Николай I Освободитель // Книга 6

Дорога же Мемель-Вильна ввиду не выполнения товариществом концессионного договора и вовсе была тупо национализирована без выплат вообще каких-то компенсаций. Причем сделано это было показательно и в назидание будущим негоциантам, собирающимся создавать «дутые» фирмы, пригодные только для выгодной распродажи собственных акций. Никого это, конечно, ничему не научило, впрочем, это уже совсем другая история.

Ну а главный вывод, который я сделал для себя, это то, что финансовые кризисы достаточно легко можно преодолевать — и даже с определенной выгодой для себя, — если быть к ним готовым. Очевидно, что в данный конкретный раз предугадать наступление спада после резкого подъема было относительно легко. Ну и конечно облегчало ситуацию то, что в реальное производство финансовые проблемы не перекинулись. Уровень доступности кредитов для промышленности мы поддержали за счет казны, благо жирок кое-какой имелся, ну а перепроизводство России еще долго не будет грозить. Учитывая темпы роста населения, расширение городов, кучу инфраструктурных проектов, ресурсы сюда можно было вваливать как в бездонную бочку. Практически бесконечно.

* * *

Вторая глава как обещал бонусом за достижение 2к лайков на предыдущей книге.

Глава 2

— Можно я попробую? — Наблюдавшая за тем, как мы с Сашей азартно шмаляем из револьверов по мишеням, Машенька тоже с интересом подошла к верстаку, на котором лежало оружие и приспособы для его зарядки. Дочери в этом году исполнялось уже четырнадцать, и она к этому возрасту вымахала вполне себе статной девицей. В ней явно чувствовалась Романовская кровь. В свои невеликие годы ростом она была повыше некоторых дворцовых гренадер.

— Конечно, — я кивнул и подойдя к столу выбрал револьвер с более коротким стволом. Исключительно для уменьшения отдачи. — Вот смотри. Четырехлинейный барабанник, Сестрорецкого завода, образца 1832 года с длиной ствола в два дюйма. Заряжается вот таким образом…

— А можно я просто попробую пострелять? — В ответ на мою короткую лекцию по эксплуатации оружия и технике безопасности при его использовании Маша по-детски надула губки и наморщила носик, что учитывая ее вполне себе сформировавшееся тело выглядело достаточно глупо. О чем я дочке тут же и поведал.

— Терпи, сестра, — усмехнулся стоящий рядом наследник. — Просто так папа тебя к оружию не подпустит. Знала бы ты, сколько он меня гонял. А все потому, что техника безопасности…

— Написана кровью, — закончил я свое любимое высказывание. На подначку сына при этом никак не отреагировал, — все именно так. Если хочешь использовать оружие, то нужно уметь им пользоваться «от» и «до», а не только за спусковой крючок дергать. Понятно?

— Понятно, — хором ответили старшие дети. Причем если в голосе сына был слышен с трудом сдерживаемый смех, то в интонации дочери буквально сквозил отчаянием.

— Тогда смотри сюда, сейчас будешь делать сама, — я вытащил отделяемый барабан и показал его Маше отдельно. — Берем пороховницу и засыпаем в камору порох по мерке. Дальше отправляем туда небольшой пыж и прикладываем пулю. После чего ставим барабан на станок и запрессовываем ее внутрь, потом сверху нужно промазать жиром, все понятно? Теперь ты остальные пять штук давай сама.

Толчком к дальнейшему развитию производства револьверов — тут прижилось более «домашнее» название «барабанник» — стала неудача с принятием на вооружение новой винтовки в середине 20-х годов. Ну как не удача? Винтовку-то — вернее сам механизм заряда с казны — в итоге на вооружение поставили, но вот главный конструктор и директор Сестрорецкого завода Иван Сергеевич Марков воспринял такое решение достаточно болезненно. Он-то хотел бы продвинуть куда более технически совершенную болтовку…

Побочным эффектом решения военной комиссии стало то, что заранее подготовленный запас пятилинейных стволов, приготовленных для будущих винтовок, оказался временно, никому не нужным. Военные предпочли сначала переделать под зарядку с казны имеющиеся шестилинейные штуцера — это было гораздо быстрее и дешевле — а переходить на полностью новую винтовку уменьшенного калибра предполагалось начать только с середины 1830-х. Собственно как раз сейчас, когда в действующей армии дульнозарядок уже совсем не осталось, оружейные заводы империи начали полноценный массовый выпуск винтовки Маркова в оригинальном ее обличии, с тем чтобы постепенно заменить передельный вариант на нормальный.

