По волчьим следам

V. Сквозь серебристую грань

Сито вито о четырех углах, о ста ногах, о семи горбах

Загадка[11]

1.

Вечерело. Они вышли к Велешинке. Томаш бывал в этой деревне раньше, но вскоре ушёл – местные начали подозревать, что за околицей завелась нечисть. Теперь он возвращался в Велешинку человеком. Конечно, будь его воля, Томаш обернулся бы волком и схоронился где-то неподалёку. Вот ведь Маржана! И откуда только взялась на его голову?!

Он взглянул на девку. Её лихорадило. Огневиха забралась внутрь и не отпускала. А может, зверь, что вошёл в душу, сгрызал рёбра. Как бы там ни было, без ведуньи им не обойтись. Маржане придётся или встать на ноги, или помереть.

Томаш одёрнул её, чтобы снова не упала без сознания. Девка была на пределе: глядишь – вот-вот свалится и не встанет. Он втайне надеялся на это. Вдруг повезёт, и ему удастся сбросить ношу с плеч?

Велешинкая ведунья встретила их с хмурым взглядом. Жестом она велела Маржане прилечь возле печи.

– А ты, – обратилась к Томашу, – натаскай воды да поживее. Ночь тяжёлая будет.

Никогда ещё его, княжича, не унижали так сильно! Неужели паршивая ведьма не распознала в нём зверя?! А может, нарочно решила унизить? Томаш неторопливо прошёл через сени и приблизился к колодцу. Ему казалось, будто пустые вёдра гремят на всю Велешинку и вот-вот сюда сбежится куча народу. И все они будут со смехом наблюдать, как Томаш Добролесский опускает одно ведро за другим и тащит их к ведьминой избушке. Чтоб её! Чтоб их всех!

Выплёвывая на ходу проклятия, он вернулся назад в избу. Ведунья поила Маржану отваром. Та морщилась, но пила.

– Спасибо, – прохрипела девка, – спасибо тебе, бабушка.

– Ну-ну, – покачала головой старуха, – будет тебе. Отдыхай.

Томашу ведунья подала варёную репу и отвар с земляникой и мёдом. Он поморщился, но поблагодарил старуху и уселся на лавке. Хорошо, когда его народ соблюдал законы гостеприимства, но как же паршиво приходилось порой! Впрочем, что ещё взять с глухой деревеньки? Вряд ли в дебрях ельника найдётся печёное мясо. Хотя сушёных грибов должно хватать – осенью среди елей их росло немало, каждый набирал по несколько лукошек и тащил к дому.

– Вот что я тебе скажу, – обратилась к нему ведунья. – Ты парень славный, но уж больно порченый, оттого и притягиваешь к себе лихо.

– Не говори о том, чего не знаешь, – огрызнулся Томаш. – Лучше скажи, как долго мы тут куковать будем?

– Как оплетни[12] в землю закопаются и не вылезут никогда, – хохотнула старуха. – Откуда ж мне знать, сколько сил у твоей сестрицы? Сможет – выкарабкается к утру, а нет, – она пожала плечами и замолчала.

– Не сестра она мне! – шикнул Томаш. – Думай, что говоришь, бабка!

– Да как ведь не сестра, когда сестра, – она фыркнула. – Вы с ней названые, нелюдским родом связанные…

Он вздохнул. Мало ли, что болтает безумная старуха? Ему до Велешинской ведуньи не должно быть дела. А если совсем по-честному, то Томаш жутко устал и хотел вернуться домой. Только не с витязями братьев, а сам, через Хортец в родное воеводство, а оттуда прямиком в Звенец. Устал он от путешествий, скудной пищи, грязной одежды и засаленных лавок в дебрях, где русалий голос был сильнее княжеского.

А Маржана… О, Томаш непременно позаботится о новоявленной «сестрице», не обделит ничем! Сделает её кухаркой в тереме, чтобы трудилась от рассвета до поздней ночи. А что? Сыта, в сохранности да при деле. Заодно и покажет – не родня они.

