История России. Московско-литовский период, или Собиратели Руси. Начало XIV — конец XV века

Пешая русская рать уже полегла костьми. Пользуясь своим превосходством в числе и смертью многих русских вождей, татары расстроили наши передние полки и стали теперь напирать на главную рать, то есть на полки Московский, Владимирский и Суздальский. Тут некоторые молодые, неопытные москвичи подались назад и произвели замешательство, так что толпа татар прорвалась к большому знамени, подрубила у него древко и убила боярина Бренка, приняв его за великого князя. Но Глеб Брянский, Тимофей Васильевич и другие воеводы успели восстановить порядок и опять сомкнуть большой полк. Между тем на правой руке Андрей Ольгердович одолевал татар; но он не дерзал гнаться за неприятелем, чтобы не отдаляться от большого полку, который не подвигался вперед. На последний навалило сильное татарское полчище и пыталось его прорвать, но тщетно; хотя и тут многие воеводы, старавшиеся служить примером для воинов, уже были убиты.

Мы видели, что Димитрий и его опытные помощники, знакомые с татарской тактикой и очевидно хорошо осведомленные о местности, поставили полки таким образом, что татары не могли их охватить ни с какой стороны. Следовательно, им оставалось только одно: где-либо прорвать русский строй и тогда уже ударить ему в тыл. Видя неудачу в центре, они с особой яростью устремились на левое наше крыло, куда их начальники и направили свои подкрепления. Здесь некоторое время кипел самый ожесточенный бой. Наконец, когда начальствовавшие левым полком князья Белозерские все пали смертью героев, этот полк замешался и стал все более и более подаваться назад под напором врагов. Теперь большому полку угрожала опасность быть обойденным с боку и с тыла; все русское войско, таким образом, было бы отрезано от донского пути, приперто к Непрядве и подверглось бы истреблению. Недаром татары устремили главные свои усилия на левое наше крыло, а не на правое. Их воеводы, конечно, знали, в какой стороне находилось самое чувствительное место русского войска. Уже раздавались неистовое гиканье и победные клики татар. Но тут-то и сказалась замечательная предусмотрительность в приготовлении и расположении нашего засадного полка.

Уже давно князь Владимир Андреевич и воевода Димитрий Волынец из своей засады с напряженным вниманием следили за битвой (с помощью нескольких воинов, взобравшихся на деревья). Сердце горело у молодого князя, и он рвался в бой, особенно когда видел, что татары в каком-то месте начинали одолевать русских. Нетерпение его разделяли и многие другие пылкие юноши. Но опытный воевода сдерживал их пылкость.

«Какая польза от нашего стояния? Кому мы будем помогать после, когда уже будет поздно?» — наконец стали ворчать более нетерпеливые, особенно при известии, что татары начали теснить наше левое крыло.

«Подождите еще немного, несносные вы русские дети, — бранил их Боброк. — Будет еще вам кем тешиться, пить и веселиться».

Жестокая битва длилась уже часа два, и действительно требовалось большое терпение смотреть на нее и оставаться в бездействии, не лететь на помощь своим. Доселе татарам помогало еще то обстоятельство, что солнечный свет ударял русским прямо в очи и ветер дул им в лицо. Но вот мало-помалу солнце зашло сбоку, а ветер вдруг потянул в другую сторону. В то же время уходившее в беспорядке левое крыло и гнавшая его татарская рать поравнялись с той самой дубравой, где стоял засадный полк.

«Теперь и наш час приспел! — воскликнул Волынец Боброк. — Дерзайте, братия и други. Во имя Отца и Сына и Святого Духа!»

«Как соколы на журавлиное стадо», так устремилась русская засадная дружина на татар и ударила им в бок и в тыл. Это неожиданное нападение свежего войска сильно смутило врагов, утомленных долгой битвой и потерявших свой воинский строй. Они скоро были совершенно разбиты и рассеяны.

Между тем Димитрий Ольгердович, предусмотрительно помещенный со своим отрядом за большим полком (т. е. в резерве), поспешил закрыть его бок, открывшийся с отступлением левого крыла, и таким образом главная татарская сила, продолжавшая напирать на большой русский полк, не успела его расстроить. Теперь же, когда значительная часть неприятельского войска была рассеяна и засадная дружина подоспела на помощь главной рати, последняя двинулась вперед. Русская стойкость и здесь взяла верх. Татары, горячо нападавшие в начале боя, успели уже утомиться; а поражение их правого крыла и появление свежего русского полка окончательно лишили их бодрости. Главная их рать дрогнула и стала отходить назад. На спуске Красного холма, подкрепленные последними ханскими силами, татары около своих таборов приостановились и вновь вступили в бой. Но не надолго. Русские неудержимо ломили вперед и охватывали врагов со всех сторон. Все татарское полчище обратилось наконец в дикое бегство. Сам Мамай и его ближние мурзы на свежих, быстрых конях поскакали в степь, оставив свой стан со множеством всякого добра в добычу победителям. Русские конные отряды, посланные в погоню за татарами, гнали их и били до самой реки Мечи, следовательно, на расстоянии приблизительно сорока верст; причем захватили множество верблюдов, навьюченных разным имуществом, а также целые стада рогатого и мелкого скота; в этих стадах, как известно, заключалось главное богатство кочевого татарского народа.

«Но где же великий князь? Где первоначальник нашей славы?» — спрашивали друг друга оставшиеся в живых князья и воеводы.

Особенно беспокоился брат и друг Димитрия Владимир Андреевич. Он «стал на костях», то есть на поле битвы, под большим черным знаменем, и велел трубить сбор. Когда воинство сошлось около него, Владимир начал расспрашивать, кто последний видел великого князя. Некоторые говорили, что видели его сильно раненного и что, вероятно, он лежит где-нибудь между трупами; кто-то сообщил, что встретил его крепко оборонявшегося от четырех татар и уходившего от них. Князь Стефан Новосильский рассказывал, как видел Димитрия пешего и от ран его едва идущего с побоища, но не мог помочь ему, потому что сам в это время отбивался от трех татар. Все эти рассказы не объясняли главного: куда же девался великий князь? Тогда Владимир Андреевич во все стороны разослал дружинников искать его и обещал большую награду тому, кто найдет его живым.

Воины рассыпались по Куликову полю и начали прилежно осматривать лежавшие повсюду кучи трупов. Некоторые увидали на убитом великокняжескую приволоку и думали, что нашли Димитрия; но это оказался боярин Бренк; другие за великого князя приняли было Федора Семеновича Белозерского, который был похож на него; третьи нашли павшего коня и несколько слуг Димитрия; но самого его не было видно. Наконец, два костромича, по имени Федор Сабур и Григорий Хлопищев, уклонясь несколько на правую сторону поля, в какой-то дубраве усмотрели великого князя, лежащего под ветвями вновь срубленного дерева; они соскочили с коней, подошли к нему и убедились, что он жив. Хлопищев остался при нем, а Сабуров поскакал с радостной вестью к Владимиру Андреевичу. Все князья и бояре поспешили на указанное место, сошли с коней и поклонились до земли великому князю.

«Брат мой милый, великий княже Димитрий Иванович, слава господу Богу нашему Иисусу Христу и Пречистой Его Матери! Молитвами и помощью угодников Божиих мы победили своих супостатов!»

«Кто глаголет сия?» — проговорил Димитрий, открывая глаза.

«Это я, брат твой Владимир; возвещаю тебе, что Бог явил тебе милость, даровав победу над врагами».

Обрадованный Димитрий с трудом встал на ноги, и то при помощи других. Шлем и латы его были иссечены; когда их сняли, то не нашли у великого князя никакой смертельной раны, ибо крепкие доспехи защитили его от острия мечей и копий. Но тело его было покрыто язвами и ушибами. Имея в виду значительную тучность Димитрия, мы поймем, до какой степени он был утружден продолжительной битвой и как был оглушен ударами, большая часть которых пришлась по голове, плечам и животу, особенно когда он лишился коня и пеший отбивался от врагов. Надобно еще удивляться тому, что он, будучи отрезан от своих, имел довольно силы добраться до срубленного дерева, прежде нежели упал без чувств под его ветвями. Отвага Димитрия Ивановича и желание его лично начать битву с врагами, подобно удалым древнерусским князьям, которые обыкновенно бились на челе своих дружин, — эта отвага едва не стоила ему жизни и едва не обратила радость от победы в скорбь и печаль. А если отсутствие великого князя в последние критические минуты боя не помешало нашей победе, то этим русь была обязана, во-первых, тому же Димитрию Ивановичу, который своими умными мерами и распоряжениями, особенно устройством засадного полка, приготовил торжество русского оружия. Во-вторых, победа досталась нам потому, что большая часть русских воинов, от князей и бояр до простых ратников, свято исполнила свой долг и не только поддержала древнюю славу русского имени, но и грядущим поколениям оставила высокий пример доблести и любви к родине.

Наступала уже ночь. Димитрия Ивановича посадили на коня и отвезли в его шатер. Владимир Андреевич приказал весело трубить в трубы, чтобы все воинство узнало и возрадовалось о сохранении великого князя.

Следующий день был воскресный. Димитрий прежде всего помолился Богу и возблагодарил Его за победу; потом выехал к воинству, хвалил его подвиги и обещал каждого наградить по заслугам. Затем с князьями и боярами он начал объезжать Куликово поле и осматривать побоище. Печально и ужасно было зрелище поля, покрытого кучами трупов и лужами запекшейся крови. Христиане и татары лежали, смешавшись друг с другом, Димитрий без слез не мог смотреть на павших своих воинов. Особенно плакал он, когда наезжал на трупы княжеские и боярские. Князья Белозерские Федор Романович, сын его Иван и племянник Семен Михайлович лежали вкупе с некоторыми своими родичами и многими дружинниками; видно было, как крепко стояли они друг за друга и как все пали героями. Считая с Белозерскими, вообще пало до пятнадцати русских князей и княжат, в том числе два брата Тарусские и Димитрий Монастырев.

Проливал слезы великий князь над трупами своего любимца Михаила Андреевича Бренка и большого боярина Николая Васильевича Вельяминова. В числе убитых находились также: Семен Мелик, Валуй Окатьевич, Иван и Михаил Акинфовичи, Андрей Серкизов, Андрей Шуба, Иван Александрович, Лев Морозов, Тарас Шатнев, Димитрий Минин и многие другие бояре и дворяне великого князя.

Проезжая мимо тела Пересвета и его противника, татарского богатыря, великий князь сказал окружающим: «Видите, братие, начальника битвы; он победил подобного себе, от которого многим пришлось бы пить чашу смертную».

Инок Ослябя также был в числе павших.

Смотря на великое множество убитых христиан и еще большее количество татар, Димитрий Иванович обратился к Волынцу Боброку со словами: «Брате Димитрий, воистину разумлив еси, и не ложна примета твоя! Подобает тебе всегда быть воеводою».

Великий князь велел воинам отделять по возможности христианские тела от татарских и первых предавать земле священникам с обычными молитвами. Восемь дней оставался он еще близ места битвы, давая время войску погребсти своих братии, отдохнуть и прийти в порядок. Между прочим, он приказал сосчитать число оставшейся рати. Сосчитали и нашли налицо только сорок тысяч человек; следовательно, гораздо более половины выступившей в поход рати пришлось на долю убитых, раненых, пропавших без вести и малодушных, покинувших свои знамена.

Меж тем Ягайло Литовский 8 сентября только на один день пути находился от места битвы. Когда же до него достигла весть о победе Димитрия Ивановича Московского, то он пошел назад так поспешно, как будто за ним кто-нибудь гнался, хотя Димитрий и не думал его преследовать. Тут только Ягайло догадался, что позволил себя обмануть своему мнимому другу Олегу Рязанскому, который сообщал ему неверные сведения о Димитрии Московском. «Никогда Литва не была учима от Рязани, — говорил Ягайло, — зачем же я ныне впал в такое безумие?»