Тогда я предложил оружейнику попилить стволы на короткие заготовки под барабанники ну и соответственно сконструировать новое оружие под уменьшенный калибр.

Пятилинейный револьвер, попавший на рынок в 1828 году мгновенно стал настоящим хитом продаж. В отличии от массивного и какого-то кондового шестилинейного «Бульдога», пятилинейный «Барс» в целом имевший схожую механику, получился легче на двести грамм и при этом имел шесть патронов в барабане против пяти у своего предшественника. Кроме того, цена его оказалась выше совсем незначительно.

В «Барсе» для удобства перезарядки был добавлен рычаг-давилка для напрессовывания внутрь барабана свинцовых пуль, что делало его, несмотря на уменьшенный калибр, все равно достаточно массивным. В сборе с заряженным барабаном он весил в районе двух килограмм и для постоянного ношения подходил мало. Слишком тяжелый.

Зато «Беркут» — уменьшенный до 4 линий калибр, те же шесть пуль в барабане короткий, удобный для скрытого ношения ствол, опять убранный рычаг-давилка — уже вполне походил на карманное оружие. Эта модель резко скинула в весе — всего до 900 грамм, — и хоть она была заметно дороже своих предшественников — к началу тридцатых монструозный уже «Бульдог», выпущенный за десять лет невообразимым по местным меркам тиражом в сто тысяч штук, стоил всего четырнадцать рублей, «Барс» — двадцать три, а «Беркут», детали которого требовали куда более точной обработки и дополнительной подгонки — тридцать два, — все равно нашла своего покупателя на оружейном рынке Европы.

Вот именно из этой модели я и предложил пострелять дочери.

— Есть! — Придавив на станке последнюю пулю радостно воскликнула девушка.

— Хорошо, теперь бери подаватель капсюлей, — указал на тонкую прямоугольную обойму, в которую были уложены маленькие латунные колпачки. Она предназначалась для удобства насаживания капсюлей на бранд-трубки барабана. — И сажай их на свои места.

— Все! — Ось барабана с щелчком встала на место, — я готова.

— Отлично, — я улыбнулся, глядя на то, как великая княжна радуется собственноручно снаряженному оружию. Вовремя перехватив ствол револьвера, я добавил, — а теперь запомни, что наставлять оружие на людей можно только в том случае если хочешь убить человека. В любом другом случае дуло должно смотреть от людей в безопасном направлении. Понятно?

— Да, — серьёзно кивнула Маша, — теперь можно стрелять?

— Можно, — я встал сзади девушки, обхватил ее со спины и попытался поставить в правильную стойку. — Левая нога вперед, корпус чуть наклонен. Рукоять держишь правой рукой, левая сверху. Крепко держи, а то прилетит отдачей в лоб. Давай!

— Ой! — От выстрела и вылетевшего порохового облачка девушка вскрикнула, но тут же сама рассмеялась от своей реакции. Взвела курок и продолжила стрелять, по очереди опустошив все каморы барабана. — Забавно. Мне нравится.

В воздухе пахло порохом и немного едой от сгоревшего жира. Жир нужен был для предупреждения попадания в барабан влаги, а также для банальной смазки. Свинцовые безоболочечные пули без дополнительной смазки очень быстро забивали нарезы и уже на пятый-шестой выстрел точность начинала стремительно падать, после чего требовалась тщательная прочистка ствола металлическим ершиком. Был еще вариант с оборачиванием пули в промасленную бумагу, но перезарядка от такого решения становилась совсем муторной.

«Беркут», несмотря на свою весьма кусачую цену стал крайне популярным не только среди армейцев, но и на гражданском рынке. За первый же год было выпущено чуть больше тысячи штук, и спрос на это оружие только рос. Конечно с «Бульдогом», который был принят на вооружение легких кавалерийских частей и производился по лицензии уже и в Туле, объемы его выпуска сравниться не могли, но по нынешним временам даже несколько тысяч штук считались вполне приличным результатом. Тем более, что уже пошли заявки из-за границы, так что насчет коммерческого успеха русского оружия я был в целом уверен.