Томаш разлёгся на лавке и задремал. Нутром он чувствовал, как подкрадывалась неведомая опасность. Наверное, поэтому и стремился в терем – туда, где его защитит не только колдовство, но и дружина. Никакой чародей не прокрадётся незамеченным сквозь гридницу[13], а если ему удастся задурманить витязей или влететь птицей через окно, то Томаш с братьями одолеет его. Там, в тереме, их сила была великой – больше, чем в любой деревеньке.

Мысль о доме грела душу. Он быстро заснул и увидел Добжу, который смотрел на него с укором и повторял:

– Обещ-щай защ-щитить… Кровь к крови, род к роду… Иначе – с-смерть!

2.

Туманный лес окутывал со всех сторон. Маржана всматривалась вдаль, пытаясь увидеть мать или сестёр. Но их не было, как не было всей Горобовки. Пришлось идти наугад. За ней следовала волчья тень. Маржана не боялась. Что-то подсказывало ей: в этом лесу не будет плохо, никто не обидит её, не обманет, не обратит в зверя, вывернув кости. Лес… обещал ей покой.

За его пределами текла огонь-река. Удастся ли Маржане перейти её? Вряд ли. Лучше уйти поглубже в чащу и затеряться. Волку эта задумка тоже нравилась. Маржана побрела подальше, туда, где не услышать журчащего потока.

Но внезапно огонь-река вышла из берегов и захватила всё. Зверь глухо зарычал, его шерсть вздыбилась. А вода запела:

Ясным Хорсом заклинаю,Силу в кровь твою вливаю,Стань собой, красна девица,Прогони же огневицу.

Маржана открыла глаза и первым делом взглянула на руки. Белые, человеческие. Запах трав ударил в нос. Она не сдержалась – чихнула. И только потом поняла, что не чувствует ни лихорадки, ни боли – всё прошло, остался лишь комок волчьей шерсти в кулаке. Закрепить бы чем-нибудь да повесить на шею…

Маржана усмехнулась: она всё же выжила. Ворожба ведуньи вырвала её из лап огневихи. Надо бы отблагодарить старуху, а то нехорошо выходит.

– Сиди уж, – послышалось ворчанье. – И так всю ночь промучалась. Я уж думала – всё, придётся погребальный костёр сооружать, а ты вдруг на поправку пошла.

Ведунья прошла из сеней к столу и принялась замешивать тесто, добавляя в миску побольше муки. Солнечные лучи освещали горницу, и при них всё казалось Маржане удивительным сном – ни дать, ни взять рассказ кощунника[14]! Где это было видано, чтобы ведунья сама выпекала хлеб, да ещё при посторонних! Чуры такого не простили бы.

Когда мать месила тесто, то всех выгоняла прочь, чтобы ни одна душа не нарушала священного обряда, а затем в полном молчании разбавляла муку водой, иногда – молоком, и отправляла в печь. А эта словно никого не боялась – разбавляла тесто пшеничными семенами и зёрнышками полыни, нашёптывала что-то и не обращала внимания на Маржану.

Что бы сказала мать, узнав о волчьей шкуре? Одно дело – князья, другое – деревенская девка. Нет, ей бы этого не простили. Маржана прикусила нижнюю губу и поднялась на ноги. Захотелось спросить, чем она может помочь, но пришлось прикусить язык – нельзя ведь болтать под руку, особенно когда тесто не в печи.

– Уже очнулась? – у двери показался Томаш.

Маржана тяжело вздохнула и взглянула на ведунью – та не повела и бровью.

– Нам пора уходить, – продолжил волколак. – Я чую охотника, он совсем рядом.

Она поморщилась, но кивнула. Томаш наверняка захочет побежать зверем: оно и быстрее, и надёжнее. Вот только Маржана до дрожи боялась обращаться. Нет уж, лучше походит на своих двоих, а потом как-нибудь поменяет обличье, если станет совсем тяжко.

– Куда пойдём? – она уставилась на Томаша.

– В Хортец, – сказал как отрезал. – У тамошнего посадника[15] передо мной должок.

Маржана не была уверена, можно ли говорить о таких вещах при посторонних, но Томаша это, видимо, не волновало. Она пожала плечами, мол, в Хортец так в Хортец. Всё равно домой уже не вернётся – ни мать, ни соседи не примут.

