Но маг лишь отрицательно покачал головой и вдохновенно соврал:

— Кто же лечит магией? Рана-то затянется, но болеть будет, как прежде. Тут только припарки помогут.

Чародей смотрел на девушку, затаив дыхание — заподозрит во лжи или поверит? Однако Люция и впрямь была тёмной деревенской девчонкой. Проглотила наживку вместе с крючком. Маг едва не пустился в пляс, когда колдунка с сожалением шмыгнула носом и попросила:

— Хоть на кухню проводи. — Она тяжело села на кровати. — Заодно и тебя подлечу.

Он вопросительно поднял бровь, и девчонка устало пояснила:

— За версту видать — лихорадит тебя, вон, аж лоб вспотел. Да не бойся. Не отравлю.

Ведьмочка с трудом поднялась на ноги и побрела к двери. Торой какое-то время смотрел ей в спину, а потом двинулся следом, хочешь — не хочешь, всё равно придётся проследить, вдруг какую-нибудь каверзу состроит?

Внизу ничего не изменилось, по-прежнему храпела за стойкой хозяйка, да трещали догорающие свечи на подвешенном к потолку тележном колесе. Волшебник усмехнулся, углядев под стойкой несколько одинаковых бутылей с жидкостью разной прозрачности. А хозяюшка-то не брезговала под видом хорошего вина плеснуть подвыпившим завсегдатаям неизвестной бурды. Тут же Торой заметил и початую бутыль хорошего рома. Без каких бы то ни было угрызений совести, чародей присвоил находку и прошёл на кухню, где уже гремела котелками Люция.

Здесь оказалось далеко не так чисто, как в зале но всё же достаточно прилично. Настолько прилично, чтобы не вызвать брезгливость. В углу, возле огромной плиты, стояла на коленях ведьма и шуровала кочергой в топке. Поленце, брошенное на ещё горячие угли, занялось быстро и весело. Пока колдунья доставала из своего узелка мешочки с неведомыми травами, Торой занялся подробным осмотром чугунков, кастрюль и котелков, стоящих на плите. В глубоком глиняном горшке обнаружилось остывшее мясное рагу. Вооружившись неуклюжей деревянной ложкой, волшебник принялся за трапезу. Ведьме предлагать не стал — та была всецело поглощена приготовлением зелий.

Чародей сосредоточенно жевал, изредка бросая на Люцию косые взгляды. Чудная она была — худенькая, неуклюжая (то и дело что-нибудь роняла или задевала локтями), с осунувшимся лицом и беспокойно горящими глазами. Фальшивая смуглость, как и каштановый цвет, а также новая длина волос, добавили девушке прелести, даже зелёно-голубые глаза, казалось, стали ярче. Конечно, красавицей юную ведьму назвать было по-прежнему нельзя, но определённое обаяние…

— Чего уставился? — настороженно, даже враждебно, поинтересовалась от плиты колдунья.

Волшебник усмехнулся и сказал:

— Думаю, можно ли назвать тебя красивой?

— Ну и как, знаток красоты? — поинтересовалась ведьма. — Можно?

Помимо иронии Торой услышал в её голосе ещё и надежду на ложь, а потому весьма мстительно и искренне ответил:

— Нет.

Высокие брови Люции поднялись ещё выше и в глазах блеснули слёзы. Девушка поспешно отвернулась к закипающему котелку и стала, шепча какие-то труднопроизносимые слова, бросать в варево травки. Волшебник тут же раскаялся в содеянном — от обиженной ведьмы почти наверняка жди какой-нибудь гадости. Однако, хотя Люция и насупилась, вид у неё был вовсе не зловредный. Да и опыт последнего общения ясно показал — к категории злопамятных и гнусных ведьм она не относится. Хотя и доверять этой наивной провинциалке тоже не стоит. Прав был Алех, сказавший как-то Торою, что серьёзная женщина обманывает серьёзно, а легкомысленная — легкомысленно.

Тем временем, Люция готовила не что иное, как Зелье против собственного Гриба. В последний момент, когда отвар четырнадцати трав, сдобренный заклинаниями был почти готов, девушка хитро усмехнулась: «Значит, голубчик, я для тебя недостаточно красива? Посмотрим, как ты после этого запоёшь. Действует медленно, но верно». Ведьма скосила взгляд на сидящего в стороне волшебника.