Наконец войско изготовилось к походу. Над великими братскими могилами православных воинов священники отслужили панихиду и провозгласили им вечную память. Русская рать переправилась на левый берег Дона и выступила в обратный поход. Обоз ее увеличился множеством захваченных у татар кибиток, нагруженных одеждами, оружием и всяким добром; за войском гнали отбитые табуны и стада коней, верблюдов, буйволов, баранов. Кроме того, русские везли на родину многих тяжко раненных воинов в колодах, которые состояли из распиленного вдоль отрубка с выдолбленной серединой. В числе этих воинов находились иноки Пересвет и Ослябя. Проходя опять вдоль западных рязанских пределов, великий князь вновь запретил войску обижать и грабить жителей. Но кажется, на этот раз дело не обошлось без некоторых враждебных столкновений с рязанцами со стороны отдельных московских отрядов. Когда Димитрий, оставив позади главное войско, с легкой конницей прибыл в Коломну (21 сентября), то у городских ворот его встретил тот же епископ Герасим, в сопровождении духовенства с крестами и иконами; проводил в соборную церковь и совершил литургию с благодарственным молебном. Побыв в Коломне дня четыре и не успев еще отдохнуть от сильного утомления, великий князь поспешил в свой стольный город.

Гонцы, отправленные тотчас после Куликовой битвы в главные города Московского княжения, уже давно известили жителей о славной победе, и настало народное ликование. 28 сентября Димитрий с братом Владимиром торжественно вступил в Москву. Его встречали радостная супруга с детьми, множество народа, духовенство с крестами и со всем освященным собором. Литургия и благодарственный молебен были совершены в соборном Успенском храме. Такие же молебны пели по всему городу; молились о здравии великого князя, всех князей и всего христолюбивого воинства. Затем Димитрий раздавал многие милости по церквам и монастырям, оделял убогих и нищих, а в особенности вдов и сирот, оставшихся после убиенных воинов. Ратники, собранные из областей и уцелевшие от побоища, не доходя до Москвы, уже были распущены по своим домам.

Из Москвы великий князь с боярами вскоре отправился в монастырь Троицы, чтобы и там возблагодарить Бога и принять благословение у игумена Сергия.

«Отче, твоими святыми молитвами я победил неверных, — говорил Димитрий, — твой послушник инок Пересвет убил богатыря татарского. Но Божьим попущением, за многие грехи наши, избито великое множество воинства христианского; отслужи, отче, обедню и пой панихиду по всем избиенным».

После панихиды великий князь щедро одарил монастырь и братию. Он переночевал у Троицы и на другой день воротился в Москву.

Тела иноков Пересвета и Осляби были погребены под Москвой в Рождественской церкви Симонова монастыря, основателем и первым игуменом которого, как известно, был родной племянник и пострижник Сергия Радонежского, Федор, в то время духовник великого князя Димитрия. Тогда же были основаны многие храмы в честь Рождества Богородицы, так как победа совершилась в день этого праздника. Кроме того, Русская церковь установила ежегодно праздновать память по убиенным на Куликовом поле в так называемую субботу Дмитровскую, ибо 8 сентября 1380 года пришлось в субботу.

Московский народ радовался великой победе и прославлял Димитрия с братом его Владимиром, дав первому прозвание Донского, а второму Храброго. Русские надеялись, что Орда повержена в правах и ярмо татарское сброшено навсегда. Но этой надежде не было суждено сбыться так скоро.

При известной набожности Димитрия Ивановича Московского и горячем участии в его предприятии против Мамая со стороны таких пастырей Русской церкви, как Сергий Радонежский, естественно, сказания о куликовской победе тогда же были украшены разными благочестивыми легендами о видениях и чудесах. Вообще это было в обычае древнего русского благочестия: знаменитые победы своего оружия приписывать явной небесной помощи. Но ни одна русская победа не украсилась столькими знамениями и видениями, как куликовская.

Чем ближе знакомимся мы с описанным подвигом, тем более убеждаемся в его величии и в том, что он действительно должен составлять нашу национальную гордость во всех отношениях. Главный виновник его, великий князь Московский Димитрий, является перед нами и замечательным политиком, и превосходным стратегом, и, наконец, доблестным воином. В настоящее время, при нашем могуществе и неизмеримой территории, нам нелегко представить себе, каких трудов и усилий стоило пятьсот лет назад московскому великому князю (которого владения обнимали какие-нибудь три-четыре настоящие губернии) собрать, вооружить и вывести в поле полтораста тысяч человек! И не только собрать их, но и сплотить довольно разнообразные части этого ополчения в одно целое воинство, воодушевленное одним духом, одной идеей. Слава куликовской победы ярко озарила московских собирателей Руси и усилила народное к ним сочувствие, а следовательно, в свою очередь, немало способствовала делу государственного объединения[31].

Мы видели, что союз самых крупных восточнорусских княжений, с Москвой во главе, оказался непрочен и распался в тот самый момент, когда он более всего был нужен. Татарские погромы, предшествовавшие Куликовской битве, сделали свое дело, то есть разъединили союзников, и Димитрию пришлось принять решительную борьбу только с силами собственного княжения и ближайших или мелких своих подручников. Не говоря уже о новгородцах и тверичах, которые не желали помогать усилению Москвы, собственный тесть московского князя Димитрий Константинович Суздальский не пришел к нему на помощь: он еще не опомнился после поражения на Пьяне и погрома, произведенного в его области царевичем Арапшей. Другой союзник Димитрия Ивановича Московского, Олег Рязанский, также не соединился с ним в решительную минуту и по тем же причинам. Севернорусские летописи, умалчивая о поведении нижегородского князя, с особой силой нападали на князя Рязанского и беспощадно очернили его как гнусного изменника. А между тем поведение Олега если не вполне оправдывается, то объясняется его трудным положением между татарской грозой, с одной стороны, и усиливающимся Московским княжением — с другой. Подобно Твери, Рязань, как отдельное самостоятельное княжение, не могла сочувствовать возраставшему усилению Москвы, которое явно грозило их самостоятельности. В то же время близкое соседство со степью подвергало рязанцев неминуемому разорению в случае ханского гнева. Восемь лет Олег был верным союзником Димитрия, и в это время его земля испытала четыре татарских нашествия. Собственными силами рязанцы не могли защитить себя от подобных нашествий, всегда более или менее неожиданных; а москвитяне подавали помощь слишком поздно. Борьба Москвы с Ордой, во всяком случае, была невыгодна для рязанцев, потому что на их полях происходили кровавые встречи соперников; сама победа союзника влекла за собой только новые бедствия, как, например, Вожинская битва, за которую поплатилась все та же Рязанская земля; между тем как жители московских волостей спокойно предавались своим мирным занятиям, защищенные Окой, которую обыкновенно в подобных случаях спешили прикрыть московские сторожевые отряды.

Устрашенный слухами о великих вооружениях Мамая и его союзе с Литвой, Олег, в сущности, хотел остаться нейтральным и по возможности удалить театр войны от внутренних областей своего княжества. Для этого он вступил в сношения с Мамаем и Ягайлом и обещал соединиться с ними против Димитрия. Переговоры эти производились посредством одного из рязанских бояр, Епифана Караева, довольно скрытно от москвитян; по наружности рязанский князь продолжал дружить с Димитрием и послал предостеречь его об опасности. В действительности Олег не только не соединился с татарами и литвой, а, напротив, как надо полагать, ложными вестями о москвитянах и хитрыми переговорами задержал движение союзников в свою землю. Иначе с какой же стати Мамай так долго медлил в Придонских степях, а Ягайло потерял время у Одоева? Почему они не спешили к берегам Оки, где по условию должны были соединиться с Олегом 1 сентября? Следовательно, в данном случае коварная политика рязанского князя была направлена исключительно в интересах его княжения, и эта политика, по-видимому, удалась: грозные силы Мамая уничтожены. Рязанская область спаслась от нашествия трех больших ратей, собственная дружина осталась цела; а между тем могущественный сосед, несмотря на победу, был настолько ослаблен, что сделался менее опасен, чем прежде.

Как бы то ни было, Димитрий Иванович обнаружил сильное неудовольствие на Олега за его отступление от союза и двусмысленное поведение в эпоху Куликовской битвы. Однако на этот раз до войны не дошло; новым договором с Москвой (1381) Олег уступил ей некоторые пограничные места и обязался иметь с Димитрием общих врагов и друзей; следовательно, принужден был признавать себя в некоторой от него зависимости. Но подобные условия в те времена редко исполнялись добросовестно[32].

Меж тем в Орде совершались события и перемены, имевшие важные следствия для Руси. Несмотря на страшное поражение, Мамай успел собрать новые силы и, злобствуя на великого князя Московского, намерен был отомстить ему внезапным набегом на его землю. Но соперником ему явился хан Заяицкой, или Синей, Орды, по имени Тохтамыш. Этот последний в юности, спасаясь от преследования своего родственника (Урус-хана), нашел убежище у властителя джагатайских татар, знаменитого Тамерлана, и впоследствии с его помощью сел на престол Синей Орды! Так же как и ханы Кипчакской или Золотой Орды, Тохтамыш происходил из рода Джучидов, именно от старшего Батыева брата. Естественно, он не хотел признавать саранским ханом Мамая, завладевшего престолом не по праву, и воспользовался его поражением на Дону, чтобы самому сесть в Сарае. Собранные против Дмитрия силы Мамай должен был обратить на Тохтамыша. Счастье и тут ему изменило: у Азовского моря на берегах Калки, когда-то видевшей первое поражение русских от татар, Мамай был разбит соперником. Царевичи и темники золотоордынские покинули побежденного хана и передались Тохтамышу. Спасаясь от погони, Мамай с немногими людьми укрылся в таврический город Кафу, или Феодосию, к своим прежним союзникам, генуэзцам; но жители Кафы вероломно его убили, чтобы воспользоваться оставшимися у него сокровищами.

Восстановив единство и могущество Джучиева улуса, соединив под своей властью обе Орды, Золотую и Синюю, или Волжскую и Заяицкую, энергичный Тохтамыш, естественно, хотел получать дани со всех тех земель, которые повиновались Батыю и Узбеку, и немедленно известил русских князей о своем воцарении в Сарае. Князья с честью приняли и проводили его послов, а вслед за ними отправили своих бояр с подарками к хану, его женам и вельможам. Тохтамыш, конечно, понял, что великий князь Московский после куликовской победы считает себя как бы независимым от татар и намерен ограничиться одними посольскими отношениями и подарками. Хан попробовал по прежнему обычаю отправить на Русь большого посла, по имени Акхозю, с отрядом татар. Он дошел до Нижнего, но в Москву ехать не решился; послал туда несколько человек из своей свиты, и те не осмелились войти в самый город. Очевидно, после Куликовской битвы русские, особенно москвичи, враждебно и самоуверенно стали относиться к самим золотоордынским татарам; а последние, наоборот, сделались боязливы. Тогда Тохтамыш задумал нанести внезапный и сильный удар, чтобы восстановить прежние отношения. Но и сам он, вероятно, находился под общим впечатлением Куликова поля и потому употребил все меры, чтобы не дать Димитрию времени собрать полки, а захватить русских гостей, особенно в болгарах, и товары их пограбить; гостей захватили главным образом с той целью, чтобы они не дали знать в Москву о приготовлениях хана к походу. Потом Тохтамыш переправил свою рать на правую сторону Волги и быстро пошел на Русь. В Нижнем, однако, узнали о походе; тесть Димитрия Донского, Димитрий Константинович, на этот раз так же изменил зятю и общерусскому делу, как и во время Куликовской битвы. Он отправил двух сыновей своих, Василия и Семена, с изъявлением покорности. Хан шел так скоро, что суздальские князья едва нагнали его уже близ рязанских пределов. Подобно Димитрию Суздальскому, Олег Рязанский, несмотря на недавний договор с Москвой, думал только о спасении собственной области от нового разорения; встретил с дарами Тохтамыша, упросил его не воевать Рязанской земли и, обведя около ее пределов, указал ему броды на Оке и дал проводников. А в Москву на этот раз он не послал и вестей о татарском нашествии.