Ведунья отставила миску с тестом подальше, вытерла руки и проводила их. С Маржаной она обошлась удивительно ласково – то и дело норовила схватить за руку или погладить голову и поохать, что на той нет повоя[16], а вот на Томаша глядела – смешно сказать – волком. Видимо, не нравились ей молодцы. Или этот – не нравился.

К обеду они вышли за ворота. Маржана доела пирог с земляникой и, сжав в руках котомку, пошла вперёд.

– Ох, горе горькое! – закатил глаза Томаш. – Куда ты на двух ногах уйдёшь?

Она замялась. Меньше всего Маржане хотелось признаваться в жутком страхе, особенно ему.

– Я не хочу обращаться, – холодно произнесла она. – Дойду как-нибудь, а если повезёт, то доеду на телеге.

– Глупище! – рыкнул Томаш. – Ты и себя, и меня подставляешь под удар. Или думаешь, что охотник тебя не учует?

Он был брав. Убежать от сильного чародея можно только на четырёх лапах. Пришлось приготовиться к худшему. Маржана с тяжёлым сердцем оставила котомку у ближайшей ели, скинула рубаху и, сжав в кулаке клочок шерсти, больно ударилась о землю. Всё тело скрутило с болью. Взвыв от боли, Маржана приземлилась на четыре лапы и забилась под дерево от страха.

Её пугало всё: отросший мех, мягкие лапы и внезапно оживший лес. Он пел, шипел, звенел и шелестел так, что можно было оглохнуть. Маржана слышала, как в кусты неподалёку юркнул заяц, как колючие кроны рассказывали друг другу сплетни, как разливался ручей. Она была частью этого царства, а оно врастало в её сердце всё сильнее, заставляя желать добычи и бега по непроглядной чаще – там, где не ступала нога человека.

– Глу-пищ-ще! – тут же нашёлся Томаш. – Котомку в зубы – и побежали. Налюбуешься ещё!

Вспомнив об охотнике-чародее, Маржана испуганно зашевелила ушами и последовала его совету. Перекинувшийся Томаш помчался вперёд, указывая путь.

3.

Чонгар вышел на крыльцо. Он снова чуял волчонка. Тот бродил совсем рядом – то ли в соседней деревне, то ли чуть дальше. Неждана провожала его удивительно ласково. Это заставило Чонгара поторопиться. Нет, женщина была хороша собой, вот только он не собирался жениться, да и вообще не был уверен, что выживет.

После смерти Агнеша вся человечность надломилась в его душе. Семья, дети, дом с большой горницей – всё это казалось Чонгару таким неважным и мелким, что становилось тошно. Он не мог спокойно смотреть, как хлопочут бабы и играют дети – хотелось и плакать, и зло смеяться, и радоваться, что люди не знают настоящего горя.

Вряд ли кто-то в Горобовке видел, как падают искалеченные витязи один за другим, как бурлит кровавый хмель, а на поля слетаются вороны и жадно впиваются в тела. Чонгар не понимал: неужели великий князь Кажимер не мог договориться мирно? Разве сотни жизней стоили гордости и нежелания поступиться?

Нет, не только за Агнеша Чонгар мстит – за всех них. Он, охотник, жаждал, чтобы душа Кажимера Добролесского переломилась пополам, чтобы великий князь понял, насколько слаб всякий человек, и никакая колдовская кровь не спасёт его от этого. Вот что Чонгар хотел донести. Жаль, словами не удастся – в столичном тереме не станут слушать простого чародея, а если и выслушают, то после махнут рукой. Такое надо прочувствовать собственной кожей – и только тогда понятно станет.

Чонгар запрыгнул в седло. Взгляд Нежданы больно врезался в спину. Тяжело не обернуться, но пришлось. Он не мог поступить с женщиной так жестоко, нет – лучше сразу отсечь ножом любую надежду и унестись прочь. Что Чонгар и сделал, направив Градьку к краю Горобовки.

