О гномах и сиротке Марысе

— Вот тебе, получай: за мои харчи, за Ясека, за обиду мою!

Тот орёт — за версту слышно, а баба знай лупит его без устали.

Через хату от неё жила вдова Кукули́на с маленькой дочкой Марысей.

На ту пору шла она как раз с дочкой на руках господское поле полоть. Услыхала, что у соседки вопит кто-то не своим голосом, остановилась и думает: «Не иначе, бьют кого-то. Надо идти выручать».

Тут и дочка её, которая ещё говорить не умела, заплакала жалобно: поняла, видно, что кого-то обижают.

Глянула Кукулина на дорогу, глянула на солнышко — а оно уже высоко поднялось. Женщина она была работящая, жалко ей было время терять, но ведь сердце не камень. И она завернула к соседке, но дверь оказалась заперта.

— Соседка! — крикнула она. — Кто это у вас так кричит?

А мать Ясека в ответ:

— Не твоё дело! Ступай своей дорогой!

Но Кукулина не сдавалась.

— Соседка, — говорит, — никак, вы своего сыночка бьёте? Пожалейте его, ведь он ещё совсем маленький!

— Такой же он мне сыночек, этот оборотень, как злой ветер, что по полю гуляет.

— Сын он вам или нет, всё равно не бейте! Сердце надрывается от этого крика!

Тут и Марыся заплакала в три ручья.

Обозлилась крестьянка и крикнула:

— Ишь добрая какая! Нашлась заступница! Проваливай, откуда пришла, да не суй нос не в своё дело, а то как бы тебе самой не попало!

Не очень приятно было вдове выслушать такую отповедь; но в хате стало тише, и она подумала:

«Ладно, лишь бы угомонилась баба. Мало ли чего в сердцах не наговорит человек, нельзя на него за это обижаться».

И пошла своей дорогой.

А гномы тоже услыхали крики Хвоща.

— Плохо дело! — говорят. — Надо на выручку идти.

И пошли в избе чудеса. Вылезли из подпечья карлики в жёлтых и зелёных плащах; у каждого красный колпачок в руке, все низко кланяются бабе и просят отпустить дружка, а взамен обещают полный фартук талеров насыпать.

Растаяла крестьянка, как про талеры услышала, но соседка ей на ухо шепчет:

— Не отпускай его, кума, а то без Ясека останешься. Талеры-то их — просто светящиеся гнилушки!

Как напустится на гномов крестьянка:

— Вон отсюда! Не нужны мне ваши талеры! Ясека моего отдайте! Убирайтесь, покуда целы, не то вам несдобровать!

Повесили гномы носы, и шмыг под печь! А хозяйка схватила Хвоща за шиворот и выкинула на помойку.

Заорал Хвощ, как котёнок, но больше от страха, чем от боли, потому что не знал, что теперь с ним будет.

Вдова оглянулась, видит — лежит бедняга на помойке и плачет. Не раздумывая, она вернулась, утёрла ему слёзы, приласкала, кусочек хлеба в руку сунула, потом сорвала пучок травы, подстелила, чтобы лежать было чисто и сухо. А так как солнышко уже припекало, сорвала большой лопух в канаве и заслонила его, как зонтиком.

Гном с благодарностью посмотрел на вдову и улыбнулся Марысе, и она даже в ладошки захлопала от радости, глядя, как он на травке под лопухом лежит.

«Дай срок, отплачу добром», — сказал про себя Хвощ, когда вдова с девочкой на руках отошла от него.

Кукулина и с собой бы его взяла, да не посмела. Ведь у него своя мать есть, а родная мать, хоть и выбранит и розгой отстегает, но потом всё равно приласкает, приголубит.

Так рассуждала вдова, не зная, что гномы обманули крестьянку и это вовсе не её ребёнок.

Под вечер вышла баба посмотреть, что с гномом, а его и след простыл. Зато у порога лежит её Ясек: волосы как лён, глаза — василёчки, губы — малинка.

Это гномы принесли его матери, а Хвоща забрали.

То-то было радости и веселья! Поджарила крестьянка яичницу чуть ли не из дюжины яиц, пышки испекла и соседку пригласила — не знала, как её и благодарить.

…Прошли годы. Вырос Ясек крепким парнем, но людей дичился. Любил бродить один по горам, по лесам и всё рассказывал, какие чудеса, какие сокровища видел под землёй у гномов. Но в деревне ему не верили и считали дурачком.

А Хвощ попав к своим, быстро поправился. Гномы знают много разных целебных зелий и чудодейственных мазей. Как принялись припарки ему делать, окуривать, растирать волчьими ягодами, комариным салом, паучьей жёлчью — мигом на ноги поставили.

Король Светлячок любил своего прожорливого подданного и благоволил к нему. Хвощ тоже очень любил короля и часто сиживал у его ног, наигрывая на свирели песенки, от которых словно теплей становилось в Хрустальном Гроте.

Но, как только дело доходило до еды, Хвощ забывал обо всём на свете. Он первым мчался к миске, отталкивая всех. А если кто сопротивлялся, лез в драку. Вот и теперь, когда в Гроте стало не хватать еды, Хвощ даже поколотил королевского дворецкого за то, что тот выдал ему, как и всем, только три горошины на день. И мало того, что избил — ещё к королю отправился с жалобой, что его обижают.

Но король за него не вступился, а сказал, что закон один для всех. Тут Хвощ ещё пуще разбушевался.

— Ах, так! — сказал он. — Коли здесь правды не добьёшься, пойду на землю. Там в любой хате накормят лучше, чем за королевским столом!

— Иди, иди, обжора, — засмеялись гномы. — Одним ртом меньше будет. Всё легче по нынешним временам.