Права была бабка, говорящая, что большинство мужчин, как дети — глупы и доверчивы. Колдунья криво улыбнулась и незаметно для Тороя подбросила в варево ещё один ингредиент, превращающий лечебное зелье в нечто большее. «От яда моего Гриба ты, конечно, вылечишься, — подумала девушка, — но заболеешь кое-чем посерьёзнее». Душа возликовала! Интриганка сняла с огня кипящий горшок и вылила содержимое в глиняную пиалу:

— Вот, — колдунья сверкнула милой улыбкой и протянула чародею зелье, — пей. Оно, пока горячее, быстрее действует.

Торой с подозрением посмотрел на ведьму:

— Рога у меня после этого не вырастут?

Она хмыкнула:

— Наоборот, даже если есть — отвалятся.

Торой проигнорировал насмешку. Лишь сверлил девушку взглядом. Не выдержав, Люция в сердцах бросила об пол поварёшку, которой помешивала зелье:

— Не хочешь пить, вылей. — Девушка отвернулась.

Торой поднялся на ноги и совершенно чужим, лишённым эмоций голосом, отчеканил:

— Тебе прекрасно известно, что маг не может почувствовать колдовство ведьмы. (Ох, и горазд ты врать, господин низложенный волшебник!) Так что, высказывать опасения, я имею полное право. Пей первая. И учти, если хоть капля прольётся мимо, я тебя в пыль развею.

Ведьма зашипела и, ни секунды не медля, сделала несколько обжигающих глотков. Торой удовлетворённо кивнул. Наконец-то, Люция увидела его истинную сущность — не ироничного болтуна, а жестокого чернокнижника, в своё время рассорившегося с Великим Магическим Советом. Глотая горьковатое зелье, колдунья впервые почувствовала исходящую от этого человека Силу. Да если он, хоть на секунду, увидит в ней не слабую деревенскую простушку, а личного врага…

Лишь после того как ведьма выпила треть зелья, волшебник снова ехидно улыбнулся. Люции даже показалось, что ярость, которую она мгновение назад видела в его взгляде, была лишь игрой её собственного воображения.

— Умница. Вовсе и не стоило препираться. — Неотрывно глядя ей в глаза, Торой допил отвар.

Как легко ей далось лукавство! Девчонка отвернулась и снова занялась приготовлением зелья, на этот раз для себя. Эх, только бы не рассмеяться в голос. Для Люции-то приготовленная настойка совершенно безопасна. Небось, знала, с кем дело имеет.

Ещё несколько минут колдунья потратила на приготовление нового лекарства. Пошептав над варевом загадочные заклинания, девушка перелила его в две пиалы. Содержимое одной выпила мелкими глотками, содержимое другой, добавив немного золы, вылила вместе с размокшими травами на чистое полотенце, которое плотно прижала к ране.

Торой с интересом наблюдал за этими манипуляциями, слегка кривясь от их затейливости и какой-то излишней мистичности. Почувствовав на себе его взгляд, Люция раздражённо огрызнулась:

— Да, ты прав, моё колдовство слабее и несовершеннее твоего, но всё же через пару часов оно исцелит тебя от яда Гриба, который ты — великий волшебник не в силах победить самостоятельно, а мне залечит рану, которую, как выяснилось, твоё волшебство тоже вылечить не может. — И девушка с достоинством похромала из кухни.

Торой усмехнулся — слабая деревенская ведьма, простушка простушкой, а характером природа не обделила. Маг захватил бутылку с ромом и последовал за ковыляющей спутницей. То ли ведьмин отвар уже давал о себе знать, то ли трапеза, но волшебник чувствовал себя лучше. Разлившееся по телу тепло, наконец-то, вытеснило озноб, а уж пара глотков выдержанного эльфийского рома вообще открыла второе дыхание. Чародей зашёл в номер и рухнул на притулившуюся в углу промятую тахту. Он ещё успел заметить, что ведьма свернулась калачиком на кровати рядом с мальчишкой, успел подумать, что нужно быть начеку и спать одним глазом… а в следующий момент провалился в непроглядную темноту, где не было ничего, кроме обволакивающего всё тело тепла и безмятежности.