Он нёсся по тропке и чувствовал, что расстояние между ним и волчонком растёт. Зверь снова убегал, а след его потихоньку терялся глубоко в чаще. Чонгар ругнулся и в очередной раз проклял себя за слабость. О, треклятое, искалеченное боями тело теперь постоянно нуждалось в отдыхе! Он не мог, как раньше не спать ночами, чтобы поймать дикого зверя или проплясать в корчме с румяной девкой. Да и дорога изводила – хребет скрипел и выл от боли, стоило Чонгару провести в седле целый день. Эх, постарел он, сильно постарел, чародейская сила – и та не помогла, лишь седины и морщин прибавила.

Запах добычи вдарил в нос. Казалось, он подоспеет, но Чонгар уже чувствовал исчезающий след. Градька буйным ветром пробежал мимо большака, свернув к Велешинке. Говорили, там проживала хорошая ведунья, что пряталась в ельнике и приходила на помощь в нужный миг.

Чонгар приблизился к околице и проехал вдоль. Здесь пахло сильнее всего, да и лес не казался непроглядным – так, ели, рыжие колючки под ногами, никаких широких дубов и ветвистых берёзок. Может, удастся нагнать?..

– Не время ещё, – послышался вдали голос.

– Что за морок? – Чонгар прищурился. В глазах полыхнуло колдовское пламя.

Он осмотрелся, ища мавку или весеннюю берегиню, что прилетела пораньше в их края, но никакой нечисти рядом не было – лишь пара лешачат вертелась у куста, но говорили не они.

Чонгар свернул по тропке и заметил старуху, низенькую, слабую на вид. Она приветливо усмехнулась и продолжила вычищать лисью шкуру, сбрасывая на холодную землю грязь и пыль.

– Не время ещё, – повторила она. – А как будет время, добыча твоя сама прыгнет в руки.

– Что же мне, по всем воеводствам за ним бегать? – нахмурился Чонгар.

– Он в Хортец бежит, – хихикнула ведунья. – И ты поезжай туда. По дороге-то всё равно не перехватишь.

– Уж больно много ты знаешь, – фыркнул, но спорить не стал. Если ведунья окажется права, Чонгар окажется в городе одновременно с волчонком, а там уже не обратишься у всех на глазах, да и в лес мигом не убежишь.

Поблагодарив бабку, он развернул коня к большаку. Придётся им с Градькой проехаться по тракту. Зато в Хортеце отдохнут. Всё же крепость была надёжнее деревень. Скорее всего, волчонок спрячется в детинце[17]: затаится в громадном тереме под крылом посадника или знакомых витязей. Там Чонгар его и достанет.

Он мог незаметно прокрасться в любую часть Хортеца и поймать волчонка. Проблема была в другом: как Чонгар уйдёт? Мёртвый или полуживой княжич – большая ноша, проскользнуть тенью назад не получится.

Чонгар гнал Градьку так, что тот вздымал клубы пыли по большаку, а сам думал. Хорошо бы поймать волчонка в пределах посада[18], иначе придётся хитрить и резать руки обрядовым ножом – без сильной ворожбы там не обойтись. Чародейская сила закипала в рёбрах и требовала сотворить что-то злое, но Чонгар умел держать себя в руках.

Он знал, что всякий колдун или чародей расплачивается человечностью. Часть он потерял на войне, а остатки хотел бы сохранить. Уж лучше отдавать кровь и лежать потом в постели несколько дней, чем становиться вторым Кажимером. Этого Чонгар себе не простит.

VI. Оленьи рога

Стоит дуб-вертодуб,

на том дубе-стародубе сидит

птица-веретеница, никто ее не поймает:

ни царь, ни царица, ни красная девица

Загадка[19]

1.

– Ты должна бегать в звериной шкуре столько же, сколько в человеческом обличье, – Томаш недобро прищурился.

– Неправда, – отмахнулась Маржана. – Человеческое, родное, всегда важнее.

Он вздохнул и пошёл вперёд. И пусть. Глупо объяснять, что человек должен быть всегда на первом месте, иначе зверь сожрёт его, не оставив даже рогов. Ха! Маржана прикрыла глаза, вспомнив о недавней добыче: когда они бежали сквозь заросли, Томаш учуял оленя и понёсся в сторону. Волколаку не составило труда догнать и убить добычу.

Пока он жадно выпивал кровь и грыз мясо, Маржана стояла в стороне, не зная, как подступиться: ей очень хотелось свежей еды, да и запах дурманил, но что-то мешало, не давало подойти и вгрызться в оленину.

