Роман без названия. Том 2

Издатель и литератор поглядели друг на друга, а Базилевич выпятил губы с насмешливым состраданием.

– Найдём тебе что-нибудь, – сказал он, задумываясь, – приходи-ка ко мне.

– Где ты живёшь?

– Я? Ну, с подкоморием Клапцем, потому что и он сюда прибыл с семьёй на зимовку. Если бы не дочка, в которую я формально влюблён, я бы бросил этого болвана. Мы стоим где-то на Бакште, у меня отдельная комнатка…

Издатель тем временем ходил, задумчивый, по помещению, выдрал себе немного волос с лица и, взяв, наконец, Стася за локоть, сказал ему:

– Приходи ко мне завтра утром, подумаем.

Базилевич, который уже выбирался к выходу и натягивал перчатки, пригласил Стася с собой на беседу, а, не желая его тащить аж на Бакшту, вошёл с ним в первую кофейню с краю, где, велев подать себе любимый в то время академиками глинтвейн, сел, расспрашивая прибывшего.

– Ну? Что думаешь? – спросил он. – Стараться о гувернантстве?

– Нет, – сказал Станислав, – это призвание, к которому не чувствую себя расположенным; а совесть не позволяла мне взяться за то, чего бы не был в состоянии честно исполнить.

– Значит, будешь жить пером?

– Какой-нибудь работой, хоть переписыванием… но свободный и независимый.

– Дай тебе Боже счастья! – сказал Базилевич. – Мне уже это гувернантство, хоть короткое, доело. Если мне Эмильку выкрасть не удасться, над чем работаю, мать уже понемногу имея за собой, брошу это всё к чёрту и возьмусь за подписные издания. Это лучший кусок хлеба, чем писание, издатели живут этим всё-таки.

– Но о чём же ты так таинственно совещался с паном X.?

– Я временно принялся за издание трудов Нарушевича… что-нибудь мне принесёт. Фабрикуем, между нами говоря, несколько од, для того, чтобы мы могли сказать в титуле, что есть в нашей новой публикации вещи совсем не изданные… Ха! Ха! Если бы ты знал, как хорошо мне удалось уловить манеру Нарушевича… и тот стиль, в каком, например, ксендз-епископ писал «Оду к солнцу», называя его: «Самым дорогим кольцом правой руки Творца».

Станислав удивлялся наглости, с какой это говорил Базилевич, но в первые минуты так был ошеломлён, что заговорить не смел.

– Мошенник-издатель думает, что меня в поле выведет, – говорил дальше Базилевич, покачивая головой, – но съест лиха, попала коса на камень, посмотрим, кто тут кого обманет.

Эта странная речь болезненно зазвучала в ушах человека, который призвание людей пера привык видеть совсем с другой стороны – как самопожертвование и священство.

– Ха! – сказал он. – Я не ожидал, что ты можешь мочить руку в подобной грязи.

Базилевич усмехнулся.

– Никогда из тебя ничего не будет, – ответил он, закуривая трубку, – оставим это в покое и не будем говорить о том… я, так или эдак, добьюсь чего-нибудь на свете, ты или должен измениться, или умереть с голоду.

– Ты издал то, что объявил изданиями по подписки?

– Ещё нет, – сказал холодно литератор, – заранее ругаюсь с издателями подписных изданий, которые напоминают о себе, а не спеша печатаю. Так как деньги давно потрачены, велю им из-за непредвиденных расходов доплатить при получении книжки.

После этих признаний Шарского охватило такое возмущение и отвращение, что, вдруг встав с места, не имея даже отваги подать руку Базилевичу, убежал весь в огне из кофейни.

Круг его давних знакомых кончался почти на Базилевиче, потому что профессора Ипполита не было ещё в Вильне, а Иглицким Шарский так же гнушался, как спекулянтом, с которым только что порвал, пошёл, поэтому, в свою одинокую комнатку с сжатым сердцем, а какая-то старая бессмысленная привычка повела его через Немецкую улицу Его глаза, привыкшие искать здесь кого-то в окне, поднялись на каменицу Давида Белостоцкого, но в ней было пусто и темно, даже магазин стоял закрытым, с листком о найме.

Стась будто бы задержался спросить о давних знакомых, но не нашёл, от кого бы о них узнать.

