Над водой луна уснула, Светляки горят в траве, Здесь когда-то утонула Я с венком на голове. …За Днепром белеет Киев, У Днепра поет русалка. Блеск идет от чешуи… Может быть, меня ей жалко — У нее глаза такие Голубые, как мои. 1950 «В такие вот вечера…»
Но кто такой Роберт Пентегью
И где мне его отыскать?
«Баллада о Роберте Пентегью» И. О. В такие вот вечера Цветут на столе георгины, А в окнах заката парча. Сегодня мои именины (Не завтра и не вчера). Поздравлять приходили трое, И каждый подарок принес: Первый – стихи о Трое, Второй – пакет папирос. А третий мне поклонился: – Я вам луну подарю, Подарок такой не снился Египетскому царю… (Ни Роберту Пентегью). 1950 «В легкой лодке на шумной реке…»
В легкой лодке на шумной реке Пела девушка в пестром платке. Перегнувшись за борт от тоски, Разрывала письмо на клочки. А потом, словно с лодки весло, Соскользнула на темное дно. Стало тихо и стало светло, Будто в рай распахнулось окно. 1950 «Потомись еще немножко…»
Потомись еще немножко В этой скуке кружевной. На высокой крыше кошка Голосит в тиши ночной. Тянется она к огромной, Влажной мартовской луне. По-кошачьи я бездомна, По-кошачьи тошно мне. 1950 «Я помню только всего…»
Я помню только всего Вечер дождливого дня, Я провожала его, Поцеловал он меня. Дрожало пламя свечи, Я плакала от любви. – На лестнице не стучи, Горничной не зови! Прощай… Для тебя, о тебе, До гроба, везде и всегда… По водосточной трубе Шумно бежала вода. Ему я глядела вслед, На низком сидя окне… …Мне было пятнадцать лет, И это приснилось мне… «Каждый дом меня как будто знает…»
Каждый дом меня как будто знает. Окна так приветливо глядят. Вот тот крайний чуть ли не кивает, Чуть ли не кричит мне: «Как я рад! Здравствуйте. Что вас давно не видно? Не ходили вы четыре дня. А я весь облез, мне так обидно, Хоть бы вы покрасили меня». Две усталые худые клячи Катафалк потрепанный везут. Кланяюсь. Желаю им удачи. Да какая уж удача тут! Медленно встает луна большая, Так по-петербургски голуба, И спешат прохожие, не зная, До чего трагична их судьба. «– Теперь уж скоро мы приедем…»
– Теперь уж скоро мы приедем, Над белой дачей вспыхнет флаг. И всем соседкам и соседям, И всем лисицам и медведям Известен будет каждый шаг. Безвыездно на белой даче Мы проживем за годом год. Не будем рады мы удаче, Да ведь она и не придет. Но ты не слушаешь, ты плачешь, По-детски открывая рот… «Как неподвижна в зеркале луна…»
Как неподвижна в зеркале луна, Как будто в зеркало вросла она. А под луной печальное лицо, На пальце обручальное кольцо. В гостиной плачет младшая сестра: От этой свадьбы ей не ждать добра. – О чем ты, Ася? Отчего не спишь? – Ах, Зоя, увези меня в Париж! За окнами осенний сад дрожит, На чердаке крысиный яд лежит. Игру разыгрывают две сестры, Но ни одной не выиграть игры. На свадьбе пировали, пили мед, Он тек и тек, не попадая в рот. Год жизни Зоиной. Последний год. «Облокотясь на бархат ложи…»
Облокотясь на бархат ложи, Закутанная в шелк и газ, Она, в изнеможеньи дрожи, Со сцены не сводила глаз. На сцене пели, танцевали Ее любовь, ее судьбу, Мечты и свечи оплывали, Бесцельно жизнь неслась в трубу, Пока блаженный сумрак сцены Не озарил пожар сердец И призрак счастья… Но измены Простить нельзя. Всему конец. Нравоучительно, как в басне, Любовь кончается бедой… – Гори, гори, звезда, и гасни Над театральной ерундой! «В руках жасминовый букет…»
