Ледовое небо

— Не счастье, Валентина Николаевна, жизнь.

— Это одно и то же, Спартак.

Когда Люся пошла и, робко присев на круглую тумбочку, положила на стол открытку, Валентина Николаевна дописывала историю болезни. Не поднимая глаз от разграфленных страниц, заполненных крупным размашистым почерком, рассеянно ответила на приветствие.

Люся видела доктора Звонцову, о которой была столько наслышана, впервые.

В модных больших очках, красиво оттенявших энергичные скулы, она производила сильное впечатление. Ничего не скажешь. В сравнении с ней, властной, уверенной в себе и как-то особенно одухотворенной, Галка показалась жалкой пигалицей. Это приходилось признать, невзирая на дружбу.

Нужно быть круглым идиотом, чтобы бросить такую женщину, решила Люся. Не удивительно, что Андрей Мечов постарался поскорее развязаться с Галюшей. Одно дело просто так погулять и разойтись, другое — серьезные встречи. Галюша-то на серьезное претендовала, да, видно, ошиблась. Жалко, конечно, девку, но ничего не поделаешь. Никакие ухищрения тут не помогут. Звонцова, конечно, не ей чета. Такие из мужиков веревки вьют. Сразу видно. Да и Мечов Галюше не пара. Он и на Лене-горе держался своеобразно. Снизошел, эдак, нехотя и тут же забыл. Смешно было надеяться. Хоть Галка и говорит, что геологи женятся на коллекторшах, а директора — на секретаршах, здесь не тот случай. И как это люди не могут взглянуть на себя со стороны? Она, Люся, смотрит очень даже критически. Ей и в голову не пришло закрутить мозги Герману Лосеву. Хоть тот и разведен и чувствует себя одиноко. А вот Галка, бедняжка, слишком много о себе вообразила и страдает теперь…

— Что у вас? — Валентина Николаевна покончила с писаниной, которую считала ненужной помехой в работе, и взяла открытку. — Огарышева Людмила Анатольевна?.. Сейчас поглядим, — повернув к себе вращающуюся тумбу с картотекой, выдвинула ящичек. Перебирая карточки, краем глаза взглянула на посетительницу.

Где-то она ее определенно видела. Но где? Несомненно связано с отрицательными эмоциями. Иначе необъясним спонтанный импульс антипатии, мгновенно вспыхнувшей в сердце. Явно неспроста, потому что внешность, скорее, располагает к обратному. Довольно миленькая, по-видимому, скромна, сплошное олицетворение здорового счастья. Но это обманчиво. Румянец чересчур яркий, не по сезону, коварный румянец. Да, так и есть.

Звонцова нашла карточку, пробежала ее глазами и медленно сняла очки.

— Как вы себя чувствуете? — спросила мягко и доверительно. — Не заметили последнее время никаких неприятных симптомов?

— Месяца три, пожалуй, мне немного не по себе. Я перенесла сильный грипп и думала, что это последствия.

— Температуру измеряли?

— Как-то померила — тридцать семь и одна — и перестала. Участковый врач сказал: субфебрильная.

— Кашель?

— Не замечала.

— Отделение мокроты? Озноб?

— Познабливает порой. Чаще всего с утра и перед вечером, а после легкая дурнота…

— Слабость?

— Вот именно — слабость.

— На аппетит не жалуетесь?

— Как будто нет.

— Легкими никогда не болели? Туберкулез? Бронхоаденит?

— Нет.

— И в семье никто не болел? Отец? Мать?

— Не знаю точно, но вроде бы нет.

— О реакции Пирке когда-нибудь слышали? Манту?

— Никогда.

— Вам не делали? Может быть, в детстве?

— Не помню, Валентина Николаевна, а что со мной?

— Вы меня разве знаете? — ушла от ответа Звонцова.

— Слышала, как больные вас называют.

— Больные?

— Ну, которые в приемной сидят.

— Не все среди них больные… Разденьтесь-ка там, пожалуйста, я вас послушаю, — Валентина Николаевна вымыла руки и прошла за ширму.

— Вы, надеюсь, не под землей работаете?

— В патентной библиотеке. А что, нельзя?

Пока девушка снимала с себя тонкую, отделанную кружевами комбинацию, Звонцова вспомнила, когда и где промелькнуло перед ней это румяное миловидное личико. Не далее, как на прошлой неделе она ехала по Главному проспекту вместе со Светой Оглоблиной.

