и об Отелло Позабыть бы удалось. Как она про иву пела И рукою влажной, белой… Обе плакали и пели — Дездемона и Офелия — Перед тем как умереть От любовного похмелия… Нет, довольно. Хватит! Брось! Ничего мне здесь не мило, Ни о чем я не просила, Никого я не любила. Обо мне не надо петь, Не за что меня жалеть. 1956

«– За верность. За безумье тост…»

– За верность. За безумье тост. За мщенье!.. —                    Пенных кубков звон. Какой сквозной тревожный сон:                    Узорчатые рукава,                    «Дочь пекаря, сова…                    Слова, слова, слова…» Белеет мост. Блестит погост. О, вихри вздохов, волны слез! Известно все заранее: Средь звезд                    И роз                    Апофеоз                    Непонимания. Высокий королевский дом                    В туманной Дании. И королева с королем,                    И принц на первом плане.                         Прожечь вином,                         Залить огнем,                    Пронзить рапиры острием!                    Ни хмеля, ни похмелия,                    Цветы на память, на потом,                    Цветы на новоселие. Как тихо спит на дне речном, В русалочьей постели, Как сладко спит бессмертным сном                         Офелия. 1955

«Это молоточек-память…»

Это молоточек-память, Искромечущее пламя, Звездноплещущее знамя В суматохе голубой, Волн ликующий прибой, Струн гитарных перебой, Разговор сама с собой. То, что скользкой льдинкой тает, То, о чем сосед не знает, То, чем пенится корыто, То, о чем стучат копыта По торцовой мостовой В Петербурге над Невой, То, что пляшет шито-крыто Пляскою святого Витта В подсознании, на дне, Что потеряно во сне, То, что белой ниткой шито, То, что шито красным шелком, То, что рыщет серым волком, Крысою по книжным полкам, То, о чем не скажешь толком, То, чего не объяснить, То, на чем порвется нить Жизни.            И стихов. 1953

«Не во мне, а там, вовне…»

Не во мне, а там, вовне, В сердце ночи, в глубине, Как на плоском дне колодца, Светлодумная луна. Лунный луч спиралью вьется, Скользкою эмалью льется, Образуя на стене Искрометного уродца. В сердце ночи у окна, Где стихи и тишина, Безысходно, точно встарь, Мутностеклый длинный-длинный Блоковский горит фонарь, И в его бессмертном свете В зеркалах и на паркете Рябь отчаянья видна. – Друг мой, незнакомый друг, На одной со мной планете, Очень мне «и ску и гру», Не с кем мне вести игру Без ухаба, без ушиба, Без азартного загиба, Некому: пожатье рук, Некому: – За все спасибо! – Здравствуй, здравствуй! – поутру. Вечером: – Спокойной ночи. Спи, закрывши звезды-очи, Спи до завтрашнего дня!.. Иль точнее и короче — Нет в лазури одиноче, Белопарусней меня! 1959