Таким образом тоскливо началась новая его жизнь, среди ничем невосполнимой пустоши, с неизличимой грустью в сердце и каким-то холодным разочарованием. Только одно он имел лекарство для всего, всемогущую панацею – работу. Оперевшись на книжку, свесившись над бумагой, отступая в прошлое, зашиваясь в чужую шкуру и чужую жизнь, убегал от настоящего, среди которого был чужим и ненужным. Работа также стала для него необходимостью, почти условием будущей жизни, которой представлялась единственным рычагом. Ничего до сих пор не стёрло её направления, кроме внутреннего расположения и потребности души, писал, поэтому, что хотел, изучал то, что его притягивало, работал, как пожелал, но наступала минута, в которой это должно было измениться.

Сразу на следующий день, когда в восемь часов он пришёл к издателю и застал его уже над расчётами, тот предложил ему переводы.

– Вы что хотите, чтобы я переводил? – спросил Шарский.

– Естественно, романы, – сказал издатель, – романы хорошо читаются и распродаются; правда, то, что читают у нас, читают почти повсеместно по-французски, но есть класс, который им подражает, а не знает языка; для того нужны переводы.

Говоря это, издатель схватил с полки шеститомный роман, переложенный с английского на французский, и показал его Шарскому.

– Условия же, – добавил он, – следующие, сначала – чтобы вы подписались на переводе.

– Согласен на это! – сказал, не задумываясь, Станислав.

– И напишем прямо – перевод с английского.

– Этого я написать не могу, потому что это было бы ложью.

Издатель рассмеялся.

– Ну! Ну! Дорогой пане! Сделаем так, чтобы и волк был сытый, и коза цела, напишем только: перевод с Бульвера.

Стась, повесив голову, замолчал, рассматривая довольно приличные тома будущей своей работы.

– За это я вам пожертвую…

Издатель проглотил жертву, наверное, уменьшая её в уме.

– Жертвую вам… – повторил он.

Но жертва не могла протиснуться сквозь уста. Наконец, найдя решение, он сказал тихо:

– По сто пятьдесят… злотых.

– Как это? – воскликнул Станислав. – За лист или том?

– За том! За том! Может, и это даже слишком много, потому что есть такие, которые бы мне это сделали и дешевле, но я, зная ваш талант, верю, что это будет что-то лучше распространённых переводов…

– Но, дорогой пане, – ответил, усмехаясь, Шарский, – если бы вы велели только переписывать…

– Как хотите, как хотите! – сказал издатель, быстро ставя книги на полку. – Больше никоим образом дать не могу. За шесть томов будет девятьсот злотых, хорошие деньги! Милый грошик! А прежде чем это окупит себя, продаваясь по экземплярчику, нужно хорошо подождать. Впрочем, эта работа лёгкая и милая, сядете и, шутя, напишите, потом поправите, не переписывая, и девятьсот злотых будут в кармане!

Станислав сам не знал, что начать, но всего состояния осталось у него в кармане сорок злотых, а никому бременем быть не хотел, и с неприятным чувством необходимости он взял книжки, поданные ему с нетерпение издателем, глаза которого заблестели удовлетворением.

– Но мне это нужно быстро, – сказал издатель, – срочно, очень срочно, не больше месяца или полтора.

Ничего уже на это не отвечая, вышел нанятый работник, чтобы сразу закрыться при новой работе. Не ожидал, чтобы она пошла у него так тяжело, чтобы такая была давящая и невыносимая. Имея в собственной душе выливающиеся из неё богато мысли, чувствуя посредственность того, что перекладывал, кропотливо и тяжко переводил то, что ему в душе не казалось стоящим показать в одежде нового языка. Прикованный к словам, к форме, к иными дорогами и к иной цели идущей мысли, он был как невольник, которого цепь прикрепляет к тачке, – но он нуждался в хлебе и должен был идти дальше!

В один из этих дней, утомляющих однообразным повторением каких-то холодных и чужих ему мыслей, серым сумраком вышел Станислав немного пройтись и подышать свежим воздухом. Вид улиц, их движение и шум как-то его подкрепляли, сломленного корпением над невыносимой работой, почти машинальной, которая, не позволяя ему развивать собственных идей, скрещивала их только. Вечер был прекрасный, несмотря на позднюю пору года и уже близкую зиму, множество особ проходило по тратуарам, кружили кареты и улицы оглашались песенками слуг, идущих за водой, весёлых юношей и девушек.