Так и осталась стоять, пока Томаш доедал. В конце концов, они могли бы развести костёр, но пламя привлекло бы чужих – и нечисть, и не только. Теперь Маржана понимала, как волколак оставался незамеченным и свободно путешествовал. Надо было всего-то питаться по-звериному.

– А как же боги? – она пошла вслед за Томашем. – Послушай, мы ведь должны первую еду бросать в костёр или на землю.

– Не мы, – он поправил её. – Люди. Они здесь чужаки.

Маржана хмыкнула. Это была горькая правда: она переродилась в лесу и стала его частью. Она не принадлежала больше миру людей, не могла вернуться домой или спокойно жить в любой другой деревне. Шелест крон будет звать её – и Маржана непременно сорвётся, прибежит в полнолуние или праздник, когда серебристая грань между мирами становится ещё тоньше – и уже не сможет вернуться назад.

Княжичи – дело другое, их боятся, но почитают за власть и силу, а ещё – за покой и летние дожди. Не зря ведь болтали, будто Войцех Добролесский сам отправлялся на полюдье[20] и спрашивал у посадников, всем ли доволен народ.

Маржана догадывалась, что им позволено чуть больше. И Томаш… Он ведь тоже был княжичем, который по неведомым причинам оказался вдалеке и явно не торопился домой. Вот бы спросить, но вряд ли скажет, да и пропасть между ними станет ещё шире.

Маржана даже не понимала, как к нему обращаться: с одной стороны – вроде бы княжич, с другой – волколак, одного рода с ней. Конечно, это не равняло её с Добролесскими.

Хотя Томаш поступил совсем не по-княжески, когда решил принести Маржану в жертву.

– Долго ещё до Хортеца-то? – она осмотрелась: всё те же кустарники и деревья, даже пения вод не слышно.

– Шагом – седмица, бегом – день, – пожал плечами Томаш.

Маржане казалось: врёт. Меньше наверняка, но завтра в любом случае придётся бежать. Хотя странно: она думала, что снимет волчью шкуру возле городских ворот, но Томаш заставил её перекинуться. Наевшись оленины, он расслабился и хотел было вздремнуть немного, как вдруг поблизости послышался волчий вой.

Жаль, она так и не поняла, отчего Томаш так перепугался и мигом перекинулся, став человеком. Как будто бы испугался своих же. Смешно сказать, но мало ли – не зря же ему понадобилась жертва?

Это ещё один вопрос, который Маржана боялась задать Томашу. Это плачевное «Зачем?» грызло её изнутри и временами лишало покоя. Как будто лишил девичьей чести и бросил на другую ночь. Хотя с самого начала ничего не обещал.

Маржана осознала: она не знает мира, не знает, как живут волколаки, особенно те, что не прячутся по лесам годами, а бегают по воеводствам. Хочется – не хочется, придётся быть рядом с Томашем, пока не научится твёрдо стоять на четырёх лапах и убивать оленей одним укусом.

В животе заурчало. Томаш покачал головой, мол, я предлагал перекусить. Маржана тоскливо взглянула на голые кусты – ни листьев, ни ягод. Одна лишь засохшая калина алела среди колючих веток, но кислятину жевать не хотелось.

– До Лельника ещё далеко, – произнёс Томаш. – Пока чучело Мораны не сожгут, не бывать просу засеянным, а природе – живой.

– И Велесово время закончится, – добавила Маржана. – Когда хозяин леса проснётся, не Добжа будет здесь главным.

– И то верно, – согласился он.

Страшно было глядеть на голый лес. Потерянный, осиротелый, он всё равно тянул лапы к Маржане. Уже проснулись ранние мавки, вдали слышался крик берегини, что звала к себе. И немудрено: в конце березня-то[21] им и хлеб, и масло, и венки, и рушники, а пока – ничего нельзя давать. Вот и ходила она одинокая да голодная, искала людей, но кто же в здравом уме отправится в чащу, да ещё в конце зимы?

Маржана прикусила нижнюю губу и взглянула на Томаша.

– А можно, ну, – она потупилась, – поймать хотя бы зайца?