Дом с неизвестными

Старцев тотчас преобразился, просветлел лицом. Да и как не загореться, если других выходов не намечалось?

– Решено, Вася! Завтра первым делом добуду тебе пропуск! Слово даю, – его тросточка мерно застучала по паркету. – Кстати, давно хотел спросить по этому типу… Почему он Шура-крестьянин? Неужто из крестьян?

Егоров засмеялся:

– Какой из него крестьянин! Небось, ни плуга, ни бороны ни разу не видал. С Крестьянской заставы он, вот и прицепилось…

* * *

Вначале из коридора донеслись знакомые звуки. Надрывно кашлял мужчина средних лет. Затем противно заскрипела тяжелая дверь, и в проеме появилась рослая, слегка сутулая фигура Александра Изотенко.

– О-о, кого я вижу! Аллюр[16], гражданин начальник! Какими судьбами? – заполнил он густым басом небольшое помещение допросной.

Конвоир легонько подтолкнул его в спину, вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Сухо щелкнул ригель замка.

– Приветствую, Шура. Присаживайся, – кивнул на стул Егоров.

В другой раз Изотенко непременно отпустил бы ехидное словцо на предмет неурочного вызова в допросную. Дескать, на кой черт побеспокоили? Все, что знал, выложил, а больше ничего не дождетесь. Он был типичным уголовником: по «политическим» статьям не привлекался, во «врагах народа» не числился, стало быть, и высшей меры, равно как максимального срока, не опасался. Но в допросной его ожидал капитан Егоров, с которым он провел немало часов в задушевных, как говорится, беседах. За долгое время их знакомства Егоров не устроил ему ни одной гадости, за что Шура его сильно уважал. Это раз. И на столе лежали дорогие и весьма желанные для здешних постояльцев гостинцы. Это два.

– Закуривай, – капитан пододвинул поближе к вору свою пачку папирос и спички.

– Благодарствую. Не откажусь.

Покашливая, Изотенко необычным образом смял бумажную гильзу, чиркнул спичкой, затянулся. И блаженно выдохнул табачный дым…

За те пару лет, что они не виделись, Шура-крестьянин прилично сдал и для своего возраста выглядел неважнецки. Кожа приобрела землистый оттенок, лицо покрылось сетью тонких морщин, волос на голове и зубов во рту почти не осталось. Да еще этот изнуряющий, отхаркивающий мокроту кашель.

– Ты, погляжу, все дохаешь?[17] – поинтересовался Егоров.

– Чахотка[18] донимает, начальник. Ты же помнишь, как я кровью харкал.

– Так я ж докторов к тебе в камеру направлял. Или не помогли?

– За докторов благодарствую. Малость полегчало, но дочиста избавиться от этой напасти не судьба. Как говорят в наших кругах: житуха прожита, деньги пропиты. Тут, в неволе, видать, и сгину…

Тема была не из приятных. Да и заявился сюда Егоров не затем, чтоб грустить о потерянном воровском здоровье. Он тоже вытряхнул из пачки папиросу, задымил.

– По делу, начальник? – нарушил затянувшуюся паузу Изотенко.

Василий усмехнулся:

– Сам-то как думаешь? Мы с тобой хоть и в добрых отношениях, но не родственники, не кореша?

– Это с какой стороны поглядеть, – хитро прищурился пожилой вор. – Ты ведь, начальник, чужаку гостинцев не принесешь.

– И то верно. – Егоров по-хозяйски подвинул к блатному кулек с чаем и непочатую пачку папирос. – С собой в камеру заберешь, – сказал он. Развернув второй сверток, предложил: – А этим лучше здесь побалуйся.

На обрывке газеты лежал кусок белого хлеба, накрытый щедрым ломтем «любительской» колбасы. При виде редкого деликатеса Шура-крестьянин жадно сглотнул слюну.

Егоров не ослаблял хватки:

– Покуда перекусываешь, проясни мне про одного человечка.

Блатной сразу переменился в лице и качнул головой:

– Извиняй, начальник… При всем уважении… Если попросишь сдать вора, то я – пас.

– Ну, во-первых, интересующий меня тип уже несколько дней как на допросе у архангелов. Во-вторых, сдавать мне его не надо. Интересует биография и твои мысли по его безвременной кончине.