Нельзя сказать, что Россия в эти времена была впереди планеты всей. Даже с учетом моего вмешательства. Но вот в плане оружия за последние тридцать лет мы превратились в признанного лидера и законодателя мод. То, что у нас каждые несколько лет появляются прорывные, меняющие все представление о современной войне новинки — капсюльные штуцера, ракеты, револьверы, стальные пушки — уже стало привычным как в Европе, так и за ее пределами. Это, надо сказать, неслабо помогало нам зарабатывать на продаже смертоносного железа за границу.

Причем тут речь идет не только об устаревших образцах, которые снимались в русской армии с вооружения и продавались всяким там мексиканцам, японцам и египтянам. За теми же предельными шестилинейными винтовками Маркова, которые потихоньку начали снимать с вооружения, уже разве что очередь не выстроилась, желающих их купить было как бы не больше чем самих винтовок. Впрочем, тут главным фактором все же была цена а не качество уже изрядно пострелявшего на своем век железа.

На экспорт отлично шли те же револьверы. Так, например, еще в 1822 году британский флот сначала закупил для своих офицеров пять тысяч «Бульдогов», а потом и вовсе выкупил лицензию на их производство и принялся клепать барабанники у себя в Манчестере. Мы же, сидя на диване и ничего не делая, получали с каждого выпущенного островитянами ствола роялти в пять рублей, зарабатывая деньги буквально из воздуха.

Несколько тысяч барабанников отправились через океан в США. Из всех знаменитых в будущем оружейных марок там пока появился только «Ремингтон», производство которого пока больше напоминало гаражную мастерскую и на промышленного гиганта совсем не тянуло.

Полковник Кольт — который и полковником-то, кстати, не был — приезжал к нам на Сестрорецкий завод с предложением наладить производство барабанников в Америке, однако мы с ним не сошлись по деньгам, и он отправился восвояси в надежде изобрести что-то свое. Учитывая, что мы активно патентовали свои изобретения во всех наиболее значимых странах, ему мало что светило на этом поприще.

В тех же США патент на изобретение давал право выпускать продукцию, не боясь конкуренции в течении двадцати лет. Учитывая, что мы последовательно запатентовали сначала сам барабанный принцип подачи патронов, потом прицел, состоящий из целика и мушки, рычаг-давилку для упрощения перезарядки и даже упор под выемку между ладонью и большим пальцем, который делал стрельбу куда более комфортной, конкурентам в ближайшие лет двадцать мало что светило. А на подходе были уже модели с самовзводом, а чуть дальше — использующие унитарный патрон. Историю о том, как Кольт запатентовал барабан со сквозными отверстиями, предназначенный для использования патронов с металлической гильзой и потом двадцать лет не имел вообще никаких конкурентов в США, я помнил еще из прошлой жизни и упускать возможность поживиться на внешних рынках не собирался.

В общем, любовь к оружию у янки уже была, а самого оружия пока особо не было, и мы с удовольствием этот пробел как могли исправляли. С выгодой для себя, естественно.

Тут можно возразить, что вооружать потенциальных противников — недальновидная политика, однако если говорить честно, то британцы все равно бы обеспечили бы себя оружием с нашей помощью или без. Только в первом случае мы с этого дела еще поимели долю малую.

Винтовка Маркова в 1833 году начала по лицензии производиться в Пруссии. Темпы немецкого производства были существенно ниже нежели те, что демонстрировали суммарно четыре главных российских оружейных завода, но и армия у пруссаков тоже была не так чтобы очень большая, так что пока они обеспечивали себя сами.

Вообще, пока переход на казнозарядные системы шел в Европе ни шатко ни валко, слишком уж много дульнозарядных винтовок было произведено за два десятилетия перед этим, чтобы так просто отправить сотни тысяч стволов в переплавку. А главное: преимущества казнозарядной системы — при куда более высокой стоимости как самого оружия, так и боеприпасов к нему — западным военным были банальным образом не столь очевидны. Генералы как обычно готовились к предыдущей войне и во многом продолжали мыслить категориями кампаний против Наполеона, где качества одного отдельного стрелка практически ничего не стоили по сравнению с обученностью и подготовкой частей в комплексе.