В руках жасминовый букет, И взгляд невинно-удивленный, И волосы, как лунный свет, Косым пробором разделенный. Сквозь тюлевый туман фаты Девическое восхищенье… Но неужели это ты, А не твое изображенье На полотне за гранью лет, В поблекшем золоте багета, Воображаемый портрет, «Банальная мечта поэта»? «Летала, летала ворона…»
Летала, летала ворона. Долетела до широкого Дона, А в Дону кровавая вода — Не идут на водопой стада, И в лесу кукует не кукушка, А грохочет зенитная пушка. Через Дон наводят мосты, И звенят топоры и пилы, Зеленеют братские могилы, На могилах – безымянные кресты… А вороне какое дело — Вильнула хвостом и домой улетела. «Угли краснели в камине…»
Угли краснели в камине, В комнате стало темно… Все это было в Берлине, Все это было давно. И никогда я не знала, Что у него за дела, Сам он рассказывал мало, Спрашивать я не могла. Вечно любовь и тревога… Страшно мне? Нет, ничего. Ночью просила я Бога, Чтоб не убили его. И, уезжая кататься В автомобиле одна, Я не могла улыбаться Встречным друзьям из окна. «Серебряной ночью средь шумного бала…»
Серебряной ночью средь шумного бала, Серебряной ночью на шумном балу, Ты веер в волненьи к груди прижимала, Предчувствуя встречу к добру или злу. Средь шумного бала серебряной ночью Из музыки, роз и бокалов до дна, Как там на Кавказе когда-то, как в Сочи, Волшебно и нежно возникла весна. Серебряной ночью средь шумного бала Кружилась весна на зеркальном полу, И вот эмигрантской печали не стало, И вот полудетское счастье сначала, Как в громе мазурки на первом балу, Как там на Кавказе когда-то, как в Сочи, Средь шумного бала серебряной ночью… «Далеко за арктическим кругом…»
Далеко за арктическим кругом, Распластав поудобней хвосты, Рассуждали тюлени друг с другом, Называя друг друга на «ты». Согласились разумно тюлени: Жизнь спокойна, сытна, весела И полна восхитительной лени, Много холода, мало тепла, Ни надежд, ни пустых сожалений. Жизнь от века такою была… А про ландыши, вешнее таянье, Исступленное счастье, отчаянье Сумасшедшая чайка врала, Перед тем как на льду умерла. 1950 «За окном сухие ветки…»
За окном сухие ветки, Ощущенье белки в клетке. Может быть, я, как и все, Просто белка в колесе? И тогда мечтать не вправе Я о баснословной славе? Слава все равно придет, Не сейчас, так через год. 1950 «Клочья света, обрывки тепла…»
Клочья света, обрывки тепла, Золоченой листвы фалбала, Сад в муаровой шумной одежде Легкомысленно верит надежде, Что не будет от осени зла, Что она, как весна, весела. Вспоминаю, насколько я прежде Рассудительней, старше была И насколько печальней жила. 1950 «Банальнее банального…»
Банальнее банального, Печальнее печального, Умильнее умильного Под гром оркестра бального, А дальше – право сильного, Без разговора дальнего. А там – совсем банальщина, Шампанское, цыганщина. Банальнее банального «Прости» свистка вокзального, Печальнее печального В купе вагона спального, В ночи с огнями встречными, С цветами подвенечными, Железа бормотание: «В Ис-панию, в Ис-панию»… «В белом дыму паровоза…»
В белом дыму паровоза, Возле вагонных колес, Были улыбки и розы, Не было правды и слез. Так в этот час расставанья, В час умиранья души Он говорил: «До свиданья, Ведь ненадолго. Пиши…» Сердце царапают кошки. Все утешенья – вранье. …Белый платочек в окошке Делает дело свое. «Прощанье на вокзале…»
Прощанье на вокзале, Прощальные цветы. На «вы» или на «ты»?.. – Зачем вы не сказали? Ведь я простить могла, Ведь я не помню зла… – Не надо расставаться, Двенадцать, нет – тринадцать Минут еще осталось, И можно все решить… – Мне больно. Я устала, И времени так мало, Так трудно говорить… Широкая перчатка, Дорожное пальто. …В Берлине пересадка… Ах, это всё не то! Осталось восемь, семь… И нет минут совсем, И все же надо жить… Свисток. И говор шведский… Навек твой профиль детский, Навек твой детский рот… …А поезд уж идет. «Из счастия не вышло ничего…»