Они думали, что он шутит.

— Вот увидите, уйду! — не унимался Хвощ.

Гномы опять смеяться:

— О весне нам весточку принеси, коли ты такой удалец!

— И принесу! — буркнул Хвощ.

Подпоясался ремешком, свирель за пазуху сунул, поклонился королю, набил трубку и пошёл.

III

Смеркалось, когда Хвощ выбрался на поверхность земли. Сопя и отдуваясь, огляделся он по сторонам.

Слева было пустынно и дико. Чернел бор, на соснах каркали вороны, в ложбинах белел нестаявший снег. Мокрая хвоя коричневым ковром устилала землю. От глухо шумевших деревьев, стоявших тёмной стеной, тянуло промозглой сыростью и холодом.

— Брр! Зима! — пробормотал Хвощ и посмотрел направо.

Там раскинулась весёлая долина, где, звеня, сбегали к речке ручейки и пробивалась молодая травка. Над долиной угасала заря.

Хлопнул себя Хвощ по лбу и воскликнул:

— Весна!

Но тут из леса повеяло холодом.

Опечалился Хвощ и говорит:

— Поди разберись тут, весна или зима! Налево — одно, направо — другое!

Вдруг послышался шум крыльев.

«Ага! — подумал Хвощ. — Сейчас всё узнаю. Это ворона или голубь! Ворона — значит, зима, голубь — весна».

Только подумал — перед ним летучая мышь промелькнула.

— Поди разберись тут! — буркнул Хвощ и стал вертеть головой в разные стороны.

Смотрит направо, смотрит налево, но ничего сообразить не может.

Глянул на равнину, а там всё бело, будто серебром заткано.

— Ага! — крикнул Хвощ. — Теперь-то я узнаю! Это или снег, или роса! Снег — значит, зима, роса — значит, весна.

Стоит, таращится. Вгляделся получше, а это, оказывается, не снег и не роса, а туман.

— Поди разберись! — пробурчал он себе под нос и снова стал вертеть головой с озабоченным видом.

Посмотрел в сторону леса, а там в кустах что-то светится.

— Ага! —крикнул Хвощ. — Теперь знаю! Это или светлячок, или гнилушка. Гнилушка — значит, зима, светлячок — весна.

И побежал на огонёк.

Прибежал, глядь — волчьи глаза горят.

Рассердился Хвощ не на шутку и говорит:

— Ты мне светишь, ну так и я тебе посвечу!

Высек огня, раскурил трубку, выпустил большой клуб дыма, отвернулся и забыл о волке.

Но вскоре ему страшно захотелось есть. Стал он озираться — чем бы подкрепиться. Видит — лежит что-то круглое во мху. Хвощ думал — яйцо. А это был глобус, по которому учёный летописец измерял путь весны.

«Чудное какое-то яйцо! — удивился Хвощ. — Кроты его, что ли, так исцарапали?»

Разбил — глина! Ну, это уж слишком! От злости и огорчения Хвощ растянулся на мху, подложил руки под голову и заснул.

До утра было ещё далеко и рассвет едва посеребрил небо, когда Хвощ услыхал сильный шум над головой.

Проснувшись, он сел, протёр глаза, смотрит — аисты из-за моря синего летят. Серебряные в свете зари, летели они на свои старые гнёзда, широко раскинув крылья и точно повиснув в неподвижном воздухе.

«Вот повезло! — подумал Хвощ. — Лучше верхом, чем пешком!»

И вдруг аисты замедлили свой стремительный полёт и снизились над кочкой. Недолго думая Хвощ вскочил на ближайшего аиста, обхватил его за шею, сжал пятками бока, пригнулся к спине, как заправский наездник, и вынесся вперёд.

Пролетели они долину, речку, розовую в свете зари, и тут Хвощ стал как будто что-то припоминать. Выгон, пруд, межевой камень, груши при дороге, овины, хлева, домики, далеко протянувшиеся двумя рядами, — все это было ему знакомо.

Вдруг его охватил страх. Смотрит и глазам не верит. Хата на отшибе, вокруг берёзы, за хатой — мусорная куча, разрытая курами, у порога — новая метла. Хвощ протёр глаза, сплюнул — не помогает! Хата, берёзы, куча, метла как были, так и остались на месте. У Хвоща мурашки по спине побежали.

Так и есть! Та самая хата, где он лежал в колыбели, а вон и помойка, куда его вышвырнули чуть живого.

— Тпрру!.. — закричал Хвощ на аиста, словно на лошадь.

Но аист, увидев своё старое гнездо на крыше, радостно взмахнул крыльями и, оставив далеко позади товарищей, устремился прямо к хате.

Скорчился бедный Хвощ, сжался в комочек и плотнее прильнул к его шее.

«Нелёгкая меня сюда принесла!» — думал он, поёживаясь при воспоминании о крестьянке.

Он уже стал прикидывать, не лучше ли спрыгнуть вниз, чем подвергать себя ужасной опасности. Но прыгнуть с такой высоты значило сломать себе шею, и он раздумал.

Аист, спускаясь всё ниже, описал широкий круг над почерневшей, замшелой крышей, потом второй, поменьше, и наконец, сделав только полукруг, с громким криком упал прямо в старое гнездо и от радости забил крыльями в тихом голубом воздухе.

Выглянул Хвощ из-за его длинной шеи — всё по-старому: в хлеву телёнок мычит, рябая курица кудахчет, на плетне сохнет перевёрнутая кринка, а за углом Жучка спит.

Дверь хаты скрипнула.

«Хозяйка!» — подумал Хвощ, и мороз подрал его по спине.

— Аист! Аистёнушка! В добрый час!…