Ну и нужно понимать, что мы сами начав производство этих винтовок в конце 1820-х, показали иностранным аташе ее только тогда, когда приступили к массовому перевооружению линейных полков. То есть в 1831 с началом широкомасштабной военной реформы. Пока еще европейцы почешутся, обоснуют своим правительствам необходимость разработки подобных винтовок, проведут исследования и испытания, наладят производство… Думаю лет пять-семь в запасе у нас еще вполне было. А там глядишь, уже можно будет думать и о переходе на продольно-скользящий затвор и уменьшенный калибр, чтобы продолжать сохранять, отрыв от преследователей. Гильза опять же цельнометаллическая уже на подходе была…

— А Юрьевич говорит, что такая стойка не правильная, — посмотрев, как мы с Машей совместными усилиями выпустили все шесть пуль по мишени, прокомментировал происходящее наследник. — Генерал говорит, что из боковой стойки стрелять удобнее.

— Без сомнения, — сунув дочери в руки шомпол для удаления несгоревших частиц пороха из барабана перед перезарядкой, я повернулся в Саше. — Для зачетной стрельбы по неподвижной мишени — удобнее. Я даже спорить не буду.

— Но? — Уловил подтекст в моих словах сын.

— Но если тебе во время стрельбы нужно двигаться, прятаться за укрытиями, например, и если твой противник тоже не стоит на месте, а перемещается, то такая статичная стойка просто невозможна. Барабанник будет болтаться как хм… — Я бросил взгляд на Машу, которая прочистив щеткой барабан теперь, высунув от усердия язык, отмеряла из фляжки меры пороха, — как попало. И никуда ты не попадешь. Попробуй сам: выстрел, несколько шагов в сторону, выстрел по другой мишени, уход в укрытие. Ну и в случае перестрелки в помещении, поверь, выбить барабанник из вытянутой вперед руки противника — первейшее дело, а когда рукоять держишь двумя руками, сделать это гораздо сложнее.

— Хм… Интересно… — Сын, выслушав мой ответ как будто немного по-другому посмотрел сначала на револьвер, потом на меня, — откуда ты все это знаешь?

— На свете много, друг Горацио такого, что и не снилось нашим мудрецам, — многозначительно хмыкнул я и вновь повернулся к уже снарядившей барабан дочери. Не признаваться же наследнику, что вся моя стрелковая подготовка на 80% состоит из чисто теоретических знаний, подчерпнутых из приключенческой литературы и голливудских фильмов. В той жизни из короткоствольного оружия я стрелял на полигоне всего несколько раз и то исключительно для собственного удовольствия без глубокого погружения в тему. Кто ж мог подумать, что такие знания могут в итоге пригодиться на практике?

Кроме стрелкового оружия у нас в экспериментальное производство пошли ручные гранаты. Такие себе натуральные немецкие «колотушки» времен мировых войн на деревянной палке и с терочным запалом внутри. Наконец дошли руки реализовать идею, которая казалась привлекательной еще в 1812 году, но которую в итоге пришлось отложить тогда в долгий ящик.

Не мудрствуя лукаво я тупо скопировал всю начинку немецкой гранаты заменив правда отсутствующий пока тротил на обычный пироксилин. А так — терочный запал, шнур с грузиком, завинчивающаяся крышечка на конце остались примерно теми же. Примерно, потому что я все же устройство «колотушки» знал исключительно теоретически, впрочем, механизм там был простейший — в отличии от тех же «лимонок», где наличествовала более сложная механика, — что, собственно, и обусловило выбор конструкции.

Пока была изготовлена только небольшая партия исключительно для обкатки технологии, однако при необходимости выпускать эти гранаты можно было тысячами не слишком напрягаясь. Никаких хитрых станков для этого не требовалось, можно было их клепать в любой мало-мальски оборудованной мастерской. Впрочем, были у нее и очевидные недостатки, упиравшиеся в первую очередь в само взрывчатое вещество. Пироксилин был сам по себе жутко гигроскопичен и, натянув из воздуха влагу, быстро терял свои свойства. Просто переставал взрываться.