Из счастия не вышло ничего — Мы елки не зажгли под Рождество, Не встретили мы вместе Новый год, На лыжах мы не бегали. И вот На счастии поставить надо крест… Как театрально суетлив отъезд! Опять разлука. О, в который раз Мужские слезы из холодных глаз! В который раз «навеки», «навсегда»! Слова как ветер, слезы как вода. – Так до весны, не забывай… – Свисток. Летает голубем в руке платок. Все кончено. И все же надо жить. Сесть у окна. На столик положить Свой похоронно-свадебный букет. …Ни прошлого, ни будущего нет… «Не дни, не часы, а столетья…»
Не дни, не часы, а столетья В разлуке, дотла сгорев… И вот наконец Венеция, Дворцы и Крылатый лев. Стеклянные воды канала, Голубизна голубей. Ты плакала: «Мне этого мало. Убей меня лучше. Убей!..» Казалось, что даже и смертью — Ничем уж тебе не помочь Не в первую, нет, а в третью Венецианскую ночь… – Послушай, поедем в Венецию!.. «Весной в лесу таинственном…»
Весной в лесу таинственном Булонском, восхитительном… О, этот день таинственный, Блаженный, светлый, длительный. Трубит труба победная, Труба автомобильная. Весна такая бледная, Бессильная, холодная, А платье очень бедное (На медные гроши), И сумочка немодная, Чулки не хороши, И даже шляпка – пыльная. В Лоншане скачут лошади, Конечно – страшно нравится, До одури, до зависти… О, только бы прославиться, Чтобы на круглой площади Мне памятник стоял! – Но разве можно выиграть? – Попробуй. Ведь игра. Теперь как раз пора Побить удачу козырем, С победой по пути, И в дом над белым озером Хозяйкою войти. Женою? Нет, вдовою, С влюбленностью, с тоскою (Пока шумит гроза), И слабою рукою Закрыть ему глаза… «Все на земле кончается…»
Все на земле кончается, Теряется, находится… Волна с волной встречается, Волна с волной расходится… На мачте флаг качается, А в трюме крысы водятся. Растрепанная, шумная Душа по горю треплется, Высоко в небе теплится Звезда зелено-думная. Бессонница… Несносица… Соленый бром… Истерика… Тоски разноголосица. Ни отдыха, ни сна. А сердце в омут просится… – Привет тебе, Америка, Чужая сторона! — Но если в волны броситься, Не доплывешь до берега И не достанешь дна… «Под лампой электрической…»
Под лампой электрической, С улыбкой истерической, В подушку головой. По полю, под луной Летит стрелой лисица… Нет, это только снится. Нет, это скверный сон — И казино, и Ницца, И лунный Пантеон. И все ж она гордится Богатством, и собой, И горькою судьбой. Она такая странная, Прелестная и пьяная, И – вдребезги стакан… – Вы из далеких стран? Вам хочется любить? Вам хочется пожить На маленькой земле В печали и тепле?.. «В аллеях бродят сумерки…»
В аллеях бродят сумерки Тоскливо, будто умер кто-то. Жасмин под ветром ежится, И сыпятся цветы. Опять мелькает рожица Несбыточной мечты. Как за решеткой пленница, Горит звезда-изменница, И в радиоприемнике Любовь зовет и пенится. Истасканное, пошлое Хрипит чужое прошлое, Любви мешая петь — Про встречи и разлуки: – О, перестань хрипеть! Про плечи, губы, руки, О сладостном грехе И прочей чепухе. Но зябнущее сердце Уже попалось в сеть. О, только бы согреться, Согреться и сгореть. «Было счастье подвенечное…»