Ночь в вагоне

Ренэ Герра

У окна качается пальто, Как повешенный. Не о том. Совсем не то. Вместо имени – местоимение. Он? Оно? Растерянность, смятение С болью-солью смешаны. Дребезжанье, лязг и треск. За окном рога оленьи, Между рог оленьих крест Светится торжественно-неярко, Как ляпис-лазурная лампадка. До чего вагонно-гадко, До чего вагонно-жарко! Не забыть – в Вероне пересадка. На одной руке перчатка, А другая где?                      Потеряна? Все вперед бессмысленно расчислено, По квадратикам размерено, Прямо под откос —                     К беде. Не уснуть бы, не проспать, Ведь в Вероне…                     Треск колес,                     И вот опять Крест мелькает на лесной опушке. Надоедливый вопрос: – Есть ли у кукушки ушки, Больно ль ей на каменной подушке В перегаре папирос?                     А вороне? Надо помнить, что в Вероне Пересадка.                     Затекли колени. Лязг и звон. Прыжок олений Под ритмический уклон В железнодорожный сон. Если бы суметь спасти И другого, и себя, Если бы суметь уйти, Не ревнуя, не любя, Без предчувствий, без воспоминаний, Как идут на первое свиданье В празднично расцветший сад. В лунном свете блекнет повилика, В лунатичности серебряного блика Воскресает призрачно и дико Прошлое на новый лад. – Не оглядывайся, Эвридика, На тобой пройденный ад! Не оглядывайся! Не огляд… Провались поглубже, Эвридика, В белый беспредметный сон, В звон, скользящий под уклон. …Ты проснешься впотьмах, Ты проснешься в слезах, Ты проснешься в тоске С красной розой в руке, На железнодорожном диване — Ни надежд, ни воспоминаний, Ни прощально-приветных огней. …Лай собак, бегущих за оленем, Все заливчатее, все нежней, Все волшебней в воздухе весеннем, Все прозрачнее, все розовей, Словно трелями исходит соловей Или фавн играет на свирели, Нет, на флейте. И летят часы, летят недели Молньеносно, как с горы летели                     Сани В русский лунно-голубой сугроб… …Это там. А это тут На заумно-умном плане, На воздушном океане. – Херувимы, лейте, лейте, Исполняйте светлый труд, Лейте ужас с облаков В розами завитый гроб! Лейте, проливайте мимо, Лейте, лейте, херувимы, Как на розы Хирошимы, Райский ужас между слов!.. 1954

«Ты говорил: – На вечную разлуку…»

Ты говорил: – На вечную разлуку. — Мою бесчувственную руку В последний, предпоследний раз… Слеза из потемневших глаз, Как синтетический алмаз…                    Твоя слеза,                    Моя слеза, Какие у тебя глаза? Такие же, как были? Ты все такой же милый?                    Не знаю, Если ты теперь Тихонько постучишься в дверь, —                    Узнаю? Не узнаю? В преображении потерь Ты стал горбатый, лысый, Ты стал хвостатой крысой, Ты стал крапивой иль грибом? А прядка над высоким лбом? А складка на высоком лбу? Но ты давным-давно в гробу — На солнечном погосте — И ты не ходишь в гости. 1958

«О жизни, что прошла давно…»

О жизни, что прошла давно, Бесследно канула на дно, Не надо громко говорить И продолжать соломкой пить Случайность, что зовут судьбой, Той, что связала нас с тобой.             Моя судьба,                        Твоя судьба В пустыне неба голубой.             О Господи, я так тиха,             Я так слаба,             Что до греха                        Недалеко. Я так изменчиво-нежна — Нежней, чем нежная весна, Изменчивее, чем волна. О Господи, я так честна,             Что, веря в грех,             Грешу легко. Я, может быть, грешнее всех. Но осуждающую фразу По ветру рассыпает смех: – Неправда. Нет! За столько лет Не согрешила я ни разу.             Все это бред. Был лучезарным мой позор             И осиянным. Победно-пламенный костер, Шелками вышитый узор             Над океаном. В конце концов на этот вздор             Поставим точку. А нашу дочку, Дочку нашу, Цветок-Наташу, Подарим мы Снегам зимы. 1953

«Отравлен воздух, горек хлеб…»

Владимиру Маркову

Отравлен воздух, горек хлеб — Мир нереален и нелеп, Но жизнь все слаще, все нежнее. …О Дон Кихоте, об Альдонце, Что притворялась Дульцинеей. Заходит кухонное солнце На фитиле жестяной лампы. В кастрюльке булькает картофель. Ни занавеса нет, ни рампы, И Хлебникова светлый профиль В пурпурном ящике-гробу. – Приветствую твою судьбу, «Земного шара Председатель»! Приветствую в тебе творца, Я твой читатель – почитатель —                                                   ница. Как «дева ветреной воды», Забыв озера и пруды, В себя дыхание забрав, До локтя закатав рукав, Я ложкой по столу стучу, Понять-постичь тебя хочу, Твои пиррихии, спондеи, От вдохновенья холодея, Заумный твой язык учу. Не до Альдонцы-Дульцинеи! 1957