Однако у московского великого князя в ордынских пределах были устроены «доброхоты», как выражается летопись, то есть между самими татарами находились люди, получавшие от князя подарки и за это извещавшие его о том, что делалось в Орде. От них, а также из Нижнего Новгорода Димитрий успел получить вести; он начал собирать войско и вместе с братом Владимиром уже двинулся было к Коломне навстречу татарам, разослав гонцов к подручным князьям, чтобы спешили к нему на помощь. Но тут сказались последствия того страшного напряжения, которое Северная Русь сделала в эпоху Куликовской битвы. После испытанных в ней огромных потерь Русь, по выражению летописи, «оскудела» ратными людьми. Требовался довольно продолжительный отдых для восстановления сил и для нового возбуждения воинственных инстинктов в народе. Удельные князья, также истощенные потерями и, может быть, не совсем довольные усилившейся московской зависимостью, на этот раз не обнаружили ревности к борьбе с татарами. Никто не спешил на помощь Димитрию.

В среде его собственных воевод, по-видимому, возникло разномыслие. Напрасно кто-то из тысяцких предлагал идти к Оке, стать на переправах и оттуда послать к хану посольство с дарами и с мольбой укротить свою ярость; если же просьбы и дары не подействуют, то, отступая, всеми средствами задерживать татар на их пути и тем дать время для сбора рати. Донской герой не принял этого совета и не решился ждать татар с теми малыми силами, какие у него были под рукой. Он отступил к Переяславлю, а оттуда мимо Ростова прошел в Кострому; брата Владимира Андреевича отрядил к Волоку (Дамскому), чтобы там он ожидал помощи от новгородцев и от тверского князя, к которым отправлены были гонцы. В Москву Димитрий послал приказ готовиться к обороне; княгине же своей велел с детьми спешить к себе в Кострому.

Тохтамыш беспрепятственно перешел Оку; взял и сжег Серпухов и затем двинулся прямо на Москву, пленя и разоряя все на своем пути.

В покинутой великим князем столице весть о приближении татар произвела большое смятение. По выражению летописца, народ в эту минуту походил на овец без пастыря. С одной стороны из окрестностей многие жители со своей рухлядью спешили укрыться в Москву; с другой — богатые граждане спешили с имуществом и семьями выехать из города, чтобы бежать в дальние места; но чернь подняла мятеж и если отпускала их, то предварительно ограбивши. Мятежники звонили в колокола и собирались на шумные веча; решено было занять все ворота стражей и не выпускать никого из города. Бояр перестали слушаться. Высшим лицом в городе оставался митрополит Киприан, которого в предыдущем году великий князь призвал в Москву и торжественно принял в митрополию. Но он первый потерял голову; думал только о своей личной безопасности и решил уехать вместе с великой княгиней Евдокией и ее детьми. Чернь едва согласилась выпустить их из города. В это время в Москву прибыл, вероятно назначенный от великого князя воеводой, один из православных литовских княжичей, внук Ольгерда, прозванием Остей (может быть, сын Андрея Ольгердовича Полоцкого). Он принял начальство, восстановил некоторый порядок в городе и приготовил его к осаде. Выстроенные Димитрием каменные стены представляли надежную защиту; жители вооружились, в том числе сурожане, суконники и другие купцы, и вместе с множеством граждан и крестьян, сбежавшихся из ближних городов и волостей, составили значительную рать. Скоро от страха и смятений они перешли к противоположной крайности, то есть к излишней самоуверенности и пренебрежению неприятелем.

23 августа 1381 года передовые татарские отряды появились под Москвой. Стража с городских ворот, увидав их, затрубила в трубы. Татары остановились за два или за три перестрела от города. Толпа неприятелей подъехала к стенам и спрашивала о великом князе. Им отвечали, что он отсутствует. Татары начали ездить вокруг города, осматривая его рвы, забрала, ворота, башни. Кругом все было чисто: так как граждане пожгли все посады и даже загородные монастыри; не оставили ни одного тына или бревна, из опасения примета к городу. Между тем как добрые люди молились, постились и причащались в ожидании горькой смерти, буйная часть граждан предавалась пьянству и грабежу тех домов, хозяева которых бежали из города; особенно опустошались запасы меда и вина, находимые в их погребах; причем много было пограблено кубков серебряных и стеклянных. Разгулявшиеся буяны, шатаясь, ходили по городу и хвастались своей будущей победой над врагами; некоторые влезали на стены, оттуда сквернословили, плевали на татар и вообще делали против них разные бесстыдные выходки. В ответ на это татары грозили обнаженными саблями и знаками показывали, как они будут рубить головы. Граждане ошиблись, думая, что перед ними вся татарская рать; на следующее утро пришел сам Тохтамыш с главными силами, и темные тучи варваров облегли город со всех сторон. Осажденные первые начали бросать стрелы в неприятеля; в ответ на это татары открыли частую и меткую стрельбу; стрелы их сыпались, как сильный дождь, и омрачали воздух; многие граждане падали мертвыми на забралах. Были у татар и такие искусные люди, которые стреляли без промаха с коней на всем скаку, направо и налево, вперед и назад. Во время этой перестрелки часть варваров приставила лестницы и полезла на стены. Москвичи обливали их кипящей в котлах водой и отразили приступ. Он возобновлялся три дня сряду, но безуспешно: башни и забрала были снабжены самострелами и камнеметательными орудиями, каковы: пороки, тюфяки и даже пушки, тут впервые упоминаемые. Были и в числе москвичей искусные стрелки; так, некий суконник, по имени Адам, с башни над Фроловскими воротами поразил из самострела прямо в сердце одного из первых ордынских князей, чем причинил большую печаль самому хану.

Видя, что город нельзя взять открытой силой, и опасаясь пришествия великокняжеской рати, варвар употребил коварство.

На четвертый день к стенам по оласу (парламентерами) подъехали знатные татарские вельможи с такими речами: «Царь вас своих людей и своего улуса хочет жаловать; вы не виноваты; не на вас он гневается, а на великого князя Димитрия. От вас же он ничего другого не требует, а только то, чтобы вышли к нему с честью и дарами купно с вашим воеводою; царь хочет только видеть ваш город и побывать в нем». Такое предложение, конечно, было сделано слишком неискусно и подозрительно, чтобы ввести в заблуждение сколько-нибудь осторожных людей. Но в числе ханских посланцев находились два суздальских князя, помянутые Василий и Семен Дмитриевич. Застращенные Тохтамышем или сами поверившие его лживой клятве, они на кресте присягнули, что хан говорит искренно и что он не сделает никакого зла гражданам, если те послушаются его. Их присяга показалась многим москвичам достаточным основанием для того, чтобы поверить хану и смириться перед ним. Напрасно князь Остей и некоторые воеводы пытались убеждать граждан, чтобы они повременили еще немного, пока Димитрий и Владимир Андреевич соберутся с силами и придут на помощь. Толпа зашумела и настояла на своем. Отворились кремлевские ворота, и Остей в сопровождении бояр вынес дары хану; за ним следовали архимандриты, игумены и священники с крестами; потом шли черные люди. Тут, по данному знаку, одни татары бросились на эту процессию и произвели избиение; другие устремились в отворенные ворота и ворвались в город; третьи влезли на стены по приставленным лестницам. Начались страшные сцены убийств и грабежа; граждане, застигнутые врасплох, метались во все стороны и более не думали о сопротивлении. Избиение прекратилось тогда, когда руки татар утомились и сабли их притупились. Многие искали спасения в каменных церквах; но татары разбивали их двери, и, посекши христиан, расхищали церковную утварь или обдирали дорогие украшения с икон и книг. Кроме храмов, варвары разграбили богатства, десятилетиями накопленные в боярских дворах, и склады товаров в домах сурожан, суконников и других купцов. Насытившись грабежом, убийством и захватив огромный полон, состоявший преимущественно из здоровых мужчин, молодых женщин и девиц, варвары зажгли город и тем произвели его окончательное разорение. «Дотоле, — говорит летописец, — город Москва был велик и люден; он кипел многолюдством; славою и честию превзошел все грады Русской земли; в нем обитали князья и святители. А в сие время отошла слава его, и вся честь в единый час изменилась, когда он был взят и пожжен». Это бедствие случилось 26 августа 1381 года. В особенности невозратима была потеря сгоревшего в соборных храмах великого множества книг; кроме собственных рукописей, в них снесены были на хранение книги из всех окрестных монастырей и посадских церквей. Нет сомнения, что в этом пожаре погибли и многие памятники отечественного бытописания. Не одна Москва пострадала в это нашествие. Когда была взята столица, Тохтамыш разослал отряды опустошать волости и другие города Московского княжения. Татары разграбили тогда и пожгли Владимир, Звенигород, Можайск, Юрьев, Дмитров, Боровск, Рузу и Переяславль-Залесский. В этом последнем многие граждане спасались тем, что сели на суда и отплыли на середину озера.

Во время этого разорения один татарский загон, подошедши к Волоку, наткнулся на стоящего там Владимира Андреевича; последний ударил на татар и поразил их. Беглецы принесли о том весть Тохтамышу. Этой небольшой победы было достаточно, чтобы напугать хана: таково было впечатление Куликовской битвы. Опасаясь прибытия великокняжеской рати, боясь потерять добычу и бесчисленный полон, хан стянул свои загоны и стал поспешно уходить. На обратном пути, однако, татары успели взять Коломну, а потом пограбить и попленить землю Рязанскую. Таким образом, и Олег Иванович был достойно наказан за свое малодушие и близорукую, эгоистичную политику. По некоторым известиям, и в этом случае поведение двух суздальских князей, сопровождавших хана, было позорное: по своим личным расчетам и неприязни к Олегу, они не удерживали, а еще натравливали татар на разорение Рязанской земли. В награду за то хан послал в Нижний к Димитрию Константиновичу своего шурина Шихомата и князя Семена Димитриевича с ярлыком на великое княжение Владимирское; а другого Димитриева сына, Василия, взял с собой в Орду в качестве заложника.

Когда Димитрий Иванович с братом Владимиром и боярами воротился в столицу, то проливал горькие слезы, смотря на московское пепелище. Везде лежали кучи трупов и стояли обгорелые развалины. Он немедленно принялся созывать из лесов разбежавшихся жителей, возобновлять город и очищать его от трупов; причем велел давать по рублю за восемьдесят тел людям, занимавшимся погребением их. Роздано было 300 рублей; следовательно, число погребенных простиралось до 24 тысяч; да, кроме того, много народу сгорело во время пожара или потонуло в реке, куда бросались от страха перед варварами. А если определим число уведенных в неволю москвитян хотя бы в 20 или 25 тысяч, то город Москва и ее окрестности лишились в это нашествие по меньшей мере от 50 до 60 тысяч своего населения.

Конечно, нам легко было бы теперь обвинять Димитрия в том бедствии, осуждать его за нерешительность и оставление Москвы на жертву варварам. Но мы не должны забывать о том, каких усилий и сколько времени требовалось тогда, чтобы собрать и вооружить ополчение в несколько десятков тысяч человек; особенно после куликовских потерь. Нет сомнения, что в народе уверенность в освобождении от ига сменилась на время горьким разочарованием, когда он увидал свежие полчища варваров, разорявших его землю, и это разочарование отразилось в нерешительном образе действия самих вождей. Затем, если мы у самого Димитрия не находим той бодрости, предусмотрительности и воинского пыла, которые он обнаружил в эпоху Вожи и Куликова поля, то имеем основание предполагать, что его здоровье и энергия были надломлены чрезмерным напряжением сил в достопамятный день 8 сентября 1380 года. Принимая в расчет все эти обстоятельства, не можем, однако, освободить его от упрека в недостатке распорядительности и заботливости о своей столице в эпоху Тохтамышева нашествия. Если бы она была вовремя поручена надежным воеводам и не была так предоставлена на волю случая и мятежной толпы, то могла бы продержаться столько времени, сколько было нужно для помощи. Может быть, великий князь слишком понадеялся на присутствие митрополита Киприана для поддержания порядка в столице. Этот ученый серб не мог заменить такого патриотичного пастыря, как св. Алексей, и в минуту бедствия думал только о своей личной безопасности. По крайней мере, известно, что Димитрий гневался на Киприана за то, что он покинул Москву и удалился именно к старому сопернику московского князя, Михаилу Тверскому, который отправил к Тохтамышу посла с дарами и с мольбой не воевать Тверского княжения и получил от хана милостивый ярлык. Вскоре по возвращении Киприана в столицу Димитрий изгнал его из Москвы, и тот снова воротился в Киев. А на Владимирскую или Восточнорусскую митрополию великий князь вызвал из заточения опального Пимена.