Было счастье подвенечное, Было платье бесконечное, Шлейф, как Млечный Путь. Звезды, розы и приветствия И классически – Венеция. Все причины и все следствия, Вся земная суть. С океанскою безбрежностью, С восхищеньем, с нежной ревностью, С праздничною повседневностью Ночи до утра… Это все вчера, А теперь пора Днями жить, а не ночами, Стать портретом в пышной раме, От тоски и от удушья Научиться равнодушью, Одиночеству вдвоем. Принимать, вести свой дом. Быть женою экономной, Томной, скромной, вероломной… Вся земная суть, Вся земная жуть. Баллада о Гумилеве
На пустынной Преображенской Снег кружился и ветер выл. К Гумилеву я постучала, Гумилев мне двери открыл. В кабинете топилась печка, За окном становилось темней. Он сказал: «Напишите балладу Обо мне и жизни моей. Это, право, прекрасная тема». Но, смеясь, я ответила: «Нет! Как о вас написать балладу? Ведь вы не герой, а поэт». Он не спорил. Но огорченье Промелькнуло в глазах его. Это было в вечер морозный В Петербурге, на Рождество. Я о нем вспоминаю все чаще, Все печальнее с каждым днем, И теперь я пишу балладу Для него и о нем: Плыл Гумилев по Босфору В Африку, страну чудес, Думал о древних героях Под широким шатром небес. Обрываясь, падали звезды Тонкой нитью огня, И каждой звезде говорил он: «Сделай героем меня!» Словно в аду, в пустыне Полгода жил Гумилев, Сражался он с дикарями, Охотился на львов. Со смертью не раз он встречался В пустыне под небом чужим; Когда он домой возвратился, Друзья потешались над ним: «А, Николай Степаныч, Ну как веселились вы там? И как поживают жираф и Друг ваш гиппопотам?» Во фраке, немного смущенный, Вошел он в сияющий зал И даме в парижском платье Руку поцеловал: «Я вам посвящу поэму, Я вам расскажу про Нил, Я вам подарю леопарда, Которого сам убил». Веял холодом страусовый веер, Гумилев не нравился ей: «Я стихов не люблю. На что мне шкуры диких зверей?» Когда войну объявили, Гумилев ушел воевать. Ушел и оставил в Царском Сына, жену и мать. Средь храбрых он был храбрейшим, И, может быть, оттого Вражеские снаряды И пули щадили его. Но приятели косо смотрели На Георгиевские кресты: «Гумилеву их дать – умора!» И насмешка кривила рты. «Солдатские. По эскадрону. Кресты такие не в счет. Известно, он дружбу с начальством По пьяному делу ведет!..» …Раз незадолго до смерти Сказал он уверенно: «Да! В любви, на войне и в картах Я буду счастлив всегда. Ни на море, ни на суше Для меня опасности нет!» И был он очень несчастен, Как несчастен каждый поэт. Потом поставили к стенке И расстреляли его. И нет на его могиле Ни креста, ни холма. Ничего. Но любимые им серафимы За его прилетели душой, И звезды в небе пели: …Слава тебе, герой!.. 1923 Стихи, написанные во время болезни
«Мне казалось всегда, что писатель…»
Мне казалось всегда, что писатель Очень нужен на этой земле И что я для Вас, мой читатель, Как тепло, как еда на столе. Но какое Вам, в сущности, дело До того, что я стать хотела Другом Вашим, опорой в борьбе, Утешеньем в горькой судьбе. Вот пишу я черным по белому, По щемяще до слез сожалелому, Без утайки и без прикрас, Откровенно, как в смертный час, — Обо всем, что я не сумела, Как горела душа и болела, Как томилась и как всецело — Вами, с Вами, о Вас, для Вас. «Помурлычь, Серокошка-Краля…»
Помурлычь, Серокошка-Краля, Уложив на макушке ушки, Помурлычь на моей подушке, Отгони болезнь и печали. С каждым вздохом глотаю бритву, Ненавижу Блеза Паскаля За его дурную «молитву Об использовании болезни». Что болезни еще бесполезней И бессмысленнее страданья? «До свиданья, ночь! До свиданья!» Как шальные, кричат петухи. В этот час таинственно-ранний, В час томительных воспоминаний Заклинаю страданье: – Исчезни! И чтоб мне простились грехи, Превращая болезнь в стихи. 1949 «– Вам надо уехать в Египет…»