— Смотри! — нехорошо оживилась вдруг Светка, когда автобус остановился у кафе «Айболит». — Вон те самые крали, которых Андрей Петрович возил на Ламу, пока ты трудилась за донора на комарье… Не знаю, конечно, может у них там и не было ничего, но хорош субчик, правда?.. Совсем опупел в одиночестве, что ли? Ты только взгляни на этих. Я как только узнала про столь странное предприятие, так сразу сказала железное «нет». Меня ведь тоже приглашали…

Звонцова не спросила, кто. Она вообще ничего не спросила, но промелькнувшую в толпе бело-розовую мордашку заметила. Вспомнила и другую, чернявую, с прической «сессон», бойко стрелявшую глазками по сторонам. Валентина Николаевна как только увидела ее лисьи ужимки, так сразу решила про себя, что хватит, конец. Неважно, правда или неправда, но с нее довольно. Как счастлива она была там, в Ары-Масе, когда из вертолета выпрыгнул жалкий перепуганный до смерти Андрей и вдруг увидел ее, живую, невредимую и беспомощно опустил руки… Все простила ему за этот опустошенный, потерянный взгляд, за робкую неуверенную улыбку. Поверила без объяснений и жалких слов, что ничто и никогда не сможет заставить его страдать сильнее. Значит, нужна, значит, не умеет жить без нее, а это самое главное. Подумать только, как подло, как пошло ее разом лишили всего: счастья, легкости, смысла… Если, конечно, Светка не солгала… А может, врет она? Чужое горе ей слаще меда.

Никогда не уподобляться такой, пожелала себе Валентина, не радоваться ничьей беде, не мстить за себя ни виноватым, ни правым. Иначе сгоришь от собственного яда, почернеешь от горечи.

Отведя с усилием взгляд от этой молодой груди с нежным соском, заклинала себя не думать, не вспоминать об Андрее, о его чутких и милых руках. Усилием воли гнала прочь упрямое наваждение, боясь, что вот-вот потеряет сознание. Только отдаленные хрипы, идущие из глубины, ловила с беспощадной точностью профессионала. И это помогло ей.

Картина, несмотря на совпадение многих клинических признаков, не выглядела достаточно ясной. Данные флюорографии позволяли предполагать очаг Гона — пропитавшийся известковыми солями заживший рубец. Вероятно, больная, сама того не ведая, перенесла несколько лет назад кратковременную вспышку. То ли под влиянием общей изменчивости палочки, то ли еще по каким причинам, но произошло не столь редкое, как это принято думать, самоизлечение. Если бы не румянец, — кажется, и тогда в автобусе Валентина отметила чрезмерно пылающие щеки, — и не смазанные симптомы недомогания, девку можно было бы посчитать выздоровевшей. По крайней мере, временно. Прослушивание в таких случаях часто ничего не показывает и нужно детальное рентгеновское обследование, чтобы установить, как протекает сейчас процесс. Но Звонцова шестым непостижимым чувством нащупала тончайшую, на грани слуха, не понравившуюся ей глухоту. Почти наверняка следовало предполагать рецидив, если, конечно, точен диагноз. О самом худшем — опухоли иногда давали флюорографически близкую к очагам Гона картину — думать было преждевременно.

— Можете одеться, — Валентина Николаевна опять тщательно намылила руки, испытывая нечто вроде жжения от невидимых капель чужого пота и подвинула к себе микрофон. — Заполните карту на Огарышеву, — распорядилась она. — Полное обследование, как обычно.

— У меня туберкулез? — спросила Люся, застегивая вязаную кофточку.

«Моли бога, чтобы так», — подумала Звонцова.

— От меня не нужно скрывать, Валентина Николаевна, я ничего не боюсь.

— И очень плохо, что не боитесь. Страх, между прочим, охранное оружие жизни… Пока у вас нет причины бояться. А вот в прошлом вы, кажется, ухитрились заполучить маленький очажок. Раньше испытывали нечто подобное? Озноб, слабость, незначительную потливость?

— Не помню, — Люся виновато пожала плечами. — Разве что в Гаграх? Но тогда мне казалось, что это от перегрева…

— О Гаграх, вообще о Кавказе, придется забыть.

— Навсегда?

— Скажем лучше, на неопределенное время… Пока же, Людмила Анатольевна, вам нужно лечь к нам. Посмотрим вас на рентгене, проведем анализы, а там решим, как быть дальше… Ваши дела позволяют?

— Когда надо ложиться?

— Чем скорее, тем лучше. Это общее правило. Сейчас как раз есть место, и поэтому лучше всего приходите завтра, с утра… Соберите все необходимое и приезжайте. Направление получите в регистратуре. Я распоряжусь.