«Ты видишь, как я весело живу…»

Ты видишь, как я весело живу У горлинкой воркующего моря, Как весело.                   О будущем не споря, Чужие сны я вижу наяву, Посыпанные едкой солью горя. В сомнамбулической подветренной тоске — Тоска? (А может быть, вернее, скука?) — Танцует босоножкой на песке Пеннорожденная разлучница-разлука, И кораблекрушения волна Выносит заумь гибели со дна. Беда-водоворот. Беда-победа. За мраморным плечом обломано крыло                   Чужого бреда. Да, как назло,                   Тебе не повезло. И все-таки не надо плакать, Леда! О чем печалиться? О чем, о чем Под леопардовой расцветкой пледа? Взгляни – звездой обманной у воды Блестит кусок слюды — Звезда песочная, звезда воспоминаний — Семирамидовы сады, Пласты слезо-серебряной руды Страданий. Ложится время дуновеньем пыли                   На праздничные льды                   Заморской были. Ну кто же спорит? Жили-были, То тускловато, то светло, На свадьбах пировали, ели-пили, И по усам текло… Но кончилось. Прошло, прошло, Забвением роскошно поросло… Все корабли отчалили, отплыли К пределам огнедышащей земли, На дно отчаянья навеки отошли. О, нежностью сводящая с ума Мимозоструйная весна-зима! Со дна всплывает лунная ундина В соленый, хрупкий лед девической любви. – Не прикасайся к сердцу. Не зови Сомнений песней лебединой! В самоубийственной крови Чужих страстей, чужого сна, Не слушая, не понимая Чужого маятника маяния, Я чутко сплю, не достигая                   Двойного дна                   Отчаяния. 1956

«Средиземноморский ад…»

Памяти поэта

Виктора Полякова[1]

Средиземноморский ад В стрекотании цикад. Пальмоносная гора Гумилевского «Шатра». Ни былинки ни одной, Ни веселого цветка — Концентрированный зной И такая же тоска. Броситься бы вниз с горы, Чтобы сразу – трах, и нету! Вдребезги! В тартарары! И пойди ищи по свету, Отчего и почему. Память вечная ему, Память вечная поэту! Так – не доиграв игры — Вдребезги! В тартарары! — Рассыпаются миры, Обрываются кометы, И стреляются поэты — От тоски. И от жары. Прожита всего лишь треть Или даже – меньше трети. Разве можно умереть В цвете лет, в июльском свете? Но томленье… Но усталость. Но презрительная жалость К современникам. И эти Складки у тяжелых век. Черный вечер. Белый ветер… Веером ложится снег. Вдоль навек замерзших рек Рысаков волшебный бег. В лунно-ледяной карете Гордая Царица Льдов, Покровительница вдов, — Хрупких, нежных, бессердечных, Безнадежно безупречных, Тех, что, не дождавшись встречи, Зажигают в церкви свечи И бесчувственной рукой Крестятся за упокой Всех, ушедших слишком рано… – Только как же?.. Погоди! Выстрел. Маленькая рана В левой стороне груди. Под раскидистою елью, Под зеленой тенью хвои, Упоительно шумящих Над усталой головой… В абажурно-лунной чаще, В шепотке страниц шуршащих Чище звезд и лиры слаще Луч струится голубой, Уводящий за собой — В первозданный мир стихов… – Погоди! Постой, постой! Было нелегко решиться Умудриться застрелиться В сквере на Трокадеро. И когда дано от Бога Золота и серебра Очень много, слишком много — Нет от этого добра. Тише, тише, помолчи — Каблучками не стучи, Воли не давай слезам! В черной воровской ночи «Все подобраны отмычки, Все подделаны ключи» К тюрьмам, сейфам, и сердцам, И к началам, и к концам. Грохот чичиковской брички, Возглас: «Отворись, Сезам!» Берег Сены. Берег Леты… …«Мы последние поэты»… 1958