– Вам надо уехать в Египет — Вам вреден Париж весной, Вам это совсем не по силам. – Ах, доктор, старик смешной! За окнами дождик сыплет С упрямою косизной, Как скучно лежать больной! …А ласточки в теплом Египте, В шуршаньи стотысячекрылом, С мечтою на каждом крыле, На север готовы лететь, И Нил плодотворным илом Разлился на целую треть. – О, любите меня, любите, Удержите меня на земле, О, любите меня, любите, Помешайте мне умереть! 1949 «Вот палач отрубил мне голову…»
Вот палач отрубил мне голову, И она лежит на земле. И ни золотом, и ни оловом… Кончен спор о добре и зле. И теперь уже, плачь не плачь, Не пришьет головы палач. Посмотри, какая красивая — Косы черные как смоль. А была гордячка спесивая, Презирала бедность и боль. Только как же?.. позволь, позволь!.. Если это моя голова, Как могла я остаться жива? И откуда черные косы И глаза лукаво-раскосые? И какая же я гордячка? Вьются вихри. Несется конница, Пол вздымает морская качка, В лоб стучится, в сознанье ломится Балаболка – ведьма – бессонница. – Надоела! Которую ночь. Убирайся отсюда прочь!.. Убирайся! Все это бред — Уголек, залетевший из ада, Лепесток из райского сада — Никакой головы здесь нет. Никакой головы. Ничего. Беспощадно метет метелка, Полнолунным светом звеня, Выметая в пространство меня. Дверь распахнута в праздничный зал, Сколько там позолоты и шелка, И гостей, и цветов, и зеркал! В зеркалах отражается елка, Оттого что всегда Рождество — Вечный праздник на Божьем свете. В хороводе кружатся дети. Кто же я? Одна из детей? Снова детство — Как скучно!.. А если Я одна из старушек-гостей, Прапрабабушка в шелковом кресле?.. – Замолчи, замолчи, балаболка! Замолчи, не трещи без умолка! Ты же видишь прекрасно: я – елка. Я вот эта елка зеленая, Блеском свечек своих ослепленная. Как волшебно… Как больно… Огонь!.. 1949 «Над зеленой высокой осокой скамья…»
Над зеленой высокой осокой скамья, Как в усадьбе, как в детстве, с колоннами дом. Возвращается ветер на круги своя, В суету суеты, осторожно, с трудом… Возвращается ветер кругами назад, На пустыню библейских акрид и цикад, На гору Арарат, где шумит виноград Иудейски картаво. На Тигр и Евфрат. Возвращается ветер, пространством звеня, На крещенский парад, на родной Петроград, Возвращается вихрем, кругами огня… – Ветер, ветер, куда ты уносишь меня?.. «Подушка, тетрадь, чернила…»
Подушка, тетрадь, чернила, Жасмин и солнце в окне. Ленора, Сольвейг, Людмила, Русалка на лунном дне. …О том, как жизнь я любила, Как весело было мне. О том, что моя тоска Тяжелее морского песка. «Фотография, книжная полка…»
Фотография, книжная полка И болезни моей протокол, Одеяло, сбитое с толка, Улеглось на холодный пол, Но в пуховой подушке иголка, И в груди отдается укол… …Тень охотника проскользнула За косматою тенью льва, Ледяная звезда блеснула Сквозь оконные кружева… Я спросила у книжной полки: – Как зовут звезду?.. – Орион. …Тени пальцев тенью иголки Вышивают счастливый сон… «Я все понимаю и слышу…»
Я все понимаю и слышу Не хуже, чем кто другой: Вот падает снег на крышу, Бубенчик поет под дугой — И мчатся узкие санки Вдоль царственно белой Невы… …Потом я жила на Званке В гнезде у вдовой совы. О том, что было когда-то, Мне лучше не помнить совсем — Глазастых собак, и солдата, И дочек. Их было семь. Ах, дочки мои – цветочки В сияющем райском саду. (…А вдруг они тоже в аду?..) Довольно! Дошла я до точки В беспамятстве и бреду И дальше – нет – не пойду! «В окнах светится крест аптеки…»