После Тохтамышева нашествия московскому князю волею-неволею приходилось снова признавать себя данником Золотой Орды. С одной стороны, надобно было предупредить дальнейшие нашествия, а с другой — к тому же побуждала измена общерусскому делу и соперничество с Москвой больших соседних княжений, то есть Рязанского, Суздальско-Нижегородского и Тверского. Тотчас после нашествия в Орду на поклон к Тохтамышу отправились сын Димитрия Константиновича Семен, брат Борис Городецкий и Михаил Александрович Тверской с сыном. Тверской князь не замедлил воспользоваться бедствием Москвы и возобновил свои домогательства о ярлыке на великое княжение Владимирское. Надобно было помешать его домогательствам. Димитрий, однако, сам не поехал, а отправил в Орду своего старшего сына Василия (1383). Хан остался доволен изъявлением покорности со стороны сильного московского князя и оставил за ним великий владимирский стол; однако молодого Василия удержал при себе, требуя за него 8000 рублей окупа. Если тесть великого князя Димитрий Константинович Нижегородский не спешил лично явиться перед ханом, тому препятствовало его болезненное состояние; в том же 1383 году он скончался. Этот князь омрачил конец своей жизни изменой собственному зятю и раболепием перед татарами. Но судя по местным свидетельствам и преданиям, он пользовался уважением своих нижегородцев. Димитрий Константинович памятен еще в русской истории тем, что при нем монах одного нижегородского монастыря Лаврентий переписал летопись или составил летописный свод (так называемый Лаврентьевский). Сыновья и брат Димитрия Константиновича, бывшие в Орде, немедленно подняли распрю о нижегородском столе, как старшем в их семье. Хан решил спор в пользу дяди, то есть Бориса Константиновича.

Первое время после Тохтамышева нашествия было очень трудно для Московского княжения: пришлось заплатить большую дань, потому что хан, вероятно, потребовал платежа и за предыдущие годы. На это собирались деньги со всякой деревни по полтине (а деревней назывались тогда небольшие поселки в несколько дворов); «тогда же и золотом давали в Орду», прибавляет летописец. А во Владимире, по его словам, пребывал в то время лютый или хищный ханский посол, по имени Адаш. Но это тяжелое время продолжалось недолго. Спустя два года молодому князю Василию Димитриевичу удалось убежать из Орды в Подолию, откуда он ушел в землю Волошскую к воеводе Петру, а потом пробрался в Германию. Во владениях Прусского ордена он встретился с Витовтом Литовским. Витовт, по возвращении на родину, помолвил за него свою дочь Софью и с честью отпустил его в Москву в сопровождении польских и литовских бояр. В этих странствиях Василий провел около двух лет, пока наконец воротился к отцу. Не видно, чтобы его бегство из Орды навлекло на Москву какое-либо наказание от хана. Вообще в последние годы своего княжения Димитрий Иванович снова перестал унижаться перед татарами и, кажется, ограничивался только легкой данью. Куликовская победа все-таки оказала свое действие на отношения Руси к Орде. А такие внезапные, и потому удачные, набеги на Москву, как Тохтамышев 1381 года, не всегда могли повторяться[33].

В эти последние годы удалось Димитрию покончить возникшую из-за татар вражду с Олегом Рязанским.

В первое время после Тохтамышева нашествия великий князь, очевидно, был сильно возмущен тем пособничеством, которое вероломный Олег оказал хану против Москвы, несмотря на их недавний договор. Пользуясь силами, собранными против татар, Димитрий посылал на Рязанскую землю свои полки, которые и наделали ей зла более Тохтамыша. Олег затаил желание мести и три года не обнаруживал никаких признаков вражды, собираясь с силами и дожидаясь удобного случая. В 1385 году он вдруг появился под Коломной; 25 марта, в день Благовещения, город был взят и разграблен; а коломенский наместник Александр Андреевич Остей вместе со многими боярами и лучшими людьми отведен в плен. Возникшая отсюда новая война не была удачна для Москвы, хотя Димитрий послал на Рязань многочисленную рать под начальством Владимира Храброго. В решительной битве москвитяне потеряли многих бояр, в том числе Ольгердова внука Михаила Андреевича, и должны были отступить. Димитрий предложил мир; Олег потребовал слишком больших уступок. Несколько раз посылал к нему своих бояр великий князь, но Олег оставался непреклонен.

В сентябре 1386 года Димитрий Иванович вновь посетил Троицкий монастырь и его знаменитого основателя. Набожный князь велел отслужить молебен, накормил братию, роздал милостыню, а потом обратился к Сергию с просьбой, чтобы он принял на себя посольство в Рязани и уговорил бы Олега к вечному миру. Лучшего посредника невозможно было выбрать. Роль миротворца в те времена княжеских междоусобий была одной из главных заслуг духовенства. И кто же мог сильнее всех подействовать на упрямого рязанца своими увещаниями, как не Сергий, о святости которого уже давно разглашала народная молва? Той же осенью он отправился в путь, сопровождаемый несколькими старшими боярами великого князя. Прибыв в Переяславль-Рязанский и вступив в княжий терем, по словам летописи, чудный старец долго беседовал с князем о пользе душевной, о мире и о любви. Его тихие и кроткие речи произвели такое впечатление на суровое сердце Олега, что он умилился душой, забыл свою вражду и заключил с Димитрием вечный мир и любовь в род и род. С великой честью и славой после того воротился в Москву преподобный Сергий. В следующем году политический союз был скреплен родственными отношениями: сын Олега Федор женился на Софье, дочери Донского. Мир 1386 года в действительности оправдал свое название «вечного»; с того времени не было ни одной войны не только между Олегом и Димитрием, но и между их потомками.

В то же самое время удалось московскому князю смирить строптивых новгородцев.

Причиной ссоры с ними были разбои новгородской вольницы, которая на своих ушкуях ходила по Волге и Каме и грабила их прибрежные волости, а иногда нападала на значительные города, как русские, так и болгарские, например Ярославль, Кострому, Нижний, Жукотин, Великие Болгары и прочие. Разграбление последних городов, принадлежащих тогда татарам, навлекало гнев золотоордынских ханов. Димитрий не раз грозил новгородцам и требовал, чтобы они уняли свою вольницу; но тщетно. Постоянно отвлекаемый более важными делами с Тверью, Литвой, Рязанью и татарами, он принужден был долгое время оставлять Новгородские разбои безнаказанными. Между тем дерзость их возрастала: в 1375 году, во время последней войны Димитрия с Михаилом Тверским, новгородские ушкуйники, в числе 1500 человек, явились под Костромой. Местный воевода Плещеев (как говорят, брат Алексея митрополита) вышел против них с пятитысячной ратью. Одна часть новгородцев встретила Плещеева, а другая спряталась в лесу, в засаде, и, выждав минуту, ударила в тыл костромичам. Последние были разбиты; после того разбойники взяли город и грабили его целую неделю. Забрав с собой более ценное имущество и множество плененных жителей, они поплыли далее; разграбили и сожгли Нижний. Потом разбойничали на Каме; в Болгарах продали пленных жен и девиц мусульманам, а сами отправились вниз по Волге, грабя гостей христианских и бесерменских. Таким образом, разбойники достигли Астрахани; но здесь получили себе достойное возмездие: князь Астраханский захватил их обманом и велел избить всех до единого; награбленная ими добыча вся досталась бесерменам.

Такой погром Костромы и Нижнего сильно разгневал великого князя; но он все еще не находил удобного времени наказать новгородцев. Наконец, к разбоям присоединилась еще распря Новгорода с Москвой в 1385 году, по поводу так называемого «черного сбора», то есть подати, которую собирали бояре великого князя с новгородских волостей. Эта распря ускорила разрыв. В следующем году, помирившись с Олегом Рязанским, Димитрий Иванович лично отправился против Новгорода с братом Владимиром Андреевичем и со всеми подручными князьями. Новгородские послы встретили его на пути с челобитьем о мире. Димитрий не дал мира и продолжал поход. Он остановился в 15 верстах от Новгорода. Сюда явился послом сам новгородский владыка Алексей с той же мольбой о мире и с предложением внести князю 8000 рублей за виновных граждан. Но Димитрий был так разгневан на Новгород, что владыку отпустил без мира. Ввиду близкой опасности новгородцы проявили решительность и энергию: они вооружились, укрепили город новым острогом, пожгли и все строения вне городского рва и решили обороняться до последней крайности. Эта решимость, вероятно, подействовала на великого князя, который не желал довести дело до большого кровопролития, и, когда к нему явилось третье посольство, состоявшее из одного архимандрита, семи священников и пяти житьих людей, от каждого конца по человеку, Димитрий смягчился и согласился на мир. Новгородцы взяли 3000 рублей у Св. Софьи с полатей, то есть из своей общественной казны, и внесли немедленно великому князю; остальные 5000 рублей решено было доправить с Заволочья, так как и заволочане участвовали в волжских разбоях. Великий князь воротился в Москву, послав в Новгород своих наместников и черноборцев.

Любопытно, что как ни велики были дружба и согласие Димитрия Ивановича с его двоюродным братом Владимиром Андреевичем, однако и между ними под конец княжения не обошлось дело без маленькой ссоры. Виновниками ее, по-видимому, были бояре младшего брата, чем-то недовольные. Не знаем, из-за чего, собственно, возникло неудовольствие; вероятно, из-за каких-либо сел и деревень; известно только, что в 1388 году великий князь велел взять под стражу некоторых бояр Владимира и заточить их по разным городам. Владимир, со своей стороны, захватил несколько деревень великого князя. Однако ссора быстро кончилась, и примирение было скреплено новой договорной грамотой, которая определяла взаимные отношения братьев. Эта грамота ясно свидетельствует о постепенном возрастании великокняжеской власти в отношении к младшим родственникам. Димитрий здесь уже называет себя «отцом» Владимира; а сын Димитрия Василий именуется «старшим братом» своего дяди. Владимир обязывается держать «честно и грозно» великое княжение под Димитрием и его сыном Василием и служить великому князю «без ослушанья». Димитрий только подтверждает за Владимиром его наследственный третной удел и треть московских доходов. Любопытно следующее выражение грамоты: «А оже ны Бог избавит, ослабонит от Орды, ино мне два жеребья, а тебе треть». В этих словах ясно видно сознание Димитрия, что окончательное свержение ига есть только дело времени, что, может быть, оно очень близко. Тут же определена приблизительно и сама ордынская дань в 5000 рублей, из которых на долю Владимира приходилось 320 рублей. В этой грамоте видно вообще старание великого князя определить и обеспечить присягой подчиненные отношения своего двоюродного брата к своему сыну и преемнику Василию. Димитрий как бы предчувствует собственную близкую кончину[34].

От природы своей Димитрий Иванович, по всем данным, отличался крепким телосложением и цветущим здоровьем. Летописцы особенно хвалят его умеренность в образе жизни, его целомудрие до брака и после брака. Казалось бы, его ожидала долгая жизнь и глубокая старость. Но судьба решила наоборот. Мы имеем полное право предположить, что чрезвычайное напряжение и сильные ушибы, понесенные им в походе 1380 года и в самой Куликовской битве, надломили его здоровье. Дотоле деятельный и всегда готовый сесть на коня, чтобы лично встретить неприятеля, после того он как бы уклоняется от личного участия в войне, и мы видим его только один раз во главе ополчения, именно в походе 1386 года на Новгород — в походе, окончившемся без битвы.