С этой проблемой мы столкнулись еще на последней Русско-Турецкой, когда самые старые произведенные в 1813–1816 годах ракетные боеголовки, начиненные все тем же пироксилином, вовсе взрывались с вероятностью примерно 50/50. Либо взорвется, либо нет.

Были попытки заменить пироксилин динамитом после его изобретения, однако эта взрывчатка была все же слишком чувствительна к механическим воздействиям. Если в ракету его еще получилось засунуть — как не крути, ракета — не снаряд, совсем другие там ускорения — то с гранатами вышел облом. Опасно.

Мои химики усиленно работали над способами уменьшить гигроскопичность пироксилина для удобства его использования и длительного хранения, но пока в этом направлении подвижек не было, приходилось просто считаться с тем, что долго хранить нашу наиболее активно используемую военную взрывчатку — после обычного черного пороха, конечно — на складах нельзя. Все что производится, нужно в течении нескольких лет утилизировать. С другой стороны, это приводило к тому, что солдаты чаще тренировались, и это тоже можно считать немалым плюсом. Хоть и бьющим весьма чувствительно по казне, не без того.

Ну и последняя новинка, о которой стоит упомянуть — она правда имела так сказать двойное назначение — это колючая проволока. Да, да, та самая с двойной основой и острыми вплетёнными внутрь торчащими колючками. Патент на колючую проволоку был зарегистрирован еще в конце 1832 года, но массовое производство этой продукции началось только в начале 1834-го.

Колючка — одновременно очень простой и очень сложный товар. На первый взгляд, сделать ее кажется крайне просто, особенно, если сам хоть раз держал ее в руках и понимаешь основную идею. Вот только сама 2-ух миллиметровая железная проволока, которая является основой, на практике штука достаточно непростая. Нет, вытянуть десяток метров этой самой проволоки тебе могут в любой мастерской, благо еще в средние века из нее повсеместно плели те же кольчуги, так что никакими секретами тут и не пахло. Вот только если нужны не метры, а сотни километров проволоки, то тут уже все становится гораздо сложнее.

С этой проблемой Россия столкнулась еще в начале 1820-х годов с началом массовой телеграфизации империи. Если первые линии были оборудованы медной проволокой, что было с одной стороны проще, с другой — просто очень дорого, то достаточно быстро мы перешли на обычную стальную проволоку, которая по своим характеристикам оказалась ничуть не хуже.

За пару лет были разработаны волочильные станки на паровом приводе позволившие резко нарастить производство данной продукции. Если в 1815 году суммарное производство железной проволоки в империи находилось на уровне всего нескольких десятков тонн в год, то к 1830 году этот показатель вырос примерно до двухсот тонн, а с открытием в 1831 году в Верхотурье специализированного завода, этот объем дошел до 500 тонн в год.

Самой большой проблемой волочильных станков был даже не паровой привод — благо за последние двадцать пять лет, паровики мы научились делать более-менее прилично — а материал волочильных досок. Волочильная доска — это приспособа с отверстием нужного диаметра, сквозь которую протягивается заготовка для придания ей соответствующего размера. Причем обычно, прежде чем обрести законченный вид, проволока проходит последовательно сквозь несколько досок, ведь чем плавнее уменьшается диаметр заготовки, тем проще контролировать качество.

Так вот именно с материалом волочильных досок мы намучались сложно даже передать как. В отсутствии не только легированных инструментальных сталей, а даже сносного понятия об их существовании, выходило, что твердость волочильной доски не слишком отличается от твердости, проходящей сквозь нее проволоки. Естественно отверстия быстро «разнашивались» и их приходилось менять. Ни о какой точности тут и говорить было нельзя.

И вот в этот момент на помощь пришли архангельские алмазы, находка которых была, что называется в масть. После того как заводчане — лично выписал премию в десять тысяч рублей за такое полезное нововведение — сумели приспособить к волочильным доскам сменные алмазные фильеры, дело резко пошло на лад, и теперь проволоку можно было производит буквально в любых объемах. Главное, чтобы самого железа было достаточно. Ну и за подачей охлаждающей жидкости следить еще нужно было, а иначе от трения алмазы мгновенно нагревались и «перегорали» в уголь.