ЧАСТЬ II

Торой проснулся от острого, прямо-таки безысходного ощущения надвигающейся опасности. Он рывком сел на провалившейся тахте и спросонья не сразу сообразил, где находится. Чужая комната, зелёный светляк над дверью и невозможная холодища. Ах, ну да! Зелёный светляк — это болотный огонёк, сотворённый Люцией. Ишь ты, не погас ещё. Волшебник потёр заросшее щетиной лицо. Чего, спрашивается, вздёрнулся? Рассвет, вон, только-только занимается. Наверное, спал не больше двух часов. Он закрыл глаза и неподвижно посидел на краешке скрипучей тахты, пока кровь не перестала стучать в висках, и в кончиках пальцев не унялся панический зуд.

Люция и Эйлан тихо посапывали под тоненьким покрывальцем. Маг снисходительно усмехнулся, глядя на эту умильную картину. Надо же — никакого ощущения опасности! Ну, ладно, ребёнок, а ведьма-то, ведьма? Неужели не чувствует ничего? Впрочем, пусть пока дрыхнут, меньше мороки. Чародей набросил на спящих тощее одеяльце, которым недавно укрывался сам. Мимоходом Торой бросил короткий взгляд на улицу и окаменел.

Насколько хватало глаз, взору открывался спящий в лиловых сумерках Мирар. Улицы, крыши домов, деревья и кустарники с почерневшей листвой укрыли пышные сугробы, а снег всё продолжал, медленно вертясь, сыпаться с неба. Колдовство будто не собиралось ослабевать, напротив перешло в какую-то новую опасную стадию.

Следовательно, пока женщины и дети спят, нужно запастись тёплой одеждой да закончить то, ради чего, собственно, волшебник изначально намеревался вернуться в «Подкову». И Торой направился вон из покойчика. Однако на лестнице царила такая кромешная тьма, что волей-неволей пришлось вернуться. Не бродить же на ощупь! Беглый осмотр комода показал, что ни свечей, ни масляной лампы в комнатушке не припасено.

И тут Торой вспомнил про болотного светляка Люции, который безмятежно мерцал над головой хозяйки. Присмотревшись к ведьминому огоньку, маг вытянул руку и осторожно попытался подвинуть мерцающий сгусток чужой Силы к выходу. Точно также он в детстве ловил снежинки — аккуратно, почти нежно. Однако огонёк Люции оказался гораздо строптивее какой-то там бесчувственной снежинки. Распознав чужака, он ускользнул из-под его руки и вернулся на прежнее место.

— Ах ты, гад своенравный! — выругался волшебник.

Светляк вспыхнул чуть ярче и взмыл к самому потолку. Торой хмыкнул. Сила — материя строптивая, но, конечно, не наделенная разумом. Просто огонёк чувствует постороннее присутствие и не хочет ему подчиняться. По этой же причине светляк так пугливо отзывается на всплеск чужого гнева. Маг вздохнул, подошёл к кровати, на которой спали ведьма и мальчик, и невесомым движением провёл рукой по волосам Люции (где же, как не в голове держат ведьмы своё странное Знание и разные колдовские хитрости). После этого лёгкий взмах ладони уже не напугал светляка — почувствовав Силу хозяйки, он покорно подчинился неправде и поплыл следом за обманщиком.

Питейная зала со вчерашнего вечера не изменилась, только свечи погасли. В сиреневых сумерках, подсвеченных мерцанием болотного огонька, было видно и спящего гнома и необъятную хозяйку таверны. Маг зябко повёл плечами, разгоняя стынь. Эх, полцарства бы отдал за меховую накидку! Впрочем, авось, и не придётся царствами-то разбрасываться, уж наверняка в покоях рачительной Клотильды есть тёплая одежда.

Ключи от внутренних комнат вор нашёл после бессовестного обыска спящей трактирщицы. Зелёный светляк, видимо, заподозрил неладное — светил едва-едва и трусливо вздрагивал. Огонёк чувствовал в происходящем неведомый подвох — связь с Хозяйкой становилась всё слабее, и болотной искорке страсть как хотелось погаснуть.

— Да не трясись ты, — волшебник снова взмахнул ладонью, которая ещё хранила след ведьминой Силы.