Весной 1389 года великий князь опасно занемог. Первой его заботой было составить новое духовное завещание; ибо после составления первого (в 1370-х гг.) некоторые обстоятельства уже изменились и прибавилось число сыновей: теперь их было пятеро, да его супруга Евдокия находилась в последнем периоде беременности. В завещании своем Димитрий разделил города Московского княжения между четырьмя сыновьями: Василию дал Коломну, Юрию Звенигород, Андрею Можайск, Петру Дмитров (пятому, хилому Ивану, вскоре потом умершему, назначил несколько сел). Свои две трети города Москвы он разделил таким образом: половину дал старшему сыну Василию, а другую половину трем остальным сыновьям. Но главное, чем он обеспечил решительное преобладание старшего над его братьями, это — передача ему великого княжения Владимирского: «А се благословляю сына своего князя Василия своею отчиною великим княжением». Димитрий это княжение называет уже своей отчиной и не допускает мысли о переходе его в какой-либо другой княжеский род. Он не только не рассчитывает в этом отношении на будущие ханские ярлыки, но вновь выражает надежду на полное избавление от ига; очевидно, сознание, что Куликовская победа не пропала даром, не покидало великого князя и на смертном одре. «А переменит Бог Орду, дети мои не имут давати выхода, и который сын мой возьмет дань на своем уделе, то тому и есть», — говорится в духовной по поводу распределения между братьями 1000 рублей дани, назначавшейся с волостей собственно Московского княжения. Василий получил также удел Переяславский и Кострому, которые причислялись к великому княжению Владимирскому. А «куплю» своего деда Ивана Калиты, города Галич, Белоозеро и Углече-Поле, Димитрий разделил между тремя другими сыновьями. Он наделил также свою супругу многими селами и доходами; поручил сыновьям во всем слушать свою мать, и особенно подчиняться ее решению при разделе волостей (в случае смерти кого-либо из братьев). Свидетелями при составлении духовной записаны два игумена, Севастьян и знаменитый Сергий, десять знатнейших бояр.

На некоторое время великому князю сделалось легче, и семья его возрадовалась. Великая княгиня разрешилась сыном (Константином). Но вдруг болезнь приняла острый оборот. Димитрий призвал к своей постели еще слабую супругу, сыновей и бояр своих и простился с ними. Сыновьям он вновь и настоятельно приказывал иметь любовь между собой и во всем слушаться своей матери. Конечно, зная по опыту, как русские княжеские семьи страдали от распрей и междоусобий, он надеялся, что власть матери поддержит мир и согласие между его детьми. Затем умирающий обратился к боярам, напомнил их верную службу, как он родился перед ними, воевал врагов, и землю Русскую держал вместе с ними, любил их самих и детей их, с ними веселился и скорбел. «Вы же не нарекостеся у меня бояре, но князи земли моей», — говорил он и увещевал их также верно служить его княгине и сыновьям. 19 мая Димитрий скончался, имея 39 лет от роду, следовательно, еще в полном цвете лет. А на другой день, по обычаю того времени, его уже погребли в Архангельском соборе рядом с отцом и дедом. Митрополит Пимен в ту пору отсутствовал в Москве и пребывал в Царьграде; печальный обряд совершил гостивший в Москве трапезундский митрополит Феогност с некоторыми русскими епископами и игуменами, в том числе преподобным Сергием.

Неизвестный автор «жития и кончины» Димитрия, прославляя его качества, упоминает, между прочим, что он «книгам неучен бяше добре, но духовные книги в сердце своем имяше». Мы знаем, что, оставшись малолетним после отца посреди трудных обстоятельств, окруженный враждебными соседями и соперниками, Димитрий не мог посвятить много времени книжному учению и очень рано выступил на поприще действий. Его ум и природное дарование развивались под непосредственным влиянием людей и обстоятельств. И то, что он успел совершить в течение своей недолгой жизни, вполне упрочило за ним благодарную память России до самого отдаленного потомства. Новейшие историки говорят, что он, собственно, воспользовался теми силами, которые его предшественники собирали кропотливо, без шуму, и что гром его битв затмил скромные деяния первых собирателей Руси. Это верно, но в то же время и совершенно естественно. Было бы грехом с его стороны не воспользоваться этими силами для свержения постыдного ига. Решительная, открытая борьба за народную независимость и самобытность всегда будет высоко цениться, пока есть на земле мужество и любовь к родине.

Если спросят, к кому, к каким боярам Димитрий обращался перед своей кончиной, кому он поручал великое княжение и своего юного преемника, то прежде всего укажем на те десять боярских имен, которые записаны в конце его духовной грамоты. Тут на первом месте мы видим Димитрия Михайловича Боброка-Волынского, зятя и главного воеводу великокняжеского, славного походами на Рязань, Казань, Литву и особенно отличившегося на Куликовом поле. За ним следует старый окольничий и воевода Тимофей Васильевич, брат последнего тысяцкого и едва ли не последний известный нам представитель знатной семьи Вельяминовых, после того как старший сын тысяцкого сложил голову на плахе, а младший, Николай, пал на Куликовом поле. Но еще была жива их мать, вдова тысяцкого Марья; по свидетельству летописи, она вместе со старшим сыном великого князя Василием крестила последнего его сына Константина, который родился за три или четыре дня до отцовской кончины. Далее идут: Иван Родионович, прозванный Квашня (сын Родиона Нестеровича, который выехал из Киева в Москву при Калите), Александр Андреевич Остей (внук Ольгерда), старый боярин Федор Андреевич, прозванный Кошка (сын Андрея Кобылы и предок Романовых), сын его Иван Федорович, Федор Андреевич, прозванием Свибл (потомок известного боярина Акинфа) и прочие. Некоторые другие бояре и воеводы московские времени Димитрия названы нами выше в числе героев Куликова поля[35].

IV

Ягайло и начало польско-литовской унии

Сыновья Ольгерда. — Старшинство Кейстута. — Интриги немецкого ордена. — Вероломство Ягайла и гибель Кейстута. — Выступление на сцену Витовта. — Вопрос о польском наследстве. — Ядвига. — Соглашение поляков с Ягайлом. — Австрийский принц Вильгельм. — Переход Ягайла из православия в католицизм, брак с Ядвигой и вступление на польский престол. — Новые интриги ордена. — Крещение Литвы. — Воссоединение Галиции с Польшей. — Скиргелло — наместник в Литве. — Вероломный союз Витовта с орденом против Ягайла. — Утверждение Витовта на литовский престол. — Захват Смоленска. — Загадочный дневник Кибурга. — Кончина Ядвиги

От своих двух жен Ольгерд имел большое потомство: по разным источникам, насчитывается двенадцать сыновей и пять дочерей. Наиболее известные его сыновья от Марии Витебской: Андрей-Вингольд Полоцкий, Владимир Киевский, Димитрий-Корибут Брянский и Димитрий Трубчевский; от Юлиании Тверской: Яков-Ягелло, Симеон-Лугвень, Коригелло, Скиргелло и Свидригелло (или Свидригайло). В Литовском великом княжении пока в полной силе господствовала та же система, как и в Древней Руси. Но порядок в наследовании великим столом, очевидно, еще не успел получить определенный вид. Как после Гедимина, так и теперь после Ольгерда мы видим вопрос о старшинстве спорным. Старшим в целом роде Гедиминовичей оставался Кейстут; но, уступая желанию своего брата Ольгерда, волю которого он привык уважать в течение столь долгого времени, престарелый литовский герой признал над собою старшинство племянника, то есть одного из Ольгердовичей, и остался по-прежнему удельным князем Трокским. Выбор Ольгерда пал не на самого старшего из своих сыновей, Андрея Полоцкого, а на старшего сына от второго брака, на Ягелло (Ягайла). На этот выбор, несомненно, повлияла мать сего последнего Юлиания, которая употребила все усилия, чтобы доставить великий виленский стол своему любимцу Ягеллу. Но так же, как и по смерти Гедимина, согласие в княжеской семье скоро нарушилось.

Не только самое достоинство великого князя служило предметом соперничества и распрей, но и лицо, захватившее это достоинство в свои руки, обыкновенно старается обуздать самостоятельные действия удельных князей, уменьшить их силу и вполне подчинить их своей верховной власти. Стремление это, конечно, имело государственный характер, и на его стороне находился естественный, обычный ход истории. Нигде победа верховной власти и государственного единства над удельным порядком не совершалась без борьбы, более или менее упорной, и без кровопролития. Таков общий смысл событий, последовавших в Литве и Западной Руси за смертью Ольгерда.

Княжение Ягайла началось междоусобием с его старшим братом Андреем Полоцким: последний не захотел уступить своего старшинства младшему брату. Не имея достаточно сил бороться с Ягайлом, которого поддерживал дядя Кейстут, Андрей удалился в соседний Псков, где он был князем еще в своем детстве и где его теперь также приняли на княжение. Затем он отдался под покровительство великого московского князя Димитрия Ивановича и вместе с его воеводами ходил на Северскую украйну в 1379 году. Москвитяне, как мы видели выше, воспользовались распрями в семье Ольгерда и отняли у Литвы некоторые города, в том числе Стародуб и Трубчевск; причем князь Трубчевский Димитрий Ольгердович, подобно брату Андрею, сделался московским подручником и получил удел в Суздальской области. В следующем 1380 году Андрей и другой его брат Димитрий-Корибут Брянский со своими дружинами принимали славное участие в Куликовской победе; между тем как соперник их великий князь Литовский Ягайло явился союзником Мамая и бесславно воротился из похода, услыхав о поражении татар. Чтобы наказать Андрея, Ягелло объявил его лишенным Полоцкого удела и передал этот удел своему единоутробному брату Скиргеллу. Когда сей последний прибыл в Полоцк, граждане, издавна имевшие славу строптивых вечников, вместо того чтобы посадить его на своем столе, посадили на старую клячу и с ругательствами выгнали из города. Тогда Ягелло послал для наказания их русско-литовское войско под начальством того же Скиргелла. Но во время осады пришла весть о княжении Кейстута на виленском столе; осаждавшее войско покинуло Скиргелла и ушло к Кейстуту.

Хотя Ягайло своим великокняжеским столом более всего был обязан великодушию дяди Кейстута и его уважению к памяти Ольгерда, однако молодой государь скоро начал тяготиться отношениями к дяде. Несмотря на свои старые годы, Кейстут оставался таким же, как и прежде, деятельным, мужественным бойцом за литовскую независимость со стороны двух немецких орденов и, кроме того, принимал непосредственное участие в управлении всем великим княжением; для чего он часто ездил из своих Трок в стольную Вильну. Племянник видел, что при жизни дяди, столь любимого литовским народом, ему приходится играть второстепенную роль. Между боярами виленскими также нашлись люди, которые из личных видов постарались возбудить неудовольствие или подозрительность Ягайла. Между ними особенно известен его любимец Войдылло, который, будучи простого происхождения, достиг высших ступеней при дворе Ольгерда, а теперь породнился с самим великим князем: он женился на родной сестре Ягайла, Марии, оставшейся вдовой от первого своего мужа, князя Давида. Кейстуту этот брак сильно не понравился, и он громко выражал свое неудовольствие на родство с холопом. Войдылло, пользуясь своей близостью к Ягайлу, начал вооружать его против дяди. В том же духе, по-видимому, стала действовать собственная мать Ягайла, вдовствующая великая княгиня Юлиания. Такими отношениями между дядей и племянником не замедлил воспользоваться сосед и непримиримый враг Литвы, Тевтонский орден.