Что же касается именно колючей проволоки, то у меня на нее были очень большие планы. Думается, установленные перед собственными позициями проволочные заграждения, которые ни шашкой ни перерубить и как-то еще побороть без специализированного инструмента, который в войсках вряд ли найдется в большом количестве, может стать кое для кого огромным неприятным сюрпризом.

Если в первую мировую проволочные заграждения уничтожались сконцентрированным орудийным огнем, то тут этот способ явно не прокатит хотя бы потому, что пушки, стоящие на вооружении европейских, армий пока еще дульнозарядные, и стреляют они обычными чугунными ядрами. Такими по проволочным заграждениям палить просто нет смысла.

Что же касается общего состояния армейских дел, то к 1834 году мы более-менее закончили военную реформу, войска окончательно перешли на новые штаты и способ комплектования. До полной готовности было еще далеко, но период полного хаоса в полках и дивизиях наконец подошел к концу.

В расчётные 480 тысяч мы все-такие не уложились, армия как-то незаметно обросла всякими дополнительными службами, пошли первые призывники из Финляндии, плюс в Киргизских степях в связи с постепенным продвижением на юг русских колонистов пришлось создавать новые опорные пункты, а в связи с напряжённостью между США и Мексикой были вынуждены увеличивать численность контингента в Калифорнии… В общем к 1834 году армия мирного времени доросла до 560 тысяч человек.

Впрочем, учитывая так же растущую экономику и численность населения, мы себе такие вооруженные силы позволить могли.

* * *

Напоминаю читателям про лайки, комментарии и вот это вот все) Вам не сложно а мне приятно)

И да, надеюсь что про колючуюю проволоку и проволоку вообще я не совсем ересь написал) Автор не технарь и не производственник, поэтому руководствуется исключительно статьями в интернете, а там порой можно прочитать такое что на голову не налазит.

Глава 3

— А ничего, удобно, — я пару раз притопнул, перекатился с носка на пятку и обратно, сделал несколько шагов туда-сюда. — Тяжеловаты, пожалуй, но в некотором смысле это даже хорошо. Тяжесть — это надежно.

Стоящий рядом сын, так же обутый в новейшие кожаные ботинки с высокими, застёгивающимися а на две пряжки, берцами на резиновой подошве только хмыкнул на это заявление. На его вкус — особенно по сравнению с привычными сапогами — ботинки выглядели настоящим хай-теком, произведением обувного искусства.

Это, впрочем, было не те так далеко от истины, фасон обуви, которую я предложил производить Найденову, купцу с которым мы на паях открыли — вернее он открыл, а я поучаствовал деньгами и технологией — фабрику по производству непромокаемых прорезиненных плащей, был нагло слизан с американских военных ботинок времен второй мировой, виденных мною в какой-то исторической хронике. Не факт, что получилось скопировать их в точности, хотя такой задачи и не стояло, но саму концепцию я воспроизвести сумел. Получилось, надо признать, отлично.

— Выглядят боты конечно футуристично, — Саша приподнял одну бровь и немного склонив голову на бок начал рассуждать в слух. Словарный запас, не характерный для этого времени, уже давно ушел в народ, и я даже перестал обращать на это внимание. Сначала еще пытался следить за языком, но потом махнул рукой, благо высокое положение это позволяло. — И на ногах сидят как влитые. Но, пожалуй, всю армию в такие переобуть не выйдет. Не потянем. Дорого.

— На ноге они сидят хорошо, потому что по твоей мерке делали, — я покачал головой. — А если всю армию обувать, то придется в нескольких размерах делать, и разница выйдет не столь значительной. Да и не нужны ботинки всей армии. Грязь месить оно в сапоге-то, поди, удобнее будет, лужи опять же почти по колено не страшны. А вот тем же егерям или частям, что горцев на Кавказе гоняют, такие ботинки будут самое то, над этим подумать можно.

— Балуешь ты егерей своих, — сын сел обратно на плетеный уличный стул и без восторга еще раз осмотрел непривычную обувь. Ну да, в мае гулять по ухоженному парку в легких туфлях все же удобнее будет, чем тяжелых — трекинговых, как сказали бы в будущем, ботинках.