Светляк мигнул, но на время успокоился и начал переливаться ярче. В этом призрачном сиянье Торой отыскал под лестницей вход в покои Клотильды, где и принялся без стеснения заглядывать во все встречающиеся по пути комнаты. Прошло меньше минуты, а вор уже нашёл то, что искал — спальню с огромным гардеробом. Волшебник не дрогнувшей рукой распахнул створки вместительного шкафа и замер. На него повеяло сладким ароматом крахмального белья и терцены — цветка, который по общепризнанному мнению хозяек, избавлял содержимое платяных шкафов от характерного запаха слежавшейся ткани. Давно забытый горьковатый запах вызвал бурю воспоминаний. Маг застыл, вдыхая пряный аромат. На долю мгновенья перед его глазами как будто даже промелькнул рыжий локон, а потом всё исчезло. Торой дёрнул плечом и бестрепетно погрузился в недра огромного шкафа.

На самой нижней полке маг обнаружил то, что, собственно, не сильно надеялся найти — стопку мужских вещей. На удачу вора, хозяйка таверны оказалась дамой сентиментальной и трепетно хранила одежду почившего супруга. По счастью, этот отошедший в мир Скорби супруг был почти одного роста с Тороем. А вот Люции повезло куда меньше — ей предстояло кутаться в юбки и поддёвки Клотильды.

Поёживаясь от холода, волшебник торопливо переоделся. Книгу заботливо спрятал под рубаху — так надёжнее. От короткого прикосновения к фолианту кончики пальцев онемели. Лёгкое покалывание царапнуло ладони, пробежало по рукам, поднимая дыбом короткие волоски, вскарабкалось на плечи и скользнуло прямо в сердце. Последнее панически ёкнуло и забилось быстрее. А через миг покалывание замерло там же, где и началось — на кончиках пальцев. Ну и ну.

Покои трактирщицы «воришка» покидал бегом и лишь в зале таверны задержался у стойки, чтобы набросить на похрапывающую трактирщицу одеяло, взятое с её же собственного ложа. Чародей очень надеялся, что эта слабая мера спасёт Клотильду от опасности замёрзнуть во сне. Укрытая хозяйка таверны в полумраке стала похожа на бесформенный стог сена.

Плохо знающие Тороя, приняли бы его действия за бескорыстную доброту. На самом же деле подобная чуткость была продиктована не более чем предосторожностью. Раз украденное зеркало принадлежало хозяйке «Перевёрнутой подковы», значит, трактирщица может быть небесполезна. Где гарантия, что Торою не придётся вернуться в таверну за объяснениями? А раз так, пусть к тому времени Клотильда будет жива и хотя бы относительно здорова.

Только после этого Торой, по-прежнему подстёгиваемый плохим предчувствием, поспешил наверх — закончить ещё одно дело, о котором Люции вовсе не следовало знать. А уж ради этого дела не зазорно было поступиться и ценными мгновениями… Ворох одежды, припасённый для спутников, маг бросил в коридоре.

Комната, которую ещё несколько дней назад занимал Торой, была прибрана и пуста. Видимо, новый постоялец не успел въехать. Маг, не снимая обуви, встал на заправленную стареньким покрывалом кровать, подпрыгнул и зацепился руками за широкую потолочную балку. Подтянулся и сразу же увидел то, за чем пришёл. На месте, миленький! Куда там Люции догадаться проверить под потолком. Тайник в своей безыскусности оказался крайне надёжным.

Там, где две широкие потолочные балки соединяла металлическая скоба, древесина рассохлась, образовав глубокую трещину. Эту трещину уютно занял старинный нож в потёртых ножнах. Торой убрал невзрачное оружие за голенище сапога и подумал, что, если и была в его жизни бестолковая афера, принесшая наименьший результат, так это сделка, заключённая два года назад со старым магом. Как напоминание о давней махинации остался уродливый нож, которому чародей не нашёл применения, да припрятанный в кладовых памяти горький, почти осязаемый запах терцены…

И всё-таки, выходя обратно в мрачный коридор, волшебник твёрдо решил, что не станет сейчас размышлять ни о старинном ноже, ни о белых цветах терцены, ни о рыжем локоне. И вообще надо торопиться. Но пока он наклонялся за брошенной на пол одеждой, память сыграла с ним свою любимую шутку — односекундной вспышкой показала всё то, о чём Торой так целеустремлённо старался не думать.

* * *

— Волшебник, я знаю, ты можешь помочь… — дрогнувшим голосом шептал мужчина с неожиданно старыми глазами на молодом лице. Эльф перегнулся через грубо сколоченный стол, стараясь заглянуть собеседнику в глаза.