Люся вышла на улицу в полной растерянности. Мостовые были мокры от растаявшего слога. Холодный норд гнал низкие тучи с туманной бахромой от выпавшего заряда. Увидев автомат, Люся полезла в сумочку за двушкой, чтобы без промедления позвонить Галке. С кем еще могла поделиться внезапно свалившимся на плечи несчастьем самостоятельная девушка с высоким заработком и однокомнатной отдельной квартирой?.. Она сняла трубку, торопливо набрала номер, но вдруг передумала и резко надавила рычаг. Оставив монету, выскочила на черный, отуманенный сыростью тротуар и заспешила к остановке, чтобы укрыться, как можно быстрее, в своих четырех стенах.

ВЫСТАВКА

Город под куполом напоминал скорее южный курорт, нежели промышленный центр. Особенно празднично выглядела белая набережная с ее пластмассовыми пальмами, бассейнами и дворцами в стиле Немейера. Даже индустриальные сооружения, полностью лишенные труб, обрели неожиданное сходство с бальнеологическими здравницами. Лишь нарочито куцые лиственнички и довольно условные заструги снега за границей стекла намекали на некую высокоширотную привязку.

Лосев невольно замедлил у стенда шаг.

— Главный архитектор развлекается, — небрежно объяснил Мечов. — Таким он видит Заполярный город будущего. Высокочастотное солнце, — Андрей Петрович указал на висевшую над гипсовыми крышами звездочку из золотистой фольги. — Подземные коммуникации… Ерунда, одним словом…

— Так уж и ерунда? — осведомился подошедший сзади Веденеев и дружески кивнул Герману Даниловичу. — Кто знает, что будет через пятьдесят лет…

Фойе дворца культуры постепенно наполнялось принаряженными по случаю выходного людьми. Вопреки скептическому прогнозу Мечова, выставка «Таймыр вчера, сегодня и завтра» привлекла много желающих.

— Я всегда за научную фантастику, — сказал Андрей Петрович. — Но в реальной жизни для нее нет места.

— Не нравится, значит? — Игорь Орестович указал на макет.

— Купол? — уточнил Мечов. — Самым решительным образом… Галерея из бытового комбината в цех — ничего не имею против, зимние сады — пожалуйста, но отделять человека от природы — извините… Чай, не на Луне живем, на своей земле.

— Полярная ночь, пурга, жесткость под сто баллов[4]… — подзадорил первый секретарь.

— Лучше всеобщий отгул по радио объявить, чем жить под этаким колпаком.

— А если все-таки можно? — подал реплику Лосев.

— Так ведь делаем, — без особого оживления отозвался Мечов. — Живем ведь как-то, работаем…

— Одно дело преодолевать вынужденные трудности, другое — искать их, — возразил Веденеев. — Меня жизнь в банке, честно говоря, тоже не особенно привлекает, но огульно отрицать саму возможность глобального кондиционирования я бы не стал. Будущее, как правило, опровергает именно самые категорические «нет». Согласен, Петр Савельевич? — он подозвал Кусова.

— Вы насчет этого? — тот огладил стеклянную полусферу. — Пустое дело. Человек отвыкнет от единоборства со стихией, выродится и окажется в итоге совершенно беззащитным. Всю тундру, как ни старайся, в тепличку не запихнешь, и, хочешь не хочешь, придется вылазить на свежий воздух. Кто, по-вашему, станет тогда осваивать новые районы?.. То-то! — Петр Савельевич назидательно поднял палец. — Кстати сказать, не холод — главный враг человека на Севере. К холоду привыкнуть можно. Солнышка нам зимой недостает, вот что. В фотарии ваши и лампы всякие специальные я не шибко верю. Природу не обманешь. На себя надо надеяться, постоянно поддерживать спортивную форму и бойцовское настроение.

— Да-да, — с отсутствующим видом согласился Мечов, напряженно отыскивая кого-то взглядом. — Вы совершенно правы.

— Вот и у вас нашлась точка соприкосновения, — одобрил Веденеев. — Хоть тут никаких разногласий не выявилось.

— Вчерашнее, что ли, имеешь в виду? — озабоченно прищурился Кусов. — Так у нас и на активе кое-какая общая платформа наметилась. Андрей Петрович, к примеру, согласился пересмотреть свой проект размещения цементного завода. Может, все-таки к старому возвратимся? — оглядываясь на Лосева, он показал на схему цементных коммуникаций.

Возле макета, изображавшего в разрезе новый вариант утепленного вагончика, он пренебрежительно поморщился и махнул рукой.