«Золотой Люксембургский сад…»

Золотой Люксембургский сад. Золотой, золотой листопад, Силлабически листья шуршат… Мы идем, и по нашему следу, Удлиняясь, тени идут И таинственную беседу Шепотком золотистым ведут: – Я устала по саду метаться, Я устала на части ломаться, Становиться длинней и короче… – Не хочу я с тобой расставаться! Не расстанусь с тобой никогда! За твои ненаглядные очи, Все мои непроглядные ночи… Отвечай, ты согласна? Да? — Шелестит чуть слышно ответ: – Я с тобой не согласна. Нет! У теней нет очей и ночей, Тень как воздух, как дым, как ручей — Тень отчаянья, тень свечей… Я устала быть тенью ничьей. Ах, устала, устала я очень, Этот мир так порочно-непрочен!.. Золотой, золотой листопад, Силлабически листья шуршат… Бьют часы с расстановкою – семь. Потемнело. Пусто совсем. – До свиданья. Пора мне домой. В светлый дом, где пылают печки, Где томительно-звонкий покой Перемешан с гитарной тоской, Ну совсем как – подать рукой — На цыганской, на Черной речке. 1957

««Человек человеку бревно»…»

«Человек человеку бревно». Это Ремизов где-то давно Написал.              И как правильно это. Равнодушье сживает со света Одиноких и плачущих.                                     Но Для бродяги, глупца и поэта, У которых мозги набекрень, Одиночество – чушь, дребедень, Трын-трава.              Им участье смешно, Им не надо привета-ответа. Вот окончился каторжный день, Полный муки и разного вздора. Не оставив и воспоминаний По себе.              Серебристые лани, Запряженные в лунные сани, Под окном.              Только где же окно? Где окно и оконная штора? Где же дверь?              Так темно и черно, Так черно, что не видно ни зги. – Зазвени, зга! Сиянье зажги! Озари эту темь-черноту, Искрометно звеня на лету, Молньеносно метнись в высоту И обрушься пожаром на дом, Огнедышащим дымным столбом, Красным ужасом, черным стыдом Справедливейшего приговора! …Так погибли когда-то Содом              И Гоморра. 1960

«Скользит слеза из-под усталых век…»

Скользит слеза из-под усталых век, Звенят монеты на церковном блюде… О чем бы ни молился человек, Он непременно молится о чуде: Чтоб дважды два вдруг оказалось пять, И розами вдруг расцвела солома, И чтоб к себе домой прийти опять, Хотя и нет ни у себя, ни дома. Чтоб из-под холмика с могильною травой Ты вышел вдруг веселый и живой.

«Верной дружбе глубокий поклон…»

Георгию Адамовичу

Верной дружбе глубокий поклон.              Ожиданье. Вокзал. Тулон. Вот мы встретились. – Здравствуйте.                                                  Здрасте! — Эта встреча похожа на счастье, На левкои в чужом окне, На звезду, утонувшую в море, На звезду на песчаном дне. – Но постойте. А как же горе? Как же горе, что дома ждет? Как беда, что в неравном споре Победит и с ума сведет? Это пауза, это антракт, Оттого-то и бьется так, Всем надеждам несбывшимся в такт, Неразумное сердце мое. Полуявь. Полузабытье… Как вы молоды! Может ли быть, Чтобы старость играла в прятки, Налагала любовно заплатки На тоски и усталости складки, На бессонных ночей отпечатки, Будто не было их?                             Не видны. И не видно совсем седины В шелковисто-прямых волосах. Удивленье похоже на страх. Как же так? Через столько лет… Значит, правда – времени нет, И уводит девический след Башмачков остроносых назад, Прямо в прошлое,              В Летний сад: По аллее мы с вами идем, По аллее Летнего сада. Ничего мне другого не надо: Дом Искусств. Литераторов Дом. Девятнадцать жасминовых лет, Гордость студии Гумилева Николая Степановича… – Но постойте, постойте. Нет! Это кажется так, сгоряча. Это выдумка. Это бред. Мы не в Летнем саду. Мы в Тулоне, Мы стоим на тютчевском склоне, Мы на тютчевской очереди Роковой – никого впереди. Осторожно из-за угла Наплывает лунная мгла. Ничего уже не случится. Жизнь прошла.                         Безвозвратно прошла. Жизнь прошла.              А молодость длится.                        Ваша молодость.                                                   И моя. 1958