В окнах светится крест аптеки, Цвет зеленый – надежды цвет, Мой пушистый зеленый плед. Закрываю, как ставни, веки. Может быть, это счастье навеки, А совсем не жар и не бред. Разбиваются чайки о снасти, Разбиваются лодки о льды, Разбиваются души о счастье, Как бы ни были души горды. Расцветают крестами сады, Далеко до зеленой звезды… Как мне душно. Дайте воды!.. «Прилетают голуби поштучно…»
Прилетают голуби поштучно И воркуют на окне гурьбой. Как в Венеции, воркуют звучно, Утешительно, наперебой. – Ах, мои дружочки-голубочки, До чего же вы народ смешной!.. — В голове рифмованные строчки, Как адриатический прибой… День закончился благополучно, Словно точкой, круглою луной, Удивительно, что мне не скучно, Даже весело лежать одной. «…Горит над пустыней звезда…»
…Горит над пустыней звезда, Верблюды, волхвы, цари, Их тысяча двадцать три, И каждый принес мне подарок За прежние все года… – Гитара, звени, говори О счастии навсегда!.. …Звезда как осколок льда… Звезда как свечной огарок, И вдруг погасла звезда!.. …Пушистость зеленого пледа — И нет бутафории бреда, Шампанского, влажных роз, Египетских папирос, Влюбленных глаз визави… Но все продолжает гитара Обрывками счастья и жара Разгульно звенеть в крови… «Началось. И теперь опять…»
Началось. И теперь опять Дважды два не четыре, а пять. По ковру прокатился страх И с размаха о стенку – трах! Так, что искры посыпались вдруг Из моих протянутых рук. Все вокруг двоится, троится, В зеркалах отражаются лица, И не знаю я, сколько их, Этих собственных лиц моих. На сосну уселась лисица, Под сосной ворона стоит. Со щитом? На щите? Нет, щит На вратах Цареграда прибит. Как в лесу сиротливо и сыро, До чего можжевельник сердит! Бог послал мне кусочек сыра, Нет, совсем не мне, а вороне, Злой вороне в железной короне, Значит, ей, а не мне повезло. Но, лишившись царского трона, Трижды каркнула злая ворона Пролетающей тройке назло. Кучер гикнул. Взметнулись кони. – Берегись! Сторонись, посторонний! — Сном и снегом глаза занесло. Соловьиная трель телефона Вдруг защелкала звонко: – Алло? Сразу все в порядок пришло. Нереальность скользнула на дно, В глубину зеркального лона, Там, где рифмы коралловый риф, Там, где ритмов прилив и отлив, Там, где ей и лежать суждено. Легкий месяц сияет в эфире, Уводя облаками на юг. Лампа светит уютней и шире, Образуя спасательный круг. И теперь, как повсюду в мире, В эмигрантской полуквартире Дважды два не пять, а четыре. Значит, кончено. Спать пора. Спите, спите – без снов – до утра! 1950 Десять лет
Вот наша жизнь прошла,
А это не пройдет.
Георгий Иванов «Ни спора с судьбой. Ни укора…»
Все чисто для чистого взора.
Н. Гумилев Ни спора с судьбой. Ни укора. Жара и усталость. Бреду Одна вдоль чужого забора, Одна, как повсюду на свете. Закатные розы в саду, На небе закатная роза, И те огорченья, и эти В победно-лучистом свете Заката Апофеоза. И ветер в асфальтном чаду Вздыхает облаком сора: – Все чисто для чистого взора В земном и небесном аду. «Я говорю слова простые эти…»
Я говорю слова простые эти, Сгорая откровенностью дотла: Мне кажется, нельзя на свете Счастливей быть, чем я была. Весельем и волненьем ожиданья Светился каждый новый день и час, Без сожалений, без воспоминаний, Без лишних фраз И без прикрас, Все было для меня всегда как в первый раз. Всегда ждала я торжества и чуда, Волхвов, Даров, Двугорбого верблюда, Луны, положенной на золотое блюдо, И, главное, читательской любви. Одиночество
Одиночество мое,
одиночество твое,
Наше, ваше, их
одиночество.