— Подумаем, Петр Савельевич, — нехотя выцедил Мечов.

Выставка, которую он сам же задумал и организовал, утратила для него всякий интерес. Погруженный в себя, бродил он среди экспонатов, бросая время от времени ищущий взор на лестницу, по которой поднимались все новые и новые посетители.

Экспозиция явно пользовалась успехом.

Вокруг портативного снегохода даже образовалась небольшая толпа, где знатоки оживленно обсуждали достоинства и недостатки машины.

— Старое-то оно вернее, — стоял на своем Кусов. — Надежнее.

— Смотря какое старое, — заметил Веденеев.

— Верно, — по-своему понял его Петр Савельевич. — Я и сам забивал колышки, где теперь медный завод. Никому не пожелаю. Но в основе…

— Не об основах речь, — резко обернулся Мечов. — Что же касается цементного, то, думаю, у нас найдется время обсудить все по-деловому.

— А насчет новых причалов как, товарищ Мечов? Продление навигации еще в далеком проекте, а здесь, на выставке, вы показываете прямо-таки Архангельск или Мурманский порт.

— Не все сразу, — вмешался Веденеев. — У нас сейчас не производственное совещание. Пройдем лучше балок поглядим, — поспешил переключить внимание со спорного плана на уютный вагончик с электроотопительной панелью.

— Вроде ничего, — неуверенно похвалил Лосев. — Интерьер вполне современный.

— Никуда не годится, — с присущей ему категоричностью отверг Кусов. — А если, паче чаяния, вырубят электричество? Или медведь долбанет лапищей по окну? Настоящий балок, в каком долгане живут или эвенки енисейские наши, этому его очков вперед даст. Подумаешь, невидаль: сборно-разборная конструкция. Чум тоже можно на нарты уложить в два счета.

— Как вам нравится наш ревнитель старого уклада? — Игорь Орестович догнал Лосева.

— По-моему, здесь, — Герман Данилович позволил себе мимолетную улыбку, — он абсолютно прав. По собственному опыту знаю, что в Хорезме ничего нет лучше глинобитного домика с дувалом и куполом, а в Гоби — монгольской юрты. Север, очевидно, не исключение.

— Разумеется, — кивнул Веденеев. — Жилище, вообще уклад, создавались веками. Выявило лишь самое лучшее, совершенное.

— Я так и пищу местную всем городским деликатесам предпочитаю, — гнул свое Петр Савельевич. — Олений желудок да корешки из мышиной норы мне, можно сказать, жизнь подарили… К вам, Герман Данилович, — он доверительно взял Лосева под руку, — у меня тоже разговор имеется. Хочу поспорить кое в чем с вашими утверждениями.

— Я ничего не утверждаю.

— И все-таки напрасно не показали мне предварительно вашу статью, — Петр Савельевич вытер платком слезившиеся глаза. — Помнится, вы говорили, что дома писать будете? Я не ошибаюсь?

— Нет, — улыбнулся Лосев, припомнив первую их встречу в горкоме. Несмотря на категоричность суждений и очевидную ограниченность, кряжистый независимый северянин внушал уважение. — Нет, — повторил с расстановкой. — Вы не ошиблись. Уж так вышло, что я застрял дольше, чем мог предполагать. — Он улыбкой дал понять, что шутит. — Но ничего, скоро уеду.

— Так-то вы привечаете гостей? — Веденеев едва заметно нахмурился и встал между Кусовым и Лосевым. — Мы все очень вам рады, Герман Данилович. Больше того, ваше пребывание, вся, так сказать, деятельность, оказали самое благотворное влияние на текущую работу. Будем вспоминать вас с благодарностью. Что же касается статьи, то мое мнение вам известно. Очень своевременная, правильная и ко многому обязывающая…

— Но не бесспорная? — Петр Савельевич загнул палец наподобие знака вопроса.

— Есть, разумеется, и дискуссионные положения. Профессор Лосев, надеюсь, имеет право на собственное мнение?

— Безусловно.

— Вот и превосходно.

— Но теперь оно стало официальной точкой зрения.

— Ничуть не бывало! — возразил Герман Данилович. — Следует отличать постановку вопроса от директивы. Тем болте что это не редакционная статья.

— Вот и хорошо, — включился в общий разговор Мечов. Поняв, что Валентина так и не придет, он неожиданно успокоился и словно пробудился для деятельности. Даже шутить начал, скрывая горькую пустоту. — Если кто и будет возражать автору, то уж никак не мы, — заявил он с победным видом. — Пусть в министерстве теперь поразмыслят… Продолжение когда ждать, Герман Данилович?