Война Литвы с орденом шла почти непрерывно; между тем как Кейстут бодро выдерживал тяжесть этой войны, Ягайло действовал вяло и слабо поддерживал дядю. В 1379 году удалось заключить между Литвой и орденом десятилетнее перемирие, но довольно странное: оно относилось не ко всем землям, а только к некоторым пограничным областям с той и другой стороны. Это перемирие заключил Ягайло сообща с Кейстутом. Вслед за тем со стороны ордена начались коварные внушения Ягайлу против его дяди. Так, великий командор (Гельфенштейн) дружески извещал Юлианию о замыслах Кейстута, который будто бы намерен отнять у племянника все его владения. Между Ягайло и орденом завязались тайные переговоры; они велись главным образом через помянутого Войдылла. Последствием их сношений был новый и притом таинственный договор Ягайла с орденом, договор, который не распространялся на Кейстута и его владения. Чтобы скрепить этот трактат личным свиданием великого князя с торжественным орденским посольством, устроена была в 1380 году их встреча в поле под Давидишками под видом общей охоты, сопровождавшейся пирами и празднествами. В блестящей свите Ягайла находился связанный с ним тесной дружбой молодой Витовт Кейстутьевич; но заключение договора совершилось при этом в такой тайне, что он веселился, ничего не подозревая. Последствия не замедлили выразиться в усиленных нападениях ордена на удел Кейстута и в страшных разорениях его земель, особенно Жмуди. Полное бедствие Ягайла и пощада, которую рыцари оказывали его собственным владениям, возбудили подозрения в душе старого героя. Все его нападения на рыцарей терпели неудачу, как будто кто-то их заранее предупреждал о его намерениях. Кейстут осадил замок Байербург и потребовал помощи от племянника. Ягайло не пошел сам, а послал брата Корибута с малочисленным отрядом. Осада затянулась; орденское войско успело прийти на помощь гарнизону и заставило Кейстута отступить. Теперь, когда у него явилось сильное неудовольствие на племянника, орден поспешил подлить масла в огонь. Один из командоров (фон Либштейн), приходившийся кумом Кейстуту (потому что крестил его дочь Дануту при выходе ее замуж за мазовецкого князя), под видом дружбы и свойства уведомил трокского князя о тайном договоре Ягайла с орденом. Юный Витовт старался защитить своего друга от такого обвинения и считал его невероятным. Но Кейстут решил действовать. Значительная часть великокняжеского войска тогда находилась в отсутствии: она под начальством Скиргелла, как мы видели, осаждала Полоцк. Кейстут внезапно напал на Вильну и захватил Ягайла врасплох со всем его двором. Тут, в великокняжеской канцелярии, между разными бумагами, он нашел и самый текст тайного договора с орденом. Улика была налицо. Витовт не мог долее оправдывать своего друга; однако постарался сделать все для смягчения своего отца. Кейстут поступил великодушно с племянником: спустя немного времени он освободил его из-под стражи и дал ему в удел Крево и Витебск, то есть предоставил ему те же земли, которыми владел его отец Ольгерд до своего княжения в Вильне. Великий виленский стол занял теперь сам Кейстут. Единственная кровавая расправа, которую он учинил, постигла Войдылла, уличенного в изменнических сношениях с орденом: Войдылло был повешен.

Получив свободу и значительный удел в свое распоряжение, Ягайло воспользовался ими только для того, чтобы низвергнуть своего великодушного дядю. Он немедленно возобновил тайные сношения с орденом, прося у него помощи против Кейстута, которую орден охотно обещал. Затем, не без соглашения с Ягайлом, брат его Димитрий Корибут, получивший в удел Северскую землю, отказался признать Кейстута великим князем. Поручив Вильно и Троки сыну Витовту, Кейстут лично отправился под Новгород-Северский против Димитрия Корибута и велел Ягайлу спешить туда же со своим войском. Сей последний действительно выступил в поход, но не на помощь дяде; он внезапно явился под Вильной и, благодаря измене начальника гарнизона Ганулона, овладел стольным городом. Отсюда он двинулся на Троки; дорогой с ним соединились тевтонские рыцари, и они общими силами взяли Троки, где хранились богатства Кейстута. Витовт с своей матерью Бирутой убежал в Гродно. Извещенный об этом событии, Кейстут снял осаду Новгорода-Северского и также отправился в Гродно, а отсюда в Берестье, расположенное на границе с владениями его зятя Януша Мазовецкого, к которому он обратился за помощью. Но Ягайло уже вошел в сношения с Янушем; последний воспользовался затруднительными обстоятельствами тестя, и едва тот уехал в родную Жмудь, как напал на его прибужские владения и захватил города Дрогичин и Мельник. Престарелый герой, однако, не терял мужества; собрал новое войско на Жмуди и, соединясь с сыном Витовтом, двинулся к Трокам. Недалеко от этого города встретил его Ягайло со своими немецкими союзниками и, не отваживаясь на решительную битву, прибег к вероломству. Он обратился к Витовту как к своему прежнему другу и просил помирить его с дядей. Витовт, все еще питавший расположение к двоюродному брату, склонился на его убеждения и уговорил отца поехать в лагерь Ягайла на личное с ним свидание. Они удовольствовались тем, что к ним прибыл Скиргелло и именем Ягайла поклялся в их безопасности. Какой-то злой рок толкал старого героя в пропасть, и он доверчиво шел навстречу своей гибели. Едва Кейстут и Витовт явились в лагерь Ягайла, как их окружили и сказали им, что здесь, в поле, неудобно вести переговоры и что для этого надобно отправиться в Вильну. А их войску послали приказ разойтись, объявив, что князья поехали в столицу для заключения мира. В Вильне на Кейстута наложили оковы и отослали его в Кревский замок.

На широкой, безлесной и каменистой равнине, при впадении ручья Шляхтянки в речку Кревку, принадлежащую к системе правых притоков Немана, находятся развалины древнего Кревского замка с близлежащим бедным жидовским местечком. (Ныне Ошмянского уезда Виленской губ.) Стены замка, построенные из камня и красного кирпича, образуют неправильный четырехугольник; они имели 20 аршин вышины и 150 шагов протяжения и были окружены широким рвом, который наполнялся водою из Шляхтянки и Кревки. Ворота с подъемным мостом вели в замок, среди которого находился маленький пруд, образовавшийся из бивших здесь ключей. На северном углу возвышалась квадратная башня, разделявшаяся на четыре этажа, в которых были устроены жилые помещения; до сих пор еще видны их готические окна. Под ними помещался еще подвальный этаж, обложенный большими камнями, с маленьким окошком вверху. В эту тесную и смрадную подземную темницу был брошен престарелый литовский герой. Четверо суток томился он здесь в оковах, а на пятую ночь пришли «коморники великого князя Ягайлы» Прокша, Лисица, Жибентяй, Кучук и некоторые другие и удавили Кейстута золотым шнурком от его собственной ферязи. Бывший с ним верный его слуга русин Григорий Омулич пытался защитить своего господина и был также умерщвлен. В народе пущен был слух, будто Кейстут сам лишил себя жизни. Затем тело его привезли в Вильну и предали торжественному погребению по литовскому языческому обряду. Возле главного святилища на долине Свинтогора вырыли яму в полтора человека глубиною; над нею склали огромный костер, на который положили труп литовского богатыря, одетый в его лучшее платье, и с его вооружением; вместе с ним возвели на костер его любимого слугу и лучшего коня, а также по паре гончих и борзых собак, положили рысьи и медвежьи когти и охотничий рог. Затем жрецы совершили обычные жертвоприношения и молитвы и зажгли костер (1382).

Любимая супруга Кейстута Бирута, по одним известиям, была утоплена его врагами, а по другим, она умерла гораздо позднее. Ее дядя Видимунд был посажен на кол; казням или жестоким гонениям подверглись и еще некоторые знатные жмудины, приходившиеся ей родственниками. Сын ее Витовт, содержавшийся в Вильне, узнав об участи отца, разразился горькими упреками против вероломного Ягайла и впал в горячку. Великий князь велел больного узника перевести в тот же Кревский замок, где, по-видимому, готовил ему ту же участь. Но его спасла преданность и находчивость его второй супруги Анны, княжны Смоленской. Она выпросила позволения вместе с двумя служанками навещать мужа.

Во время одного из своих посещений она переодела Витовта в платье служанки, которая заняла его место. Невысокий рост и женоподобное лицо молодого Витовта помогли обмануть стражу. Вышедши из башни, супруги направились в уединенный угол замка; Витовт перелез стену, за которой ждал его проводник с конями. Он бежал сначала к мужу своей сестры Янушу Мазовецкому: но, не чувствуя себя здесь безопасным от козней Ягайла, отправился в столицу Пруссии Мариенбург к магистру Тевтонского ордена Конраду Цольнеру и нашел у него радушный прием.

Немецкий орден помогал Ягайлу погубить Кейстута; но теперь, когда эта цель была достигнута, отношения рыцарей к своему союзнику изменились. Водворение в Литве единодержавия совсем не было в их интересах. Напротив, постоянной их целью было поддерживать в ней смуты и междоусобия. Вот почему они охотно взяли под свое покровительство Витовта, чтобы теперь противопоставить его Ягайлу. Точно так же они помогли деньгами Янушу Мазовецкому в войне с Ягайлом, который хотел воротить захваченные Янушем русские города по Бугу. В то же время возникла для юго-восточных литовско-русских владений новая опасность со стороны Золотой Орды, обновитель которой хан Тохтамыш сделал тогда удачное нашествие на Восточную Русь и сжег Москву. В таких затруднительных обстоятельствах Ягайло употреблял все усилия отвлечь орден от помощи Витовту. Но напрасно он заключал с ним новые договоры и устраивал свидания на островах реки Дубиссы; причем уступал рыцарям западную половину Жмуди, предлагал оборонительный и наступательный союз на четыре года и обещал в течение этого срока принять католическую веру со своим народом. Орден хотел, чтобы Ягайло отдал Витовту его отцовский удел, то есть Трокское княжество, и решил добиться оружием этой уступки. Витовт обязался принять это княжество от рыцарей на ленных правах, то есть заранее признавал себя в зависимости от ордена. Чтобы скрепить свою дружбу с немцами, он, по их убеждению, крестился в католическую веру. Ягайло обещал уступить ордену часть Жмуди, а Витовт уступал всю Жмудь.

Военные действия, открытые Витовтом с помощью рыцарей, сначала были удачны; союзники завоевали Троки и сожгли Вильну. Но на этот раз Ягайло обнаружил необычную для него воинскую деятельность. Вместе со своим братом Скиргеллом он вновь отнял Троки (в 1383 г.); а в следующем году они истребили значительный рыцарский отряд, неосторожно углубившийся в Литву и занявшийся опустошением края. Таким образом, война затянулась. Со своей стороны Ягайло, убедясь, что в своем бывшем друге он нашел деятельного и опасного врага, сторону которого приняли многие литвины и почти вся жмудь, решил помириться с ним и чрез тайных послов обязался возвратить ему отцовское княжество, если он отстанет от союза с орденом. Тяготившийся этим союзом и принятыми на себя обязательствами, особенно уступкой Жмуди, Витовт не долго колебался и покинул рыцарей. Мало того: еще не объявляя о своей измене союзу, он коварным образом захватил некоторые рыцарские замки и истребил их гарнизоны. Но и тут Ягайло не преминул хотя отчасти обмануть Витовта. Последний получил русские владения своего отца, то есть Брест, Дрогичин, Гродно, Мельник, Каменец и прочие, но не Троки, которыми владел теперь родной брат Ягайло Скиргелло. Витовт, однако, до времени скрыл свое неудовольствие и принялся усердно помогать Ягайлу как в продолжавшейся его войне с орденом, так и в открывшихся тогда его видах на польскую корону[36].

В 1370 году скончался король Казимир Великий, последний Пястович на польском престоле. Еще существовали мужские представители некоторых линий этого дома, например Силезской (Владислав Опольский), Мазовецкой (братья Януш и Семовит) и даже в старшей Куявской линии, к которой принадлежали Владислав Локетек и Казимир Великий, еще не угасло мужское потомство (Владислав Белый). Но то были родственники более или менее дальние, и Казимир, как известно, при жизни своей укрепил наследство за женской линией собственного рода, именно за сыном своей сестры Елизаветы, королем Венгерским Людовиком. В течение двенадцатилетнего обладания Польским королевством Людовик остался совершенно чужд польскому народу. Тотчас после коронования он уехал в Венгрию; причем имел предосторожность увезти с собой корону и другие королевские регалии, из опасения, чтобы поляки в его отсутствие не короновали кого-нибудь другого. Управление Польшей он поручил своей матери Елизавете, следовательно, природной польке. А затем все его заботы относительно этой страны ограничивались собиранием королевских доходов и старанием обеспечить ее корону за одной из своих дочерей, так как после него, подобно Казимиру, не оставалось детей мужского пола. Сначала он хлопотал о старшей своей дочери Екатерине. После многих переговоров, подкупов и разных уступок польской шляхте ловкая Елизавета склонила поляков на Кошицком сейме отменить заключенный (в 1355 г.) с Людовиком договор, по которому его дочери устранялись от наследства польской короны, и признать Екатерину наследницей. Но, как нарочно, Екатерина в это время умерла. У Людовика оставались еще две дочери: Мария и Ядвига. Пришлось вновь начать ту же работу.