Станислав с Троцкой направился к очагу города, под университетские стены, около которых снова вилась академическая молодёжь, уже чужая для освободившегося Шарского и так припоминающая ему недавнее время, потому что сегодняшнюю свободу он охотно сменил бы на мундир.

Тут, на углу Кардиналии знакомый ему еврей Янкел, разносящий старые книжки, задержал своего бывшего клиента, памятуя, что не раз у него старый сюртук менял на ещё более старую книгу.

– Посмотрите-ка, пан! – сказал он. – Прошу-ка вас поглядеть… у меня прекрасные вещи! Соликовского, Фредра, Кобежицкого… а даже raritas Влодка! Вы знаете! Напечатанный в Риме!

Станислав, хотя вовсе не имел охоты покупать, остановился, однако, из-за того так шумно объявленного Влодка, труд которого по причине места издания есть в продаже настоящей редкостью; рядом с евреем стоял маленький старичок в посеревшем сюртуке, в очках, уже держащий в руке этого Влодка, и из-под оправленных латунью стёклышек бросил взгляд, полный страха, на нового конкурента, которому, не выпуская из рук экземпляра, показал только в молчании его название.

– Ну! Берёшь дукат? – спросил старичок живо.

– Этот господин даст больше, – отпарировал еврей, подмигивая Стаею.

– Я и этого тебе не дам, – воскликнул Станислав, – потому что покупать не думаю.

– Ну! Тогда поторгуемся! – прервал Янкел, смеясь.

– И этого не принимаю!

– Экземпляр грязный, с дописками, – прибавил старичок, – и этого не стоит.

– Вы жалуетесь на то, что он с дописками! А это ещё дороже!

– Как хочешь! Дукат даю, – не выпуская из рук, сказал старик, у которого, очевидно, потекли слюнки. – Ну, берёшь или нет?

Спекулянт явно заколебался.

– Не могу! – ответил он.

– Ну, тогда больше сломанного фенига не дам.

Уже уходил этот оригинальный, незаметный старичок, когда Янкел, убеждённый, что выторговал, что только было можно, воткнул ему в руку Влодка, а библиоман, оглядев его внимательно ещё раз, достал плетёную сумочку и из неё, высыпая по злотовке и берлинцу, медленно и со вздохом, собрал сумму в двадцать злотых, от которых не много ему что осталось. Янкел погнался за кем-то другим, а два незнакомца остались одни с глазу на глаз. На лице старичка теперь свободно рисовалась радость и играла фиглярная улыбка, видимо, был в отменном настроении по поводу приобретения.

– А вы также, – спросил он, – любитель книг?

– Любитель, но их не покупаю.

– Очень вам благодарен, что не дали большую цену за Влодка… а могу я спросить об уважаемом вашем имени?

Шарский сказал его, старичок задумался.

– А, это вы издали поэзию?

– Да, это я…

Господин в очках незначительно скривился.

– De gustibus non est disputantum (о вкусах не спорят), – сказал он, – хотя ваша поэзия в своем роде, с которым я незнаком, может быть красивой, я не сторонник этой школы.

Они пошли дальше в одну сторону, разговор, хоть прерываемый, не спеша продолжался.

– Я классик, убитый классик, – добавил старичок, – вам, должно быть, знакомо имя Бенедикта Плесниака, моя поэзия была напечатана с аплодисментами в «Виленском ежедневнике»; вы должны были слышать о моей поэме «Владиславиада», над которой без перерыва уже лет двадцать пять работаю… были из неё силой у меня вырваны кусочки для «Виленского ежедневника».

Шарский склонил голову.

– Мне очень приятно познакомиться с вами, пан благодетель.

– А я вам очень благодарен, что из-за юношеской шутки не сделали дороже моего Влодка. Рад бы вас отблагодарить. У вас есть время?

– Немного.

– Если бы вы зашли ко мне, я прочёл бы вам кусочек «Владиславиады». Показал бы вам немного книжек…

– Очень охотно! Очень охотно, пойдём!

– Хотя эта, сказать по правде, – добавил Плесниак, – поэзия вам не будет по вкусу, вы мифологии не любите. Ха! Ха! – рассмеялся старик. – Но я напал на счастливую и оригинальную мысль, вы знаете? Заменил мифологию аллегориями. Юпитер зовётся у меня Предвечный, Юнону я сделал Провидением, Марса – Духом войны, Венеру – Любовью, чтобы этих отвратительных имён сегодня избегать, а от машин не отказаться.