Разностопные ямбы

Ренэ Герра

Лазурный берег, берег Ниццы. Чужая жизнь. Чужие лица. Я сплю.            Мне это только снится. До смерти так недалеко —                          Рукой                                    Подать. Я погружаюсь глубоко — С какой сознательной тоской — В чудовищную благодать Дурного сна. Его бессмысленность ясна: На койке городской больницы Страдания апофеоз И унижения. Но розы, розы, сколько роз, И яркий голос соловья Для вдохновения Во сне. Я сплю – все это снится мне — Все это только скверный сон, Я сознаю, что я – не я, Я даже не «она», а «он» — И до чего мой сон нелеп! О, лучше б я оглох, ослеп — Я – нищий русский эмигрант! Из памяти всплывает Дант: «Круты ступени, горек хлеб Изгнания…» Так! Правильно!              Но о моей беде, О пытке на больничной койке Дант не упомянул нигде: Такого наказания Нет даже в дантовском Аду. …Звезда поет. Звезда зовет звезду. «Вот счастие мое на тройке…» Ни тройки, ни кабацкой стойки, Ни прочей соловьиной лжи. Ты пригвожден к больничной койке, Так и лежи!.. А рядом енчит старичок. В загробность роковой скачок Ему дается тяжело. Ничто ему не помогло, Проиграна его игра, И он уже идет ко дну, Крестом и розою увенчан. И значит, стало на одну Жизнь опозоренную меньше. Пора о ней забыть! Пора! Как далеко до завтра… До утра… Таинственно белеют койки, Как будто окна на Неву. Мне странно, что такой я стойкий, И странно мне, Что я еще живу И что не я, а старичок В бессмертье совершил скачок В нелепом сне. 1958

«Я не могу простить себе…»

Я не могу простить себе, — Хотя другим я все простила, — Что в гибельной твоей судьбе Я ничего не изменила, Ничем тебе не помогла, От смерти не уберегла. Все, что твоя душа просила, Все то, что здесь она любила… Я не сумела. Не смогла. Как мало на земле тепла, Как много холода – и зла! Мне умирать как будто рано, Хотя и жить не для чего. Не для чего. Не для кого. Вокруг – безбрежность океана Отчаяния моего — Отчаяния торжество. И слезы – не вода и соль, А вдовьи слезы – кровь и боль. Мне очень страшно быть одной, Еще страшнее – быть с другими — В круговращеньи чепухи — Страшнее. И невыносимей. В прозрачной тишине ночной Звенят чуть слышно те стихи, Что ты пред смертью диктовал. Отчаянья девятый вал.             Тьма.                     И в беспамятство провал —                     До завтрашнего дня. 1958

«Последнее траурное новоселье…»

Последнее траурное новоселье. Мне хочется музыки, света, тепла И чтоб отражали кругом зеркала Чужое веселье. И в вазе хрустальной надежда цвела Бессмертною розой, как прежде. Смешно о веселье.             Грешно о надежде. В холодной, пустой, богадельческой келье Сварливая старческая тишина. И нет ни покоя, ни сна, И тянет тоскою из щелей окна, Из сада, где дождь и промозглая слякоть. – Не надо, не надо!             Прошу вас не плакать. 1958

«Все было, было, бы…»

Мы играем не для денег,

А чтоб время провести.

