На поле танки грохотали

— Ну вот, Миша, мы точно прибыли в порт назначения.

— В порт? Ну, это вы скажете, Павел Иванович. Это уж слишком.

— Да нет, не слишком. Именно порт, ведь сюда приплывают баркасы из других деревень, даже с Ангары, здесь через Илим ходит паром. Ну чем не порт, Мишаня?

Мишка понял, что предмета спора нет, что Павел Иванович опять прав, и, улыбнувшись, махнул рукой.

— Ну, раз насчет порта согласен, давай покурим и вперед, нам нужно три версты отмахать. Хоть и на тракторе, но по бездорожью.

— Я не курю, Павел Иванович.

— Я тоже, а говорю так по привычке. То есть — передохнем.

К четырем часам пополудни Павел Иванович с Мишкой добрались со всем своим хозяйством до паромной переправы. К их удивлению паром все еще стоял на противоположной стороне, хотя должен был ждать их здесь.

— Это что за чудеса, — вылезая из кабины трактора, проворчал Павел Иванович, — в это время он же здесь должен быть, — и указал рукой на близкий берег. Мишка, привыкший к тому, что Павел Иванович всегда прав, промолчал, вразвалочку подошел к воде, снял сапоги и, подвернув штаны, пошлепал по реке босыми ступнями. Отхлебнув из ладошек несколько глотков холодной речной воды, обтер губы и залюбовался своей родной деревенькой, отделенной от него рекой. Дома, казалось, составляли разноцветное ожерелье, бок о бок они стояли вдоль берега, все были выкрашены и ухожены. У лавниц к большим корягам привязаны лодки, на угорах, почти у каждого дома, красовались баньки. На речной глади не видно было ни морщинки, не заметно течение, бездонная глубина покрыта иссиня-черной водой.

Павел Иванович заглушил свой видавший виды «ДТ-54», и нахлынула такая тишина, что Мишка слышал биение своего сердца. Постепенно эта тишина стала заполняться звуками: лай собак, хлопки калиток, с другого берега доносится мерный разговор мужиков. У парома они чинили блок. То ли лопнул, то ли замяло под него трос, этого Мишка не понял.

— Давай Мишаня, все-таки передохнем, — повалившись на траву, сказал Павел Иванович. — От воды-то отойди, она уже не летняя, уже холодом дышит.

Мишка послушался и присел рядом со своим командиром.

— Сколько же они копаться будут со своим блоком? — неожиданно спросил Мишка, неизвестно к кому обращаясь.

— Да кто ж их знает? А ты посмотри, у тебя глаза повострее, кто там сегодня за главного.

— Я по голосу слышу, что это Володька Куклин, Назаровский сын, — особо не вглядываясь, ответил Мишка.

— Если Володька, значит, быстро справятся, парень рукастый и «сельсовет» работает.

Павел Иванович, улыбнувшись, постукал себя по виску.

— А ты, Мишка, куда торопишься, или тебя кто-то ждет?

— Кто ждет? Кроме мамани некому, — со вздохом ответил мальчик, выражая этим вздохом свое глубокое, не имеющее словесного эквивалента, почтение к матери.

Разговор прервался. Первым тишину нарушил Мишка.

— Павел Иванович, а сейчас какое поле пахать будете?

— Наверное, погадаевское. Оно у нас под зябь пойдет.

— Погодаевское поле большое, справится ли наш трактор?

— Справится, да и куда деваться, сильнее этого трактора нет.

— Вот бы танк сюда, Павел Иванович, он бы вмиг все сделал.

— Танк, конечно, хорошо, но он ведь для других дел предназначен, — нехотя отвечал тракторист.

— Но сейчас ведьмы не воюем. И танк стоит без дела — не унимался мальчишка, радуясь своей наивной мысли.

— Не воюем, это правда, но пахать нужно не танками, — глубоко вздохнув, ответил Павел Иванович.

Они молчали, глядя на реку, на родную деревню, на качающийся паромный трос, соединяющий берега.

— Павел Иванович, — не выдержал Мишка, — вы никогда не рассказывали про войну.

— А чего про нее рассказывать, — отмахнулся собеседник, зябко передернув плечами, поморщившись, как от тяжелого воспоминания.

— Вы же танкистом были! — выкрикнул удивленно мальчишка. — Это так здорово, не разбирая дороги мчаться на тридцать четверке и давить фрицев!

— А я на тридцатьчетверке не воевал.

— Как так? Вы же танкист?

— Ты кроме Т-34 какие-нибудь другие танки знаешь, Мишаня?

— Нет. А разве были другие?

— Да, были. Вам в школе только о тридцатьчетверке рассказывали?

— В школе об этом ничего не рассказывали. Я кино люблю про войну, а там других машин не показывают. И книжки читаю про танки.

Павел Иванович, крутивший в пальцах сухую веточку, резко разломал ее на несколько частей и отшвырнул в сторону. Покачав головой, он начал свой рассказ.