Так разговаривая, старичок с Замковой улицы вёл своего товарища закоулком, а во дворе какой-то старой каменички, дойдя до лестницы и галереи, потянул за собой Шарского в тёмный закуток. Тут добытым ключом он отворил дверь и привёл его в тесную квартирку, в которой уже совсем было темно, хоть глаз выколи.

– Не двигайся, пан благодетель, – сказал хозяин, – пока я огня не зажгу, потому что можете потоптать какой-нибудь скарб… этого везде полно. Вот, сейчас, только трут найду.

Нескоро, однако, нашлись трут, сожжённое полотно, сериичек и свеча, блеск которой разошёлся, наконец, по бедной каморке, полностью пропахшей книжками.

– Ха! Ха! – сказал Станислав, разглядываясь. – Вы тут несёте покаяние как крыса в сыре.

– Это работа всей моей жизни! Это неоценимые сокровища! – воскликнул старичок, с гордостью указывая на полки. – Редкости, белые вороны… чёрные лебеди… уникумы! Моя библиотека, кому не нужна, стоит миллион. Слышите? Миллион. Я знаком с этим, – прибавил Плесниак, – я по-своему делаю наследство. Цена книжек идёт вверх!

– Значит, вы это собираете?..

– Немного из любви к вещам, но также для спекуляции, – усмехнулся старик, – мои наследники найдут готовое состояние в этих бумажках, которые я по улицам собирал. Почти страничку за страничкой я собирал Бельского in quarto! И два шикарных экземпляра двух аркушовых изданий Папроцкого, в Herbach которого всех буковок хватает, и Окольского с двойными страничками, самая дорогая вещь на свете!

Он говорил, а глаза у него искрились, улыбка освещала его бледные уста и видно было, что ожил.

– Но не будем тратить времени, – сказал он, – потому что кусочек свечи у нас маленький, а «Владиславиады» много; я мог бы вам несколько отрывков прочесть. Садитесь, пан, на это кресло и слушайте, найду, что мне кажется наиболее законченным… хотя много ещё работы, много! Вот, например, уже пятый год медитирую: лучше ли в 893 стихе использовать «руку напрягает» или «руку вынуждает». Я дискутировал в этом предмете с самыми славными критиками нашего века – мнения различные, великая неопределенность, сам не знаю ещё, на чём остановлюсь. Иногда целый год стою при «напряжении», то мне его снова приходиться заменить «вынуждением». Шесть раз я соскабливал этот 893 стих, переписывал всю страницу из-за этого одного стиха и боюсь, как бы смерть меня не застала в этой неопределенности.

После этого предисловия, отлично рисующего человека, погружённого в детали, старик начал декламацию вступления своей «Владиславиады», потому что выбор среди её красивых мест казался ему очень трудным. Станислав терпеливо слушал, но не удивительно, что это холодное рифмование слов и строение изо льда разогреть его не могли. Впрочем, Плесниак не нуждался, чтобы ему показывали красивые места, потому что сам на них обращал внимания и всякими способами вынуждал читателя на похвалы. Вся первая песнь была поглощена без передышки; счастьем, свечка начала шипеть, трещать, догорать, другой не было и чтение должно было прерваться.

Стась хвалил мало и Плесниак не очень был рад за слушателя, поэтому довольно холодно начали прощаться друг с другом и собирался уже уходить, когда дверочка отворилась и вошёл профессор Ипполит, только что прибывший из деревни.

– А! Ты тут что делаешь, молодой литератор? – спросил он, смеясь, Станислава, увидев его у двери. – Что ты делаешь у этого старого скупца? Или, как я, пришёл позаимствовать книжки и слушать фрагменты бессмертной «Владиславиады»?

– Мы сегодня случайно познакомились…

– Но я надеюсь, что «Владиславиада» не миновала вас? – сказал, смеясь, профессор.

– Первая песнь.

– Позже придут следующие, до двадцать четвёртой, потому что их две дюжины. Пане Бенедикт, – обратился он к хозяину, – я пришёл выслушать шестую песнь и просить тебя дать на время поэзию Гроховского и Мясковского.

– Мясковский Каспер! Редкий! О! Редкий! «Ритмы»! Есть. Гроховского в отдельных брошюрах также нелегко достать, но и это тут есть.