– Кто ж такой?

– Паша Баринов.

– Барон? – вскинул брови Изотенко.

– Он самый. Слыхал небось, что его подрезали?

Подкашливая, вор прохрипел:

– Дошла весточка с воли. Ладно, слухай. Про что знаю – расскажу…

* * *

На свет Баринов появился за десять лет до Революции в маленьком Коврове Владимирской губернии. Насмотревшись в детстве на беспросветную нищету провинциального городишки, к двенадцати годам он совершенно точно знал, что уедет из проклятой дыры и отправится искать счастье в большой и шумный город. В Коврове его не интересовали ни механические мастерские Московско-Нижегородской железной дороги, ни салотопенный завод, ни паровая мукомольня.

Отца он никогда не видел, мать целыми днями пропадала в единственной больнице, где трудилась на двух ставках – уборщицы и сиделки.

Паша очень рано связался с компанией таких же сорванцов и столь же рано сообразил, что деньги можно добывать, не надрывая спину. Да, воровство с грабежами были опаснее двенадцатичасовой смены на бумаготкацкой фабрике. Зато верное дельце обстряпывалось в полчаса, после чего пару дней жрали от пуза, курили нэпманские папиросы и били баклуши.

В четырнадцать лет он окончательно покинул опостылевшую комнатушку в бараке. Поскитавшись по чердакам и подвалам, подговорил двух сверстников и рванул с ними на товарном поезде до Москвы. Там и остался.

Столица уготовила ему множество сюрпризов. К примеру, на второй день он украл в кондитерской тульский пряник и, к своему удивлению, обнаружил, что он… мягкий. Для него это стало величайшим потрясением. Живя в захолустном Коврове, Пашка часто воровал в магазинах пряники или баранки. Но там эти изделия были словно вытесанными из камня, ведь их не готовили на месте, а привозили издалека. Потому пацан на полном серьезе считал, что пряники обязаны быть сухими и твердыми.

Следующее открытие было из числа неприятных. Оказалось, что в Москве не жалуют беспризорников, а рабоче-крестьянская милиция с юными воришками не церемонится и даже устраивает на них регулярные облавы. Пришлось на ходу подстраиваться под новые правила жизни.

Криминальную карьеру Паша начал с «голубятника»[19], одновременно подрабатывал «кооператором»[20]. Потом трудился «ширмачом»[21] и даже дорос до «купца»[22]. В начале 1930-х он впервые засветился в уголовном деле, но повезло – ускользнул и был осужден заочно. В 1932-м попал в серьезную банду, пристрастился к вооруженным налетам и грабежам. Ну и пошло-поехало.

Свою первую банду Барон сколотил в 1933-м, будучи уже матерым вором. Правда, долго в главарях походить не получилось – в ноябре того же года попался в руки правосудия и отъехал на весьма долгий срок. И снова подвезло: благодаря амнистии вышел гораздо раньше. В 1940-м отметился новой «уголовкой». Пронесло. Не попался. А войну встретил в ранге уважаемого вора и бывалого главаря.

Роста он был среднего, при ходьбе немного сутулился и всегда воровато озирался по сторонам. Лицо имел грубоватое, серые глаза с прищуром были глубоко посажены, отчего нос казался большим. Шутил редко, еще реже смеялся, говорить предпочитал по делу.

* * *

Бутерброд Шура поглощал с аппетитом и неторопливо, дабы хорошенько насладиться позабытым вкусом колбасы. Откусив небольшой кусочек, он долго перемалывал его остатками гнилых зубов и рассказывал своим густым, низким голосом о Бароне.

«Знал бы ты, Шура, какую очередь пришлось отстоять в коммерческом за этой колбаской, – наблюдал за ним Егоров. – Всего по триста грамм давали на руки. Вот Баранец с Кимом и отхватили двойную порцию. Тебе, жук навозный, из этих шестисот аж двести отрядили. Оставшиеся четыреста мы разделили на семерых. Ладно уж, черт с тобой, лопай. Только на вопросы мои отвечать не забывай…»

– …Фартовый он был, Барон-то. Удача за ним по пятам ходила. Я вот шестой раз срок мотаю, а Пашу только однажды угораздило. В 1933-м или годом позже – врать не стану. И опять все в ажуре – слез с нар до звонка[23]. А в 1940-м и вовсе гай[24] случился.