— Я не люблю вспоминать и тем более рассказывать о войне, но учитывая, что ты мой напарник, что ты многого не знаешь, давай поговорим.

Призвали меня на войну в первый месяц, тогда я уже был женат. После школы решил остаться в родной деревне, курсы трактористов окончил. Поработать на тракторе не довелось. А повоевал вдоволь. Благополучно, то есть без раны-царапины почти до самого Берлина дошел. Там-то, в Германии, меня и хватануло.

Павел Иванович показал на руку. Мишка ничего не ответил, как будто замер, боясь вспугнуть рассказ солдата.

— Жив остался потому, что воевал на тяжелых танках. Сначала был «КВ» — Клим Ворошилов, а потом нас пересадили на «ИС» — Иосиф Сталин.

Тридцать четверкам всегда доставалось, они горели как свечки, так как все время в бою были, всегда под огнем. А наше дело было взламывать оборону немцев и штурмовать преграды. В экипаже нас пятеро. Я водителем всю войну прошел.

— Павел Иванович, а чем же танк «КВ» от «Т-34» отличался?

— О-хо-хо, отличался, говоришь? Проще сказать, чем похож был. Главное, броня, ее фашистские танки пробить не могли, это уже когда у них «Тигр» появился, полегче им стало. Ведь у «КВ» мощная пушка была, способная поражать любой тип немецких танков, ла и скорость неплохая. Правда, бед у нашего непробиваемого тоже хватало.

— Бед? У танка? Разве такое бывает? Он же не человек, — не понял техническую метафору Мишка.

— Как знать, Мишаня? Танк — конечно, не человек. Но он вместе с экипажем в бой идет, поэтому, можно сказать, оживает, приобретает человеческую душу, зоркость, смелость. А беды — это чисто технические характеристики. Ходовая. часть подводила, особенно на длинных маршах. Двигатель не выдерживал нагрузки и ломался. Помню, мне мешал плохой обзор и неудобное расположение люков для экипажа. С переправами также проблемы: тяжеловат был наш конь, иные мосты не выдерживали общего веса. Бывало, что своей машиной разваливали переправу и проваливались в воду.

— Как же из воды выбирались? — азартно спросил Мишка.

— Везло нам. А потом выбирали для переправ места неглубокие, выползали. Танки, как говорится, ни воды, ни грязи не боятся. Потому живой остался и сижу сейчас вот здесь, с тобой разговариваю, — широко улыбнувшись то ли своему собеседнику, то ли милостивой судьбе, пояснил бывший танкист.

— Мама говорила, что вы в Сталинграде воевали?

— Воевал, Миша, бился с фашистом не на жизнь, а насмерть… — уже посуровевшим тоном, медленно произнес тракторист.

— Там вы без танка были? — не унимался Мишка, пытаясь направить рассказ своего наставника к интересующей его теме.

— Почему без танка? Я же танкистом был.

— Там ведь не поля, где танки сражаются, а дома и улицы в завалах. Я видел в кинохронике.

— Что тебе ответить? — задумчиво произнес Павел Иванович, понимая абсолютную воинскую некомпетентность своего собеседника. Он снял кепку, потер лоб, поправил волосы и после минутного колебания начал говорить.

— Ты прав, Мишаня, сегодня и в книгах, и в кино битву за Сталинград показывают так, что у людей создается впечатление, будто у немцев и у нас воевали только пехотные полки. Но я, как механик-водитель, скажу, что это не так. Ведь сама Сталинградская битва — это не только битва за город. Это целый комплекс самых разных сражений и операций с участием различных родов войск и формирований.

— Я знаю, что только за город дрались, а что же там еще было? Ведь Сталинград — это только город, по его имени и битва названа, — не унимался Мишка.

— Да, я на своем танке город освобождал. Но битва проходила и в донских степях, и в руинах города. А самая мясорубка случилась в холмистой местности, севернее Сталинграда, там колхозные поля в излучине Дона. Огромная площадь, несколько армий бились — кто-то за поживу, за новые для себя земли, за личные блага, а кто-то за свою землю, за Родину, за тебя, Мишка.

Тракторист легонько похлопал мальчика по плечу и нежно прижал к груди. И снова заговорил: то возмущенно краснея, то бледнея от страшных воспоминаний, то смахивая слезу, то скорбно смолкая.

— Помню, как сейчас. Лето, жара, мы в танке, как вареная картошка. Уже воды в организме нет, все в пот ушло. Кровь до того загустела, что в ушах не шумит, а стучит молотком. В районе переправы Калача был организован контрудар по немецким соединениям, прорывающимся к Дону. Ноу нас, как всегда, часть танков переправилась, а большая часть отстала. Пришлось нам отдуваться за отставших.

Веду танк по полю на максимальной скорости, маневрирую то влево, то вправо, запутываю вражеских наводчиков, не даю гадам произвести прицельные выстрелы по моей машине. Но все равно достается, удары сыплются по обоим бортам.

Молю Бога, чтобы только в ходовую не попали, только бы дотянуть до немецких пушек. А уж там — мы погуляем!