— Могу себе позволить, император я или где? — Хохотнул я, вызвав аналогичную реакцию наследника.

С обувью вообще смешно получилось. Казалось бы, что может быть проще, однако идею обычных резиновых непромокаемых галош выдвинул не я, а Найденов. Мне такая мысль банально не пришла в голову.

С одной стороны, это вполне объяснимо. Как ни крути, а император не так часто шастает своими ногами по всякой грязюке. Дворцы, присутственные места, центральные улицы — обычно замощенные либо камнем, либо деревом — городов, а между ними кареты и поезда. Иногда пароходы. В общем, не было особой проблемы. Ну и привычные тут сапоги тоже в целом достаточно успешно справлялась с грязью. В прошлой же жизни с галошами я сталкивался только у бабушки в деревне в далеком голожопом детстве.

Потенциальный же рынок для резиновой обуви в эти времена был огромен. Просто невообразимо, космически велик. Особенно если за счет массовости производства сделать эти самые простейшие галоши доступными по цене. Пока подобного типа обувь производилась экспериментальными сериями добиться приемлемой стоимости было очевидно невозможно, но в будущем…

Тут, впрочем, все упиралось в цену самого природного каучука. Мир пока еще не погрузился в пучину каучуковой лихорадки, однако потребление этого сырья росло год к году поражающими воображение темпами. Если в 1825 году в Россию было завезено всего 40 тонн природного каучука — собранного в основном с дикорастущих деревьев гевеи в пойме Бразильской Амазонки — то к 1830 году это число выросло больше чем в десять(!) раз и составило по данным таможни 411 тонн. К 1835 году по прогнозу импорт натурального каучука должен был пробить отметку в 1800 тонн. И это только потребление одно России, а ведь был еще весь остальной мир.

Области применения резины даже в середине 19 века невозможно недооценить. Кроме названной выше одежды и обуви, она шла не технические нужды в виде разного рода прокладок и уплотнителей, на бандажи каретных колес да даже обычные канцелярские ластики, своим появлением и возможностью стирать ранее написанное графитовым карандашом обеспечившие рост популярности этого вида канцелярии, тоже делались из того же каучука.

Были и достаточно странные на взгляд человека из будущего попытки применить резину в быту. Резиновые ложки? Матрасы? Стулья? Что ни говори, а первые годы для каждой новой отрасли промышленности — это время поисков. В том числе и поисков себя. Фабрики, занимающиеся изделиями из резины, на фоне общего промышленного подъема быстро полезли подобно грибам после дождя и так же быстро по началу разорялись, не найдя покупателя на свой товар. Если в 1828 году работала только в одна фабрика соответствующего профиля — моя — то к 1832 году их число выросло аж до 8, из которых кризис 1833–1834 годов в итоге не пережили целых пять. При этом их банкротство парадоксальным образом подорвать вал выпуска резиновых изделий в империи не смогло. Место неудачников мгновенно заняли конкуренты, а прущая вверх отрасль потерь просто не заметила.

При этом одно каучуконосное дерево давало в год всего 3 килограмма сырья, требовало ухода и было достаточно прихотливым по климату. Большую часть природного латекса собирали с дикорастущих деревьев в пойме Амазонки, где устроить полноценные плантации было просто сложно технически. Более того никто из местных бразильцев, начавших зарабатывать на сборе и продаже этого сырья в переводе дела на нормальные производственные рельсы был просто не заинтересован — их все устраивало, попытки же моих людей влезть на этот зарождающийся рынок натолкнулись на жесткий отпор. Настолько жесткий, что дошло до простого физического устранения людей. Джунгли они же как тайга — только там прокурор не медведь, а ягуар какой-нибудь или вообще москит — пропал человек и поди его найди. Или то, что от него осталось. На площади в тысячи квадратных километров. Успехов в нелегком начинании, как говорится.