– А не припомнишь, чем он занимался во время войны? Из Москвы же он не отлучался? – аккуратно направлял беседу Василий.

– Я, начальник, доподлинно о каждом его вдохе не ведаю. Вроде, подранили его в 1943-м здорово, сколько-то даже с постели не вставал, лечился. Опосля, как выздоровел, уехал на юга – то ли в Тамбов, то ли в Воронеж. Опосля вернулся и начал компанию сколачивать.

– Неужто за все четыре года никого не завалил и ни одного лихого дельца не обстряпал?

– Почему же? Всяко в его биографии бывало. Слыхивал я от одного авторитетного дяди, будто в начале войны, еще до ранения и отлучки из Москвы замутил он налет на подмосковную продуктовую базу, да шибко пообломал там зубы – потерял несколько корешей. Что и как делал дальше – неведомо, а только осенью в его банде было всего четверо: Лева Креминский, Ибрагим, молодой Петруха и Барон собственной персоной. В октябре эти четверо сварганили мокрое дело, опосля чего, значит, Паша надолго залег на дно.

– Что же он такого натворил, что надолго залег?

– Поговаривают, будто замочил людей из гадючника[25] и поимел хороший смак[26]. Грузовик, кажись, увел с железным сейфом.

Егоров насторожился:

– Как же у них провернулся такой фарт? Помог кто или счастливый расклад вышел?

– Этого дядя мне не сказывал. Как не сказывал и про то, что в том сейфе была за ценность, и про то, что с тем сейфом сталось. – Шура проглотил последний кусок бутерброда, откашлялся и потянулся к пачке папирос: – Дозволите?

– Кури…

* * *

Егоров незаметно глянул на часы. Указанный в пропуске срок свидания подходил к концу.

Перекусив вкусным бутербродом, выкурив пяток чужих папирос и вдоволь наговорившись, Шура-крестьянин пребывал в блаженном настроении. Морщинистое лицо землистого цвета излучало довольство, и если бы не строгие временны́е рамки, он согласился бы пробазарить с начальником до отбоя. А почему бы и нет? Таким разнообразием да еще с довеском в виде гостинца жизнь нечасто баловала обитателей Бутырской тюрьмы.

Но свиданка – не срок, кончается быстро. Егоров задал все запланированные вопросы, несколько раз возвращался к теме угнанного в 1941-м грузовика, однако больше никакой информации по нему и по Баринову не получил. Видать, Изотенко и взаправду не знал подробностей.

– Ну, а что думаешь по его безвременной кончине? – спросил на прощание сыщик.

– Про то, что пустили Пашу в доску[27] – слыхивал. А вот за что – не серчай, начальник, – не ведаю, – признался Шура. – Может, за какие старые грехи, а может, и залетные[28] слиходейничали.

Гастролеров и залетных в Москве после окончания войны появилось с избытком – тут пожилой вор душой не покривил. Огромная плотность населения, неразбериха, нескончаемый пассажиропоток на десятке вокзалов, невероятное количество магазинов, рынков, наличных денег… Все это манило, притягивало криминал, как зеленых мух в общий дворовый нужник. И невероятно усложняло работу Московского уголовного розыска.

Глава шестая

Москва, железнодорожный переезд на Басманной – Безбожный переулок; 16 октября 1941 года

Время шло, солнце все ниже нависало над западным горизонтом, а поток беженцев из Москвы не ослабевал. Мимо стоявшей на обочине полуторки на восток проползали тяжелые грузовики, легковушки, груженные скарбом конные повозки. Тонким, непрерывным ручейком шли люди, с маленькими детьми, с чемоданами, сумками и узлами.

Старшина Богданович долго не возвращался, ожидание на железнодорожном переезде затягивалось. Барон и его кореша нервничали, но поделать ничего не могли – рядом с полуторкой, держа наготове винтовки, караулили два неулыбчивых служивых. А по другую сторону проезжей части, выборочно проверяя документы у водителей и пассажиров автомобилей, дежурило целое отделение комендантской роты. С этими лучше было не связываться. Они четвертый месяц обозленными стаями рыскали по столице и, руководствуясь жестким принципом «по закону военного времени», останавливали, проверяли, задерживали, применяли оружие. Они не кричали: «Стой, стрелять буду!» Они сразу шпиговали пулями и не морщились.