А. Пушкин Все было, было, бы…                                   Лото под лампой, Старушки-богаделки, старцы-богадельцы — От жизни старостью, как театральной                                                              рампой. Вечернее лото – приятнейшее дельце, Пред тем как спать идти, с восьми до десяти. Ведь «не для денег, а чтоб время провести», Как черти в дурачки у Пушкина играли. Тэ-лэ трещит в почти безлюдном зале. Я в комнате своей у лунного окна. Дверь заперта на ключ. Одна, всегда одна С тех пор, как умер ты, – одна на целом свете. Пора, казалось бы, и мне ожесточиться, Стать язво-сплетницей, подслеповатой, злой, Лихой лотошницей, как богаделки эти.               Луна сквозь облаков полупрозрачный слой,               Как там, как над Невой, прелестно серебрится. – Луна, далекий друг, сестра моя луна… …Не то, что молодость спешит, летит стрелой И падает стремглав подстреленною птицей, А то, что молодость так бесконечно длится, Когда давно она мне больше не нужна. 1959

«Неправда, неправда, что прошлое мило…»

Неправда, неправда, что прошлое мило. Оно как открытая жадно могила — Мне страшно в него заглянуть. – Забудем, забудьте, забудь! По синим волнам океанится парус, Налейте вина и возьмите гитару. Давайте о завтра мечтать, Чтоб завтра казалось еще неизвестней, Еще невозможней, тревожней, прелестней, Чтоб завтра не стоило ждать. О, спойте скорей «Лебединую песню», И «Белой акации…»,                                 И «В том саду…», Хоть встретились мы не в саду, а в аду, В аду эмиграции. А парус белеет, навек одинокий, Скользя по волнам в байроническом сплине, В пучине стихов, от шампанского синей. – Прощайте, прощайте, пора! Прощайте, желаю вам счастья! Но разве так поздно? Нет, здравствуйте,                                                           здрасте! Уже не сегодня, еще не вчера, Еще далеко до утра! И значит, игра                        Продолжается. 1960

«Банальнее банального…»

Банальнее банального, Печальнее печального Сознанье – жизнь прошла. Ну что ж? Поговорим О подвигах, о славе —                                     Троя, Рим… Вот дни мои и все мои дела: Как мало доброго. Как много зла! Не то я делала, не так жила, И ясно, что я лучше быть могла. От одиночества и от усталости Прилив горячей нежной жалости К себе и прочим тварям на земле, Как уголек, краснеющий в золе. Печаль, похожая на вдохновенье, И драгоценно каждое мгновенье, Когда уже отсчитаны они — На счетах звонких и магических, — Мои пустынные торжественные дни. Но раз в стихах лирических Нельзя без точки зрения И собственного мнения, Я признаюсь – банальнее банального, Сусальнее сусального Мне кажется высокий этот тон Раскаяния, просветления И старческого всепрощенья             Предпохоронный звон,             Полупоследний стон,             Благословляющее – Ах! – Нет, старость мудрая, прости, С тобою мне не по пути Ни в жизни, ни в стихах До самой смерти! 1959

Ночь без сна

Ледяная луна в ледяной высоте Озаряет озябшие вязы и клены, И на снежной поляне четыре вороны, Как чернильные пятна на белом листе. Почему их четыре? Не три и не пять? Почему мне опять ничего не понять? Почему все меня до смешного тревожит И ничто на земле успокоить не может? Если б было ворон или пять, или три, Треугольник или пентагон Без затей и затрат Преудобно улегся бы в сон. Но четыре вороны – вороний квадрат, — Никуда не уляжется он. В черной душной ночи горят фонари, Далеко до луны, далеко до зари, Невозможно уснуть и немыслимо спать, Оттого что ворон-то четыре, А не три и не пять. И кругами, кругами все шире и шире Наплывает отчаяние. 1959