Так что перед нами во весь рост маячила проблема конечности а так же стоимости этого стратегического сырья, и приемлемых выходов пока видно не было. Мои люди, кстати, даже попробовали разбить плантации в контролируемом нами Никарагуа, однако там тоже было все не слава богу. Климат Никарагуа, несмотря на схожесть с бразильским, каучуковым деревьям подходил плохо, и выйдет ли из этой затеи в итоге хоть что-то, сказать было на данный момент просто невозможно. Такие вот пирожки с котятами…

Но вернёмся к обуви. Идея делать отдельную резиновую подошву вместо традиционной тут кожаной или даже деревянной и вовсе лежала на поверхности. Я лишь предложил сделать форму для литья более сложной с красивым и непривычным для местных «протектором». Получилось в итоге вполне удобно, красиво и долговечно. Последнее, конечно нужно было еще проверить, но не думаю, что тут резиновая подошва может облажаться.

— Ну что? Я готов. Маэстро, ваш выход! — Только и дожидавшийся знака светописатель споро подбежал к нам и принялся расставлять свое достаточно массивное оборудование.

— Ну и зачем все это? — Сын, несмотря на всю приязнь к машинерии и вообще всему новому, фотографироваться любил не слишком сильно. Тем более, что в эти времена процесс был еще куда более сложным, чем в будущем.

— Представь, как взлетят продажи ботинок, когда в газете напечатают это фото, — усмехнувшись встал на то место, куда указывал фотограф. Сын встал рядом. Мы были оба одеты в походную форму егерского полка, причем в полном снаряжении. С ранцем, подсумками, стальными касками, шинелью в скатке и оружием. Выглядели мы примерно, как бойцы времен Первой Мировой, и в середине 19 века это чувствовалось настоящим анахронизмом.

— Ты серьезно собираешься публиковать фотографию для рекламы ботинок? — Такая мысль явно в голову наследника не приходила, для Саши она явственно отдавала дикостью. Он-то не застал времена, года Горбачёв рекламировал пиццерию.

— Ну не только, — я придал своему выражению лица максимальную серьезность и ткнул сына локтем, чтобы тот тоже посмотрел в объектив. Вспыхнула магниевая вспышка, отчего в глазах тут же заплясали «солнечные зайчики». Проморгавшись и вытерев выступившую из глаз слезинку, я продолжил мысль. — Хочу показать всем, что тоже ношу полевую форму. Что в этой практичной лаконичности тоже есть своя красота. В конце концов, не только золотым шитьем единым…

— Ааа…- Задумчиво протянул наследник, о том, что далеко не всем армейцам понравилась лишённая дорогих украшений форма, он в целом знал. Это глобально вообще не было секретом, несмотря на активную пропаганду, выбить из военных желание напялить на себя максимально цветастые шмотки оказалось не так-то просто. — Понятно.

— А ну ка улыбнись, попробуем разбавить серьезность, — дождавшись, когда фотограф сменит пластинку и перезарядит вспышку для следующего фото, я предложил сыну. — Улыбнись, не будь букой.

Саше в этом году исполнялось шестнадцать, и он, как любой подросток, хотел казаться старше своих лет, отчего сына порой немного заносило. Однако стоило немного поскрести, как под налетом показной взрослости обнаруживался вполне себе нормальный парень, пусть даже вынужденный с детства нести тяжесть осознания ответственности за будущее правление.

Вот и сейчас, он сначала нахмурился, а потом не выдержал и рассмеялся. Фотография получилась на редкость удачной.

В мире меж тем обстановка накалялась буквально по всем фронтам.

Весной 1834 года умер так и не успевший жениться и оставить наследника Наполеон II. Старший сын первого императора французов никогда не отличался великим здоровьем и полжизни боролся с мучавшей его чахоткой, ну а неудачно подхваченная на конной прогулке простуда, переросшая в воспаление легких, окончательно доконала молодого человека.

На трон в Париже сел младший сын Наполеона — Карл, получивший себе номер Х к имени. Парню было только восемнадцать лет, что с одной стороны позволяло уже править самостоятельно, но с другой — не оставляло буквально ни шанса империи на спокойное существование в обозримом будущем.

Несмотря на гораздо лучшую, чем в моей истории, внешне- и внутриполитическую ситуацию во Франции начали потихоньку зреть революционные настроения. Запас авторитета правящего дома, оставшийся от великого основателя династии, к этому времени уже по большому счету закончился, а вот новыми достижениями Бонапарты свой народ порадовать не могли.