Зная об этом, Баринов нервно ерзал тощей задницей по истертому дерматину сиденья и лихорадочно искал выход. Сидевший рядом Лева казался спокойным и безучастным. Взгляд его будто говорил: «Мне до лампочки, что тут у вас происходит. Я не с вами, я сам по себе…» Но главарь знал: Левкино спокойствие наносное, ненастоящее.

Лева Креминский был небольшого роста, худой и подвижный. Лицо серое, с мелкими чертами. При невыразительной внешности он обладал живым умом и хорошей памятью, способной надолго зафиксировать любую незначительную деталь. Барон ценил его за надежность, за умение водить грузовые и легковые автомобили, за свежие мозги и за ту же память. Годков ему было чуть за тридцать, в Москве он очутился после короткой отсидки в Тамбове за кражу.

Наконец натянутые нервы Барона не выдержали. Прикрыв ладонью пятна крови на гимнастерке, он открыл дверцу, ступил на подножку. Рядовые из комендатуры насторожились, один слегка приподнял винтовку.

Демонстративно выковыряв из пачки папиросу и тряхнув коробком спичек, Барон шепнул сидящим в кузове корешам:

– Как только крикну «Рвем!» – валите винтовых[29].

Молодому Петрухе было не по себе; он глубоко дышал и с тревогой поглядывал на старших корешей. Ибрагим же понятливо подмигнул и взвел курок револьвера. Ему убивать служивый люд было не впервой.

Сделав пяток торопливых затяжек, Паша бросил окурок в пыль обочины и вернулся в кабину. «Минута, – сказал он себе. – Еще минута – и надо отсюда рвать! Добром эта проволочка не кончится…»

Когда слева в потоке медленно ползущего транспорта зародилось быстрое движение, его ладонь сама выдернула из кармана галифе пистолет убитого лейтенанта. Все четверо перестали дышать и устремили взгляды к фигуре бегущего к полуторке человека.

– Едрена рать, – выдохнул Барон.

Это был старшина Богданович, пересекавший дорогу перед носом тарахтящего мотоциклета. В руке он держал документы.

– Свободны! Быстро освобождайте переезд! – начальственным жестом указал он на запад и вернул лейтенанту бумаги.

Баринов почувствовал, как по спине под чужой гимнастеркой скатываются капельки холодного пота.

– Трогай, – приказал он Леве.

Натужно взвыл мотор. Покачиваясь, грузовик преодолел деревянный настил, проложенный между рельсами, и продолжил путь по Новой Басманной…

* * *

Пробираясь до Безбожного переулка, Паша Баринов выбирал самые «мертвые» улочки. Последней оживленной магистралью, где судьба грозила встречей с легавыми или вояками, стала Каланчевская. Но повезло, проскочили.

С нее полуторка нырнула в Дьяковский переулок. По Докучаеву, Глухареву и Грохольскому переулкам добралась до Аптекарского огорода. Здесь их тоже встретила пустота со странной, не присущей дневному времени тишиной.

Встретил пустотой и Безбожный. Впрочем, эта улочка всегда была тихой и безлюдной. Лишь одна столетняя бабка, сгорбив худую спину, сидела на сбитой из досок лавке. Она была совершенно глухая; имела один глаз, да и тот не видел. В остальном все как положено: белая косынка в темный горошек летом, поеденная молью шаль – зимой. Днями напролет она покачивала головой и что-то шептала, должно быть, вспоминая длинную, нелегкую жизнь и разговаривая с давно покинувшими этот мир родственниками.

Полуторка подъехала к длинному деревянному забору с покосившимися створками ворот. Справа над забором и грузовиком навис высокий пятиэтажный дом с красивым лепным декором и темными глазницами разбитых окон.

Лева резко крутанул руль и с ходу затормозил, едва не задев ворота.

– Что творишь, шайтан?! – зашипел Ибрагим, удерживая вместе с Петрухой поехавший к борту сейф.

Барон выпрыгнул из кабины, скоренько раскрыл створки, полуторка заползла внутрь огороженной территории. Поелозив по замусоренному двору, стала кормой к парадной двери.