Торой сидел в уголке, возле стены. Лицо его терялось в тени, и на свету оставались только руки, то так, то эдак поворачивающие деревянную кружку с пивом.

Маг сидел и думал о том, как похож зал этой портовой таверны на залы десятков, если не сотен иных таверн, в которых ему приходилось останавливаться. Разве только столы здесь, как нельзя более удачно отгорожены друг от друга высокими спинками скамей. Благодаря этому посетители (а они, как вы понимаете, в портовых забегаловках самые разношёрстные) могли спокойно вести разговоры на самые туманные темы. Потому-то таверна под названием «Старый мол» не пользовалась хорошей репутацией. О чём может договариваться сомнительная публика в такой располагающей ко всякого рода тёмным делишкам обстановке? И именно по этой же причине в «Старом моле» всегда было многолюдно.

Да, в прокуренном табаком и пропахшем морской солью питейном зале, частенько можно было увидеть, как купцы-контрабандисты вполголоса торгуются с покупателями. Или как закутанный в бесформенный плащ посетитель о чём-то шепчется с дюжим матросом (рожа последнего, как правило, всегда бандитская). Однако происходящее рядом мало интересовало Тороя. Он и Бессмертного-то слушал равнодушно.

— Волшебник, — оглядываясь по сторонам, снова зашептал эльф, — я могу предложить необычный вид расплаты.

Низложенный маг с интересом посмотрел в усталые древние глаза. На какой-то миг ему показалось, будто в них мелькнуло нечто вроде мольбы. Впрочем, это было лишь игрой воображения. Такие старые эльфы не умеют ни умолять, ни любить, ни ненавидеть — их кровь давно охладела, и страсти больше её не распаляют.

Ёлис хрустнул суставами тонких пальцев, покрутил широкое серебряное кольцо на мизинце и продолжил:

— Много лет назад брат передал мне реликвию. Он вручил её со словами: «Когда само существование нашего рода окажется под угрозой — отдай эту вещь тому, кто сможет всё исправить». И вот, время пришло, хотя я всей душой надеялся не дожить до этого скорбного дня.

Торой в очередной раз поразился цветистости оборотов. Ну, надо же, род Ёлиса, того и гляди, замкнётся на единственном наследнике — лефийце, а старейшина тем временем рассыпается в витиеватых сожалениях, расписывая своё бедственное положение. Всё-таки эльфы — странный народ.

Волшебник неопределённо повёл бровями:

— Ёлис, давай без пафоса. И не пытайся меня разжалобить. Вдруг, твоя реликвия и дилерма ломаного не стоит.

Эльф, уязвлённый в самое сердце, поджал губы, но, тем не менее, сказал:

— Это Рунический нож. И ценность его нельзя исчислить деньгами.

Только шоковое изумление помогло Торою сохранить спокойствие. Эльф, кажется, удивился подобному хладнокровию. Во всяком случае, в его взгляде прибавилось уважения.

А молодой маг, по-прежнему невозмутимый, пожевал губами и спросил:

— Откуда же у твоего брата взялась этакая вещица?

Бессмертный тонко улыбнулся:

— Прости, волшебник, это не твоё дело.

— Очень ошибаешься. — Заверил его Торой, — как раз моё. Не хочу получить бестолковую железку под видом древней реликвии.

Теперь эльф открыто усмехнулся:

— Никому не веришь?

— Никому.

Остроухий проситель с пониманием кивнул, и две тонкие косички у его висков качнулись в такт движению:

— А моей клятве Бессмертного поверишь? — спросил он.

Торой задумался лишь на мгновение:

— Клятве эльфа, пожалуй, поверю.

— Тогда клянусь тебе перед лицом Вечности, что нож, каковой будет отдан тебе в уплату за проведение обряда над моим потомком, и есть настоящий Рунический нож, на который я, после исполнения таинства, не стану притязать.

Низложенный чародей поразмыслил, прикидывая, мог ли эльф произнести клятву таким образом, чтобы она получила ещё какое-то толкование. И лишь решив, что подвоха нет, согласно кивнул:

— По рукам.