Главным помощником правительницы Елизаветы был краковский канцлер и архидиакон (впоследствии епископ) Завиша, сын краковского воеводы Добеслава. Ему удалось склонить на сторону короля аристократическое сословие Малой Польши; но сопротивление оказывала демократически настроенная, мелкопоместная великопольская шляхта, крепче державшаяся старых обычаев и не расположенная к женскому правлению. Наконец и это препятствие было сломлено, и на новом сейме в Кошицах (1374) поляки согласились признать своей будущей королевой одну из дочерей Людовика, по выбору их отца, матери или бабки. Дорого обошлось Польскому государству это наследование. Уже и прежде польская шляхта мало-помалу освободилась от разных государственных податей и повинностей; а теперь король согласился избавить ее окончательно от всех податей, оставив только в самом незначительном размере королевскую или так называемую кролевщину, иначе Lanowe (по два гроша с каждого лапа земли); а военную повинность отныне она несла обязательно и на свой счет только в случае неприятельского вторжения; во внешних же походах должна была сопровождать только самого короля, и притом получать вознаграждение. Таким образом, ограничение королевской власти и шляхетские привилегии, ко вреду Польского государства, сделали большой шаг вперед в царствование Людовика.

Так как поляки не были довольны управлением Елизаветы, то она уехала в Венгрию, и на ее место король назначил галицкого наместника Владислава, князя Опольского. Но он принадлежал к линии Силезских Пястов, которая успела уже онемечиться и была поэтому нелюбима в коренной Польше. Вскоре Владислав был также отозван и заменен триумвиратом Добеслава, его сына Завиши и калишского воеводы Сендзивоя. При сих правителях дела пошли еще хуже; беспорядки увеличились, вельможи обижали людей бедных и незнатных; правосудия, за отсутствием короля, искать было негде. В это время умирает король Людовик (1382). Перед смертью он завещал польскую корону дочери Марии, обрученной с бранденбургским маркграфом Сигизмундом, сыном императора Карла IV; а венгерскую корону отказал младшей дочери Ядвиге, помолвленной с Вильгельмом, герцогом Австрийским.

Молодой Сигизмунд явился было в Польшу в качестве наместника и будущего короля; но своим гордым поведением он вооружил против себя многих поляков, которые уже не любили его, как немца. Он должен был удалиться. В то же время венгры не признали распоряжения покойного короля и, находя двенадцатилетнюю Ядвигу слишком молодой, провозгласили своей королевой Марию. Тогда поляки, не желавшие составлять провинцию Мадьярского королевства, на сейме Вислицком объявили послам королевы-матери (по имени также Елизаветы), что они признают своей королевой ту из ее дочерей, которая обяжется жить в Польше. Часть великополян, с генеральным старостой Домаратом во главе, продолжала стоять за Сигизмунда и Марию. Мазуры выставили кандидатуру своего князя Семка, то есть Семовита. Между этими партиями начались кровавые столкновения; особенно свирепствовал Домарат, с наемными немецкими отрядами разорявший земли его противников.

Королева-мать Елизавета наконец назначила наследницей своего мужа на польском престоле младшую дочь Ядвигу. Общее желание прекратить наставшее смутное время было так сильно, что большинство поляков единодушно признали это назначение (1383). Однако смуты продолжались почти до конца следующего года, когда Елизавета решилась наконец расстаться со своей дочерью и отпустила ее в Польшу. 15 октября в Кракове совершилось коронование четырнадцатилетней Ядвиги. Но тут возник новый и весьма важный вопрос: кому быть супругом польской королевы?

Еще в детстве Ядвига сделалась невестой ровесника своего, австрийского принца Вильгельма. Их отцы решили этот брак, чтобы соединить Венгрию и Австрию в одно могущественное государство. В 1378 году, когда жених и невеста достигли семилетнего возраста, над ними совершен был брачный обряд в австрийском городе Гамбурге. Затем их разлучили с тем, чтобы по прошествии пяти лет соединить уже действительным браком. В течение этого срока Ядвига воспитывалась в Вене, а Вильгельм в Вудах, чтобы заранее привыкнуть к местному языку, обычаям и знатным лицам. Но Людовик Венгерский умер до истечения срока; а его вдова королева Елизавета, как славянская (сербская) принцесса, не расположенная к австрийскому дому и вообще к немцам, медлила с заключением действительного брака. Меж тем обстоятельства изменились: венгерскую корону получила старшая дочь Мария, а младшая Ядвига, как мы видели, избрана на польский престол.

Юная, прекрасная королева, отличавшаяся благочестием, считала себя законной супругой принца Вильгельма; так как союз с ним был освящен церковным обрядом, хотя и совершенным в детстве. Но иначе смотрели на этот брак польские паны. Вильгельм, как немец, с его отдаленным от них и небольшим государством, им положительно не нравился, и они желали для своей королевы более выгодного брака. По этому поводу возникло несколько партий, каждая со своим кандидатом. Часть великопольской шляхты стояла за Семовита Мазовецкого, как природного Пяста; но вельможи Малой Польши выставили своим претендентом Ягайла Литовского, и его сторона оказалась самая сильная и влиятельная.

С тех пор как Западная Русь объединилась под властью Гедиминова дома, Русско-Литовское государство сделалось сильным и опасным соседом для Польши. При всяком столкновении предприимчивые литовские князья производили вторжения и варварские опустошения в польских землях. Столкновения эти особенно ожесточились с той поры, когда возник вопрос о галицко-волынском наследстве. Мы видели, что он повлек за собой ряд упорных войн при Казимире Великом и Людовике Венгерском; в конце концов Галиция осталась за польскою короной, Волынь за Литвой. Людовик Венгерский сначала управление Галицией предоставил Владиславу Опольскому на правах удельного князя. Но Владислав не поладил с русскими боярами и духовенством: будучи ревностным католиком, он хотел продолжать дело Казимира Великого и всеми средствами пытался распространять в Галиции католицизм, склоняя туземцев к перемене религии разными льготами и оказывая во всем предпочтение католикам, которыми себя окружал. Видя, что Владислав не умел успокоить Червонную Русь, ни защитить ее от соседних литовских князей, на сторону которых стало тянуть русское население, Людовик вознаградил Владислава Опольского другими владениями, а Червонную Русь присоединил непосредственно к Венгрии и занял галицкие города угорскими гарнизонами. Разумеется, такое распоряжение сильно не понравилось полякам, смотревшим на Червонную Русь как на собственное приобретение. Их неудовольствие усилилось еще более по смерти Людовика, когда поставленные им старосты, считая Червонную Русь чуждой для себя землей, начали продавать села и даже значительные города (Кременец, Перемышль, Снятинь и другие). В довершение смут, возникших во время вопроса о наследнице польской короны, Ягайло, одолевший Януша Мазовецкого и отобравший обратно захваченные им города, не ограничился Мазовией, а сделал в 1384 году вторжение в Малую Польшу и сильно разорил ее; причем доходил до Вислицы, расположенной в нескольких милях от Кракова.

Естественно поэтому, что малопольские паны, которых земли постоянно страдали от литовских разорений, с великим усердием схватились за мысль о браке своей юной королевы с великим князем Литовским. С помощью этого брака они не только избавлялись от опасности со стороны соседа, но и делали его своим неразрывным союзником: открывалась полная надежда на соединение обеих стран в одно могущественное Польско-Литовское государство, страшное для всех своих соседей, в том числе и для прусско-ливонских немцев, которые теснили и Литву, и Польшу, стараясь поддерживать их взаимную вражду.

Соединение с Литвой было для поляков гораздо привлекательнее, чем соединение с Венгрией. Они уже испытывали на деле, что связь с последней не представляла больших выгод: она не защитила их от литвы и немцев; король оставался в Венгрии и пренебрегал Польшей; гордые мадьярские вельможи и не допустили бы его действовать иначе. Одним словом, Польша в этой связи должна была играть роль второстепенную и даже подчиненную, быть только провинцией Мадьярского королевства. Совсем другого для себя могли ожидать поляки от призвания на свой престол полуварварской, полуязыческой династии, которая неизбежно подчинилась бы влиянию польской гражданственности и открыла бы полякам пользование своими обширными и плодородными владениями в Юго-Западной Руси. Ревностным пособником малопольских магнатов при исполнении этого плана явилось высшее польское духовенство, так как брак с Ядвигой мог быть предложен Ягайлу только под условием его перехода в католичество и с ним крещения всего его народа в ту же веру.

Источники не сохранили нам подробностей о предварительных сношениях и переговорах между поляками и великим князем Литовским. Мы видим только, что предложенный брак с юной, прелестной королевой и польская корона обаятельно подействовали на Ягайла: он согласился на все условия, которых от него потребовали, то есть на перемену собственной православной религии; крещение своего народа; соединение Литвы с Польшей в одно государство, и, сверх того, обязался возвратить полякам не только всех пленных, но и отвоевать назад некоторые земли, отнятые у них соседями. Литовские вельможи, имея во главе князя Скиргелла, приехали в Краков в качестве сватов от своего государя. Но поляки не позаботились заранее расположить Ядвигу к этому браку. Против их настойчивых предложений она попыталась найти защиту у своей матери. Тогда соединенное польско-литовское посольство из Кракова отправилось в Венгрию к Елизавете и привезло ее согласие на брак с Ягайлом. После чего созванный в Кракове сейм решил вопрос о супруге королевы также в пользу великого князя Литовского. Торжественное польское посольство прибыло к нему в город Крево и получило от него письменное подтверждение всех его обещаний. Ягайлу оставалось только приехать в Краков для исполнения обряда, как вдруг решительность его соперника едва не испортила все дело.

Услыхав о намерении польских панов выдать Ядвигу за литовского князя, Вильгельм вздумал помешать этому намерению внезапным прибытием в Краков и соединением со своей нареченной супругой. Польские вельможи сначала действительно были озадачены его неожиданным появлением; однако, со своей стороны, тоже решились во что бы то ни стало воспрепятствовать намерениям принца. Краковский каштелян запер перед ним ворота королевского замка и запретил его впускать, так что Вильгельм принужден был со своей свитой остановиться в предместье. Но юная королева, продолжавшая считать его своим законным супругом, в сопровождении придворных дам стала отправляться на свидания с принцем. Эти свидания устраивались в одном францисканском монастыре; причем молодые кавалеры и дамы, составлявшие свиту, услаждали себя музыкой и танцами. Между статным Вильгельмом и красавицей Ядвигой не замедлила возникнуть горячая сердечная привязанность, и они решили на самом деле исполнить заключенный в детстве брачный союз. Принц тайком прокрался в королевский замок и некоторое время скрывался в покоях королевы, сделавшись действительным ее супругом. Когда краковские вельможи узнали о его поступке, они не обратили внимание на последнее обстоятельство, а с позором выгнали принца из замка и отдали приказ страже не выпускать королеву за его ворота. Ядвига снова отправилась было в предместье на свидание с мужем; когда же ворота остались перед ней запертыми, она схватила топор и принялась сбивать тяжелые замки. Но, конечно, руки ее были для этого слишком слабы; а один из вельмож, именно преданный ей краковский подскарбий Димитрий из Горая, успел наконец убедить королеву в том, что ей не оставалось ничего более, как покориться своей участи. После того Вильгельм, видя, что дальнейшее его пребывание в Польше становится опасным, поспешил уехать, ибо Ягайло с многочисленной свитой уже находился на пути в Краков.