И. О. «В городском саду…»
В городском саду В теплом свете дня Лирою скользит Лебедь на пруду. – Я сейчас приду, Подожди меня. Возле тучки той, Как верблюд, горбатой. Я сейчас приду, Подожди меня И побудь со мной До заката. «Сон без начала и конца…»
Сон без начала и конца, Сон в центре звездного кольца, Сон, раскаленный добела. В сияньи тонет голова, Сияньем кружатся слова. Из лука воина-стрельца Летит крылатая стрела, Летит и ранит Льва — Льва или Солнце? Стон львино-солнечной тоски, Сон раскололся на куски. Но нет. Сон цел. Осколки сна, как голубки, Влетают в круглое оконце Высокой тесной голубятни. И сон становится понятней, Насквозь, как море, голубой, И можно быть самой собой, Пока я сплю, пока сон цел, Пока божественный прицел Стрелу приводит прямо в цель, И Пана пьяная свирель Тревожит легконогих нимф (Пан здесь! О, встретиться бы с ним!), И пенное морское чудище Из скользких ритмов, хрупких рифм Коралловый возводит риф, Русалочий слагает миф. Не с Паном, нет, не с пенным чудищем, Не с человеком, не со зверем Всем огорченьям, всем потерям Наперекор Веду Я с небом разговор О будущем В раю. «Сердце чужое (Ваше, читатель…»
Сердце чужое (Ваше, читатель? Ваше, мечтатель? Ваше, прохожий?) Бьется в груди моей Все разностопнее, все тяжелей Ночью, и днем, и даже во сне, Повторяя одно и то же, Непонятное мне. На стене, на полу, на окне — Серебристолунные блики, И звенит соловьиное пение Полнолунного наваждения. В зеркалах черномазые рожи И прелестные нежные лики Расплываются в лунной дрожи, Хоть они и мое отраженье, Все они на меня не похожи, А за ними, как фон, в зеркалах Рассыпается искрами страх. – Помогите мне! Помогите! Далеко на острове Крите Лабиринт, Минотавр кровожадный И ведущая нить Ариадны. Но найдутся другие нити, Те, что вас приведут ко мне, — Отыщите их, отыщите! «Довольно вздор нести…»
Можно ли еще писать стихи
Всерьез?
И. О. Вот елочка, а вот и белочка.
Георгий Иванов Довольно вздор нести Про Терек и Дарьял — Из щепетильности Я жизень потерял. Но это до меня Уже Рембо сказал. Рембо сказал. Я повторила, Немного изменя. В чужих словах магическая сила, Чужое часто очень мило, И даже до чего Милее своего. Так вот – под Рождество Слова плечом к плечу, Скрипя, треща, звеня, Бегут, как на вокзал К отходу поезда. О, только бы успеть, О, только бы суметь Сказать То, Что Хочу! Совсем не то, что говорю всегда, Совсем иное. Да! Звонок последний, третий. Как много нужно слов, Недоговорок, строк и строф Пред тем, Как умереть – и Стать наконец (конец – венец) Навеки глух и нем, Не понятый никем. Постскриптум: Ум Зашел за разум, За горы чепухи, Рассыпался по фразам, Запрятался в стихи. Ошибок и неправильностей риф, И вдохновения отлив-прилив. Не спорю, правильно «жизнь», а не «жизень», Не «изменя», а «изменив», Но – извините, я капризен, Вернее – я капризна. Даже очень. Словарь мой ангельски-неточен, Мне нравятся созвучья лиро-лирные, Барокко-рококо-ампирные, Не значащие ничего. Мне нравятся неправильности речи, Они горят, как елочные свечи. А белка, елка, Рождество — Слова, что мне милей всего, Всех прочих слов на свете. Постскриптум просто так, Для разъясненья Читателей недоуменья, Его примите просто как Любви и преданности знак. «В сквере женщина седая…»
В сквере женщина седая, Плоскогрудая, худая, Шарф дырявый теребя, Напевала про себя: – Месяц, друг печальный мой, Как мне хочется домой — В Петербург над царственной Невой! Беженка-изгнанница, Я устала кланяться И с протянутой рукой Подходить к чужим порогам, Слушать окрик: «С Богом, с Богом! Нищим тут Не подают!..» Милый месяц, я устала. Ах, напрасно убежала Я из собственной страны. Месяц, опустись пониже! Месяц, подойди поближе! Месяц, сжалься надо мной, Унеси меня домой! Так тихонько напевала Женщина в уснувшем сквере Ночью лунною в Париже.