Наши танки ведут огонь из пушек и пулеметов. Надеюсь, что и немцам радости было мало, когда на них перла лавина советских танков.

До пушек добрались, но и многие наши танки остались недвижимы в поле, полыхали огнем, заволакивали небо черными дымами.

— А почему наши то горели? Они ведь непобедимые, — с глубоким чувством выкрикнул Мишка.

— Потому и горели, что бой шел, а снаряд пути не выбирает, куда пошлют, туда и летит. Попал, и стоп машина.

— А наши танкисты тоже гибли, Павел Иванович? — огорченно спросил паренек.

Тракторист потрепал его по макушке, взъерошил волосы и печально сказал:

— Гибли, Миша. Погибали страшной смертью, заживо горели. А бывало, приходилось нам и в штыковую атаку вместе с пехотой ходить. Тоже страшно. Через ливень пуль идти, не сгибаясь, видя звериные оскалы и полные ненависти волчьи глаза фашистов. Все было. Вот сейчас модно говорить, что простой немецкий солдат не виноват, что его заставили с нами воевать. Ты бы видел этих «простых» завоевателей, с какой жестокостью они вырывали куски нашей земли, убивали без необходимости тысячи мирных людей, никогда не забуду их зверства.

Тракторист почему-то резко отвернулся. Мишке, воспитанному на киношной героике, на победных атаках, было невдомек, что его большой, сильный друг сейчас утирает слезу.

Но торопить рассказ тоже не стал. Дождался, когда Павел Иванович заговорил сам.

— Да, кругом война. Наши танки «КВ» — мощные махины горели порой, как огромные костры. После каждого боя друзей хоронили.

На этих словах не выдержал Мишка и уткнулся в плечо своего друга. Павел Иванович нежно гладил по голове своего юного, прижавшегося к нему собеседника, словно ищущего защиты от грядущих ужасов и бед. А потом ойкнул.

— Ой, Мишаня, ты придавил мою больную руку.

Мишка сразу отпрянул, быстро отодвинулся, застеснявшись своей слабости.

Павел Иванович улыбнулся. Но от последовавшего вопроса оторопел.

— Павел Иванович, а ты с моим отцом воевал?

— С твоим отцом? С чего ты взял?

— Но он тоже за Сталинград бился.

— Нет, вместе мы не воевали. Учились с Костей вместе в школе, но воевали в разных частях. Отец твой меткий стрелок был. Дед ему школу хорошую преподал, на охоте обучал сына этому делу. Из-за такой «школы» у Кости неприятностей в образовательной школе хватало. Из-за охоты пропускал он уроки. Но стрелком метким стал, потому на войну его снайпером и призвали. И немало фрицев положил. А я до войны уже сидел за штурвалом трактора, так что у меня прямая дорога была — в танковые войска.

Неожиданно Павел Иванович всплеснул руками, посмотрел вокруг, взглянул на небо и быстро встал.

— Слушай, Мишаня, ты покричи работничкам, чтобы поторопились, побыстрее свой паром ремонтировали. А то до ночи тут просидим.

Мишка подбежал к краю воды. Набрал в легкие воздуха, чтобы прокричать приказ своего командира, но его опередил сосед по дому, дородный мужчина лет сорока пяти, Василий Черемных, переплывший Илим на лодке.

— Не кричи, Мишка, вроде устранили неполадки, осталось зажимы на трос поставить. Минутное дело, говорят.

Мишка прикинул: зная их минуты, растягивающиеся как воздушные шарики, не меньше часа будут делать. Да еще надо доплыть машине. В общем, можно отдыхать.

— Вы обождите еще с Павлом Ивановичем — сказал, садясь в лодку Василий.

Павел Иванович тоже подошёл к лодке и слышал последние слова Черемных.

— Здорово, Василий.

— Здравствуй, здравствуй, я все ближайшие планы Мишке выложил. А ты куда детешку гонишь, да с плугами еще?

— Да и бороны не забываю. Иван Савельевич сказал, на погадаевское поле, оно под зябь пойдет.

— Под зябь? Погодаевское? Его же под пары хотели вспахать, — удивился Василий.

— Хотели да передумали.

— Во агрономы, Павел Иванович. Куда не кинь, нигде порядка нет.

— Ты чего, Вася, раскудахтался. Тебя кто по уху ударил? Откуда ты пары взял? Поле два года назад отдыхало. Может, ты с Кулигой попутал, там будут пары нынче точно.

— Да ну вас, я тороплюсь к жене, она у меня в больнице, — спешно перевел разговор Василий, добавив жаргонное: — Покедова.

— Покедова-то оно покедова, — незлобиво вслед Василию тихо повторил Павел Иванович. — Трепло деревенское. — И отвернувшись, стал смотреть на паром.

— Глянь, Мишаня, у тебя глаз вострее, вроде сдвинулся? — спросил Павел Иванович, показывая на паром.

— Сдвинулся, сдвинулся, пошел к нам.

— Ну, вот и хорошо.