Окруженная суровыми, непреклонными панами, покинутая собственной матерью, юная королева все еще продолжала отказываться от брака с литовским князем, которого воображение и доходившие до нее слухи рисовали ей в виде свирепого, зверообразного язычника, умертвившего собственного дядю. А главное, ее набожность и скромность возмущались мыслью о новом браке после только что совершившегося, действительного супружества. Но духовенство постаралось успокоить все ее сомнения на этот счет; действуя на ее благочестие, оно указывало на великую заслугу обратить в христианство целый языческий народ и, следовательно, столько душ спасти от вечной муки. Магнаты, в свою очередь, указывали ей на смутное положение страны и внешние опасности, из которых представлялся только один выход: тесное единение с соседним Русско-Литовским государством. Наконец, утомленная долгой борьбой, Ядвига уступила, и, желая собрать более точные сведения о наружности и характере своего нового жениха, с этим поручением отправила навстречу к нему одного из своих приближенных, Завишу Олесницкого. Ягайло принял посла очень ласково, и, зная о тайном поручении, пригласил его с собой в баню, чтобы показать ему все свои телесные качества. Воротясь в Краков, Завиша успокоил Ядвигу, описав ей привлекательными чертами наружность, характер и обхождение Ягайла. Ягайло считал в это время уже за тридцать лет. Он был среднего роста, худощав, имел небольшую голову клином, покрытую редкими волосами, продолговатое лицо с узким подбородком и маленькие черные глаза с блестящим, беспокойным взглядом; брил бороду и носил длинные, тонкие усы. Бывший в молодости любимцем и баловнем своих родителей, он отличался неровным характером и распущенностью. Ленивый на всякий другой труд, физический или умственный, он до страсти любил охоту, которой ежегодно по нескольку месяцев без устали предавался в литовских пущах. Между тем как двоюродный брат его Витовт получил порядочное образование, знал языки немецкий и отчасти латинский, благодаря своему воспитателю, одному пленному тевтонскому рыцарю, Ягайло даже не выучился ни читать, ни писать и, кроме литовского и русского, не знал никаких языков. Непосредственное влияние женственного воспитания, кроме развитой чувственности, отражалось во множестве суеверий и разных примет, которыми был одержим Ягайло, а также в его непрерывном опасении разных козней и целом ряде предосторожностей, которыми он себя окружал. Постоянно стараясь всех задабривать и привязывать к себе, он отличался большой расточительностью в раздаче земель и всяких подарков своим вельможам. Но при всей наружной мягкости и даже слабости характера Ягайло нередко раздражался до бешенства, а из эгоистических расчетов был способен на большую и обдуманную жестокость, как это показала судьба его дяди Кейстута. Когда обстоятельства настоятельно требовали, он покидал обычную лень и на время являлся деятельным политиком. Многие и важные его успехи в политических делах историки объясняют обыкновенно его замечательным счастьем и удачей, которые действовали, так сказать, помимо его собственных усилий. Это не совсем верно: Ягайло, несомненно, был одарен от природы недюжинным умом, был хитер и дальновиден, и если бы получил надлежащее воспитание, то, вероятно, явился бы одним из замечательнейших государственных людей своего времени. Польские магнаты, конечно, хорошо осведомились, с кем имели дело; они не ошиблись в своих расчетах на увеличение собственных привилегий и на разные подачки из королевских имуществ, благодаря щедрости будущего короля, обязанного им польской короной.

В феврале 1386 года Ягайло прибыл в Краков. 15-го числа произошел формальный его переход из православия в католичество, и вместо Якова он назвался Владиславом. Заодно с ним перешли из православия в католицизм некоторые сопровождавшие его братья и родственники, в том числе Коригелло и Витовт. Последний, как мы видели, во время пребывания своего в Пруссии крестился из язычества в католическую веру. Потом во время княжения своего в Западной Руси он принял православие, а теперь из угождения Ягайлу вновь перешел в католицизм и получил имя Александра. Тогда же и многие литовские бояре из свиты великого князя крестились в католическую веру. 18 февраля совершился торжественный брак Ягайла с Ядвигой. В тот же день на радостях он выдал грамоту, которой еще более расширялись права и привилегии, дарованные польским панам и шляхте королем Людовиком на Кошицком сейме 1374 года. А вскоре затем, 4 марта, последовало коронование Ягайла польской короной. Оно сопровождалось шумным весельем в Кракове: пиры, танцы, рыцарские турниры, певцы и скоморохи поочередно сменяли друг друга[37].

За празднествами последовало торжественное путешествие новобрачной королевской четы в Великую Польшу для успокоения этой страны, в которой еще продолжались смуты и усобицы, вызванные междуцарствием. В то же время обещанное Ягайлом соединение Литвы с Польшей подверглось вопросу. Против нового короля составилась целая коалиция; душой ее был Прусско-Тевтонский орден. Хотя главной задачей ордена была борьба с язычниками и распространение католичества на востоке, однако рыцари весьма неприятно отнеслись к событиям в Кракове. Во-первых, переход Ягайла в католичество и предстоявшее крещение языческой Литвы, лишая ордена нравственного повода к дальнейшим захватам с этой стороны, естественно, должны были окончательно уменьшить и без того ослабевшее рвение западных крестоносцев приходить на помощь ордену. Во-вторых, и еще важнее, соединение Литвы с Польшей совершенно изменяло взаимное отношение сил и грозило опасностями не только владениям, но самому существованию ордена. Поэтому рыцари сначала всеми способами старались помешать браку Ягайла с Ядвигой и приняли сторону Вильгельма Австрийского. Когда же это не удалось, они очень охотно поддержали замыслы известного Андрея Ольгердовича Полоцкого.

Еще прежде, в борьбе своей с Ягайлом и Скиргайлом, Андрей отдался под покровительство ордена и признал себя его ленником. Теперь же он хотел воспользоваться неудовольствием русского населения в Великом княжестве Литовском на переход Ягайла в католичество и вздумал отнять у него русскую часть Великого княжества. К союзу Андрея с немцами приступил и князь Смоленский Святослав Иванович, желавший воротить некоторые города, отнятые у смоленских князей Ольгердом, в особенности Мстиславль. Меж тем как он осадил сей город, Андрей и немцы вторглись в великое княжество с севера. Известия об этих вторжениях застали Ягайла еще в Кракове. Он немедленно отправил в Литву некоторых своих братьев, которые находились заложниками у поляков как поручители в исполнении данных Ягайло обещаний. Ввиду серьезных обстоятельств польские паны отпустили литовских князей с условием воротиться по первому требованию. 29 апреля 1386 года большое литовское войско, имея во главе Скиргелло с братьями Димитрием Корибутом и Симеоном Лугвенем, приблизились к Мстиславлю. Святослав Иванович отступил от города и неподалеку от него на берегах речки Вехры (правый приток Сожи) принял сражение. Смоляне были разбиты наголову; сам Святослав пал, пронзенный копьем; оба сына его Юрий и Глеб попали в плен. Скиргелло по жене оказался в родстве с Юрием Святославичем; поэтому не только вылечил его от ран, но и посадил на смоленском столе; а Глеб некоторое время оставался в плену. Избавившись таким образом от одного неприятеля, в следующем году сам Ягайло вместе с Скиргеллом обратился против Андрея Полоцкого; последний был также побежден, взят в плен и заключен в один польский замок (Хенцинский), где просидел несколько лет. В награду за свою храбрость и верную службу Скиргелло был назначен наместником короля в Литву и с обычными церемониями венчан на великокняжеский стол в Вильне.

Во время этих событий совершилось крещение литовских язычников и апостольские труды Владислава-Ягайла.

В начале 1387 года в Вильне был созван сейм. Сюда прибыл король Владислав в сопровождении королевы Ядвиги и блестящей свиты из польских магнатов и некоторых высших духовных лиц; здесь собрались его братья (Скиргелло Трокский, Владимир Киевский, Димитрий Корибут Новгород-Северский, Витовт Гродненский) и другие удельные литовские князья со многими литовскими боярами. На этом сейме решено было крестить в католическую веру всех природных литовцев обоего пола и всякого звания. Чтобы облегчить дело крещения, Ягайло поступился частью своей великокняжеской власти. Доселе многочисленное литовское боярство находилось в таком подчинении у князя, что оно не могло без его соизволения ни распорядиться своим имуществом, ни даже выдать замуж своих дочерей по собственному усмотрению. Теперь подобные права даровались всем тем боярам, которые примут крещение. За ними оставлена только обязанность строить княжьи замки и отправлять военную службу на собственный счет. Таким образом, литовское боярство или военно-служилое сословие отныне в своих правах и вольностях стало постепенно приравниваться к польскому дворянству или шляхте. Далее, Виленским горожанам, после принятия католичества, обещано введение у них немецкого городового устава или так называемого магдебургского права. А простолюдинов заохочивали к крещению белыми суконными свитами, большой запас которых Ягайло привез с собой.

Знич, или священный огонь, горевший в нижнем виленском замке перед идолом Перкуна, был погашен; росшие крутом священные дубы вырублены, и священные ужи перебиты. Как и везде в подобных случаях, народ был смущен бессилием своих богов, не оказавших никакой защиты святилищу, и после того легче склонился на убеждения католических проповедников. Воспитанные в великом послушании и даже благоговении к княжеской власти, виленские литвины почти без сопротивления последовали примеру своего государя. А бедных людей, дотоле носивших только грубый холст или бараньи шкуры, немало привлекали белые суконные свиты. Крещение простого народа в Вильне напоминало то, что мы видели когда-то в Киеве. В назначенные дни, по распоряжению князя, собирались язычники к реке Вилии; их разделяли на группы, мужчины и женщины отдельно; священники окропляли святой водой, читали молитвы, и целым группам давали какое-либо одно христианское имя. Сам Ягайло принимал усердное участие в деле крещения, и так как было еще мало священников, владевших литовским языком, то он лично являлся им на помощь и объяснял народу правила новой веры. Окончив крещение виленских литвинов, он предпринял для той же цели поездки в другие места Виленской и Трокской областей. Всего, как говорят, он окрестил таким образом до 30 тысяч литовских язычников. Жмудь пока сохранила еще свою религию. Оставлена пока неприкосновенной и греческая религия, которую исповедовало русское население Вильны и других литовских городов. Некоторые литовские бояре и князья, успевшие прежде принять крещение по восточному обряду, остались ему верны, в том числе Скиргелло, любимый брат и главный сподвижник Ягайла. Однако со стороны сего последнего, очевидно, были принудительные меры по отношению к некоторым боярам, так как дело не обошлось без мучеников православия. Русская летопись говорит, что король велел казнить двух из своих литовских вельмож, не хотевших переменить восточное православие на «латинскую веру».

В том же 1387 году на месте Перкунова святилища в Вильне был заложен кафедральный собор во имя Св. мученика Станислава, освященный потом гнезненским архиепископом Бодзантой. А затем начали воздвигать в Литве и другие католические храмы. На содержание храмов и духовенства король отделил многие села и деревни с их доходами и сделал щедрые вклады. Имущества духовного сословия были освобождены от налогов и повинностей. Главой литовской католической церкви или первым виленским епископом является некто Андрей Басило, родом поляк, бывший сначала одним из францисканских монахов в Вильне, потом секретарем венгерской королевы Елизаветы и серетским епископом в Молдавии. Этот Андрей Басило, как полагают, служил едва ли не самым деятельным посредником между Ягайлом и польскими магнатами во время переговоров о браке с Ядвигой и польской короне. Подобно ему, большинство первых священников в новокрещеной Литовской стране было также из поляков, и только отчасти они были набраны из немцев.

Переход великого князя Литовского в католичество и вступление его на польский престол решили издавна происходившую здесь борьбу между западным и восточным обрядом не в пользу последнего, и именно в то время, когда Литва находилась под сильным и непосредственным влиянием православно-русской гражданственности. Отныне с этим влиянием входила в столкновение гражданственность латино-польская, вооруженная авторитетом власти, светской и церковной. Брак Ягайла с Ядвигой получил всемирно-историческое значение и в том смысле, что он повел к политическому соединению трех соседних народов, то есть поляков, литовцев и западноруссов. Польская народность, дотоль сравнительно небольшая и не игравшая значительной роли в европейской истории, соединясь с обширным Русско-Литовским государством, быстро возвысилась на степень могущественной державы в восточной половине Европы и приобрела важное влияние на ее дальнейшие судьбы.