* * *

Как водится, у бессмертного народа есть свои горести, отличные от человеческих. Вот и Ёлиса не обошла страшная эльфийская беда, исправить которую по силам только очень сильному (и далеко не белому) чародею. Именно поэтому древний маг так долго и много рассказывал Торою об эльфийской истории и генеалогии. Низложенный волшебник, хотя и не вынес из лекции ничего нового, собеседника слушал внимательно — помалкивал да потягивал пиво.

Ёлис с патетикой поведал о том, каким важным для Бессмертных является факт продолжения рода. Как правило, все эльфы — волшебники, кто-то сильнее, кто-то слабее. И ни один эльфийский старейшина не может спокойно жить, не подготовив себе достойного преемника — наследника, превосходящего его в Силе. Если таковой не появляется в течение нескольких поколений, это означает только одно — род угасает, то есть медленно готовится исчезнуть, поскольку меркнущие способности к волшебству означают постепенное вырождение. А раз так, то вся бессмертная династия, какой бы древней она ни была, постепенно утрачивает влияние на политической и магической аренах.

И вот Ёлис, уважаемый эльф, известный маг, уже несколько столетий тщетно ждёт появления на свет Наследника. Многочисленные дети, внуки и правнуки (а также ещё много раз прапра) с каждым поколением рождаются один слабосильнее другого.

Конечно, Ёлис оказался в сложнейшей ситуации — враги ликуют, недоброжелатели злорадствуют, друзья сопереживают, родственники паникуют, понимая, что ещё несколько столетий и их прославленная фамилия сгинет из магических сфер влияния во веки веков. Между тем, у одного из многих праправнуков Ёлиса (уже, кстати, совершенно не владеющего Древней магией) в результате мезальянса с человеческой девушкой родился сынишка — лефиец. Мать, как водится, умерла в родах, а незаконнорожденный отпрыск остался на руках у похотливого остроухого папаши. В таких ситуациях ребёночек наследует от бессмертного родителя что-то одно — либо вышеозначенную остроухую внешность, либо бессмертие. Так получилось и в этом случае — мальчик родился точной копией отца.

Но вот, что интересно — у новорожденного, появившегося на свет в лачуге деревенской повитухи, проявились выдающиеся способности к магии. От ребёнка исходили столь яростные пульсации Силы, что папаша, до сей поры умалчивавший интрижку, бросился к прародителю. Старый интриган Ёлис быстро сообразил, что способности к магии ребёнку достались никак не по отцовской линии (от папаши на долю дитяти пришлись, как в таких случаях говорят сами эльфы, «одни только уши»).

Итак, было принято решение выдать до поры, до времени ушастое чадо за эльфа. Для этого прапраправнук Ёлиса с женой усыновили плод порочной страсти. Было разыграно настоящее представление, дабы никто не заподозрил обмана (благо прапрапра и его благоверная жили на самых задворках королевства — тихо и обособленно). Короче, судьба явно улыбнулась старому эльфу, его род в одночасье обрёл утрачиваемое влияние.

Но вот ведь незадача — на самом-то деле даровитый потомок был лефийцем. А коли так, обман обещал всплыть в самом скором времени.

Ёлис признался Торою, что от отчаянья буквально рвал волосы на острых ушах (низложенный маг усмехнулся — ага, рвал, но не на ушах, а на месте, которое находится гораздо ниже). Лукавого старейшину бросало в пот при мысли о том, что фарс может раскрыться. Для него — древнего волшебника — такой блеф мог закончиться весьма нелицеприятно, позор на весь род падёт такой, что лучше — камень на шею и в болото. Вместе с наследниками.

Эльф, дай ему волю, говорил бы до утра, но Торой прервал поток красноречия рубящим взмахом ладони, мол, всё понял. Ёлис смолк, а молодой маг некоторое время молчал, осмысливая ситуацию. Однако когда он задал свой вопрос, Бессмертный разом помрачнел:

— Что ты хочешь от меня?

Старый интриган вздохнул. Он, видимо, надеялся, что собеседник не станет уточнять просьбу — и без разжёвываний всё поймёт. Собеседник и впрямь понял, и именно поэтому хотел просьбу услышать. Устный договор — уже договор. Если же соглашение не озвучено, никто не мешает потом от него отказаться. Эльф понял, что маг с тёмным прошлым и беспросветным будущим не отступится, а потому с натугой проговорил:

— Подари моему потомку Бессмертие.

Торой развёл руками: