Свинцовая воля

Приняв задумчивый вид чужака на свой счет, Нора неожиданно для себя смутилась: впалые щеки обагрил легкий румянец, уголки полных губ, собранные в надменную куриную гузку, дрогнули в сдержанной улыбке. Сбавив пренебрежительно-наглый тон на более щадящий, она с несвойственными для нее доверительными интонациями в голосе проговорила:

– Уж больно ты стеснительный, парень, как я погляжу. Показывай… чего там у тебя… с башкой? Лиходей, он такой… знатный мастер орудовать кастетом. Придурок, каких мало.

Илья, несказанно удивленный ее противоречивым характером, только сейчас вдруг обратил на девушку особо пристальное внимание, с любопытством рассматривая ее в упор.

У Норы был прямой, немного заостренный нос, черные, выгнутые коромыслами густые брови, высокая, явно не по моде, объемная прическа. Ее туловище туго обтягивал белый вязаный свитер с глухим воротом, поверх которого находилась золотая цепочка с кулоном в виде сердечка. Украшение располагалось между трогательно торчавшими небольшими острыми грудками, расположенными на приличном расстоянии друг от друга, что говорило об истеричности характера обладательницы столь скромных по размеру грудей.

Но больше всего Илью поразили непривычного кроя женские брюки – стильные, довольно узкие, – по всему видно, привезенные из Германии в качестве трофея каким-нибудь расторопным победителем.

Нора аккуратно стянула через голову Ильи окровавленную гимнастерку, долго и тщательно разглядывала глубокую рану, осторожно касаясь кожи холодными пальцами. Дела там, видно, обстояли настолько плохо, что она вдруг с сочувствием предложила ему выпить самогона, а услышав категоричный отказ, с недоумением пожала костлявыми плечами.

– Как знаешь, – ответила Нора несколько удивленным голосом, Илья обернулся, и они встретились глазами. – Чего смотришь? – с вызовом спросила она и криво ухмыльнулась. – Да, гоню, продаю, жить-то надо как-то. Бывает, и сама немного выпью. А чего? Имею полное право. Не тебе меня осуждать, испытал бы с мое, по-другому запел бы… тоже мне, вояка.

– Да я ничего, – опешил от ее необоснованного напора Илья. – Пей, мне-то что.

Сохраняя на лице все ту же кривую ухмылку, Нора стремительно повернулась и легкой походкой направилась к выходу, до неприличия вызывающе вихляя узкими бедрами, что можно было расценить как ее желание понравиться незнакомому парню из тамбовской глубинки.

«Опасная девица, – несколько озадаченно подумал Илья, провожая ее покачивающуюся гибкую спину прищуренным взглядом. – Натерплюсь я с ней горя, если здесь надолго задержусь».

* * *

Полторы недели Илья жил у столь взбалмошной хозяйки, как Нора, на правах то ли гостя, днем с удовольствием помогая одинокой женщине по хозяйству, то ли арестанта, которого на ночь запирали на замок в сарае. Но утомительно было даже не это, а то, что ему постоянно приходилось следить за своими словами во время, казалось бы, самого незначительного разговора с молодой, но довольно прожженной особой, и настороженно относиться к своему поведению, чтобы не выдать истинного лица и не провалить операцию.

За все время долгого и нудного пребывания здесь его старый знакомый Веретено появлялся всего лишь пару раз. Он садился в сторонке где-нибудь в холодке, курил одну за другой папиросы и незаметно, исподтишка наблюдал ледяными глазами за Ильей.

– Ничего, братуха, – говорил он непринужденно, но в его поганых устах эти незначительные слова приобретали довольно угрожающий смысл, – Бог терпел и нам велел. Скоро все образуется, ты только не боись. Главное, чтобы все подтвердилось. Верно я базарю?

Илья хоть и не понимал конкретно, о чем идет разговор, но охотно кивал, тем самым как бы подтверждая истинность сказанных им слов, делая вид, что все в порядке и ему не только переживать, но и бояться нечего. А после того, как бандит уходил, Журавлев на время оставлял несрочные дела, мотивируя свои действия перед остроглазой надсмотрщицей Норой тем, что ему необходимо покурить. Он так же, как давеча и Веретено, отправлялся в холодок, где у стены сарая нависал густой куст сирени, садился на корточки, привалившись потной спиной к стене, и долго курил, размышляя о том, что бы значили его слова на самом деле.

«Должно быть, проверяют мою легенду, – предполагал он, ломая и без того больную, пострадавшую во время подлого нападения сзади, голову и так и этак, – чтобы точно знать, с кем они имеют дело. Только уж больно сомнительно, чтобы эти подонки отправились на Тамбовщину, чтобы интересоваться у соседей жизнью какого-то вахлака, которого при необходимости можно просто убрать, как ненужного свидетеля. Не-ет, тут что-то другое. Скорее всего, играют на моих нервах, как на струнах, дожидаясь, когда я сорвусь, и если точно я мент, выдам себя каким-либо необдуманным поступком, испытывают мое терпение на прочность. Только хер вам удастся так легко сломить гвардии лейтенанта разведроты Илью Журавлева», – приходил он к окончательному выводу и уже повеселевший возвращался к прерванному занятию.

– Чего это ты такой… – спрашивала Нора, подозрительно приглядываясь к его прямо-таки светившемуся от счастья лицу.

– Какой такой? – простодушно интересовался Илья.

– Цветешь и пахнешь…

Дружелюбно улыбаясь Норе, Илья плавным жестом обводил вокруг себя рукой, с придыханием говорил:

– И жизнь хороша, и жить хорошо, – и чуть помедлив, льстиво добавлял, чтобы усыпить ее внимание, – к тому же такая вот красивенькая девушка находится рядом.

Нора затаенно вздыхала и отворачивалась, чтобы спрятать улыбку.

«Любой женщине приятно слышать добрые слова, – поглядывая на нее, думал Илья, и этот ее чисто женский поступок его веселил еще больше: он начинал негромко напевать песню о выходившей на берег Катюше, всякий раз с недоумением замечая, что Нора при первых же словах всегда старалась побыстрее покинуть двор, торопливо уходила в дом, но почему-то при этом ни разу его не оборвала. – Наверное, нехорошие, нерадостные воспоминания эта песнь ей напоминает», – возникали у него тогда такие мысли, и он предусмотрительно затихал, продолжая в одиночестве копаться уже в тишине, лишь под птичьи трели в кустах разросшейся возле забора сирени.

Сегодня Илья тоже остался во дворе один, как только, забывшись, начал про себя без слов мурлыкать песенку про Катюшу. Сидя на низком березовом чурбаке, он с особой старательностью вырезал перочинным ножиком из липовой чурки раненого солдата, высунув от напряжения кончик языка.

Неожиданно с улицы кто-то ударился со всего маху в дощатую калитку так, что она едва не слетела со ржавых петель. Через миг калитка распахнулась, и во двор заскочил запыхавшийся Шкет, которого Илья не видел с первой их встречи.

– Здорово… братуха! – тяжело дыша, выкрикнул он, подражая старшим товарищам. Затем вытер широким рукавом пиджака потное лицо, стреляя живыми, блестящими от возбуждения глазами по сторонам, громко поинтересовался: – Где Нора?

Услышав его голос, девушка сама вышла во двор.

– Женишок объявился, – обрадованно сказала она, с улыбкой разглядывая нежданного гостя. – Проголодался небось?

При виде ее стройной фигуры с дымившейся сигаретой в руках, которую она по-женски изящно держала на отлете, мальчишка неистовым голосом закричал, как видно, тоже обрадовавшись ей:

– Привет, Нора!

Он вновь поспешно вытер рукавом бегущие по лицу ручейки пота, двумя руками проворно подтянул сползшие брюки и с одолевающим его нетерпением подбежал к ней. Глядя снизу вверх на девушку восторженными глазами, Шкет сунул правую руку глубоко в карман брюк и вынул оттуда что-то блестящее, сверкнувшее на солнце ослепительным желтым светом.

– Это тебе, – сказал он и протянул блестящую штуку Норе, – подарок.

Со своего места Илья успел разглядеть, что это были круглые женские часики.

– Золотые, – дрожащим голосом сказал мальчишка и от волнения сглотнул слюну. – На память… от меня.

Черные брови Норы взметнулись вверх: настолько она была поражена неожиданным и к тому же дорогим подарком мальчишки. Не сводя округлившихся глаз с часов, девушка, не раздумывая ни секунды, тотчас нацепила браслетик на свою кисть прямо поверх свитера. Вытянув руку, Нора медленно покрутила кисть, с удовольствием любуясь аккуратными изящными часиками, щедро разбрасывающими по сторонам солнечные искристые зайчики.

– Шкет, ну ты и даешь! – протянула она и вдруг, порывисто притянув к себе упиравшегося мальчишку, горячо расцеловала его в обе влажные от пота щеки. – Спасибо, дорогой! – искренне сказала Нора.

По ее лицу, которое в эту минуту стало непривычно добрым, было видно, что она осталась очень довольна подарком. А ведь какие-нибудь три часа назад эта самая девушка, охваченная вспышкой гнева от того, что ее собака излишне громко лаяла, – по крайней мере, так показалось ей – диким, ледяным до содрогания голосом вдруг так заорала на собаку, что даже Илья почувствовал, как по его коже пробежали мурашки: «Заткнись, тварь!» – и кинула в нее увесистый камень, что попался в данный момент под ее горячую руку. И огромный злой волкодав, который за несколько секунд запросто мог разорвать это бездушное существо на части, внезапно от страха завизжал и, гремя тяжелой цепью, стремительно спрятался в будке и продолжил там жалобно скулить.

– Чего ты меня, как маленького, пестуешь, – с обидой выговорил Шкет, яростно оттирая рукавом, натянутым на руку, оставленные на своем лице розовые следы от помады. – Ты бы еще мне горшок принесла.

– Дурачок, – захохотала Нора, быстро обернулась к Илье и со смехом принялась ему рассказывать, искоса поглядывая на стоявшего рядом с обиженным видом мальчишку. – Ревнует меня ко всем, прямо ужас. В любви даже как-то признавался, говорил, чтобы я ни за кого замуж не выходила, а дождалась, когда он вырастет и меня замуж возьмет. Беда мне с этим ухажером. Но вообще-то он парень хороший, был бы постарше хоть лет на шесть… – Она не договорила, нервным движением тонких пальцев смяла недокуренную сигарету, сказала дрогнувшим голосом, уже обращаясь к пацану: – Сейчас я тебе поесть принесу.

Вскоре проголодавшийся Шкет сидел на ступеньках порога и, держа на коленях алюминиевую миску, с жадностью хлебал деревянной ложкой жирный борщ. Не успевая прожевывать, почти глотая хлеб, он с увлечением рассказывал Илье о своих дневных приключениях: о том, как он долго и терпеливо выжидал, когда дурная тетка уйдет купаться, оставив свои шмотки без присмотра, и о том, как за ним гнался какой-то ненормальный мужик; он-то думал, что это мент, который все ж видел, как он украл золотистые часики, а оказалось, что ему нужны были всего-навсего «бычки».

– Придурок, – уверенно заключил Шкет и покрутил пальцем с заусеницами у виска; затем прямо через край миски допил остатки борща, звонко похлопал себя по заметно раздутому животу и попросил Илью дать ему папиросу. – А то курить хочется, прямо спасу нет, – простодушно объяснил он свою просьбу.

«Как пить дать, это был Леонтий Семенов, – быстро сообразил Журавлев. – От меня вестей ждал, вот и обмишурился. Крепко он, видно, волнуется за мою жизнь… А может статься, уже и похоронить успел… Надо как-то исхитриться да сообщить… Только прежнее место вряд ли теперь подойдет».

Оставив пустую миску с ложкой на пороге, мальчишка проворно поднялся, вытер рукавом мокрые губы, потом влажные ладони о засаленную на груди рубаху и вразвалочку подошел к Илье. Протянув кисть с растопыренными двумя пальцами, сладко позевывая, сказал:

– Не томи… братуха.

Илья, про себя посмеиваясь, аккуратно сложил пальцы в понятную любому человеку фигуру и показал ему фигу.

– А это видел?

– Ты… это… чего? – остолбенело замер мальчишка, с трудом сглотнул слюну и с обидой проговорил: – Какую-то паршивую папироску для меня, что ль, зажилил? А еще друг называется?

– Папиросы мне не жалко, – пояснил спокойным голосом Илья. – Я о твоем здоровье переживаю, молодой еще курить. Вот как подрастешь…

– Да пошел ты… заботничек, – неожиданно озлился Шкет, круто развернулся на стоптанных каблуках и торопливыми шагами направился к дому, размахивая руками и выкрикивая ругательства. У порога он обернулся, исподлобья взглянув на Илью, торжествующе сказал: – Мне Нора даст закурить. А ты… а ты… не друг мне больше! Вот!

Яростно топая башмаками, Шкет поднялся на порог, едва не запнувшись об оставленную им же порожнюю миску; хотел было поддеть ее ногой, но быстро передумал, поднял и скрылся в доме, погрозив на прощанье Журавлеву кулаком.

– Ну и горяч ты, парень, – не то чтобы удивился, но как бы вслух отметил Илья непростой характер мальчишки. – Может, это и к лучшему. Не пропадет… пацанчик.

Громыхнула металлическая щеколда у калитки, которая открывалась снаружи за спрятанную с той стороны в зарослях шиповника веревочку, и во двор вошел Веретено, но на этот раз в сопровождении Лиходея.

– Что, братуха, – уже от калитки спросил Веретено, быстро оглядев из-под глубоко надвинутой на глаза кепки тесный двор, – не надоело держаться за бабью юбку?

Синяя тень от выгнутого уголком козырька закрывала ему все лицо, отчего его небритая физиономия с жесткой щетиной в эту минуту очень была похожа на пухлое, отливающее синевой лицо утопленника, проведшего в воде не менее недели.

– Не пора ли за дело браться? – с ухмылкой поинтересовался он, ощерил кривые зубы и ловко цвикнул в сторону слюной. – Не то заржавеешь здеся…

От мысли, что наконец-то настал его черед отличиться каким-либо неординарным поступком и влиться по-настоящему в банду, у Ильи сильнее забилось сердце. На миг ему показалось, что оно настолько громко стучало, что его могли невольно услышать эти двое явившихся по его душу отморозков, и он с веселой непринужденностью, возвысив голос до крика, спросил:

– А что, имеются предложения?

Веретено молча развел руками с таким видом, что и без слов стало понятно: мол, а когда их не было?

Тем временем Лиходей пружинящим шагом несколько раз обошел вокруг занятого Ильи, с любопытством разглядывая деревянную фигурку в его руках, с которой он довольно ловко управлялся, вырезая солдата, и встал напротив. На всякий случай запустив правую руку в карман штанины, где он привычно носил кастет, Лиходей пренебрежительным тоном, брезгливо приподняв левый край верхней губы, должно быть, чтобы побольнее задеть Илью, по-волчьи скалясь, осведомился:

– Че, парниш-ша, война не отпускает?

Первым желанием Ильи было подняться и как следует врезать ему между глаз, но зная, что столь кардинальным действием он испортит дело, ради которого прибыл сюда, нашел в себе силы примирительно улыбнуться.

– Лиходей, и чего ты на меня так взъелся? – внешне сдержанно, но в душе наливаясь праведным гневом, что даже мочки ушей заметно побледнели, отозвался Журавлев. – Как будто это я тебя по затылку кастетом шандарахнул.

– Ох, и не нравишься ты мне… – признался по-честному Лиходей, у которого в отличие от Веретена, очевидно, чуйка была развита будь здоров, и раздельно, по слогам, произнес: – Там-бов-ский вол-чара.

– Ша! – сипло рявкнул Веретено, вложив в свой голос всю мощь легких, чтобы показать, кто здесь на данный момент хозяин. – Закройся… урою!

На злом лице Лиходея мгновенно, словно по заказу, появилась нарочитая заискивающая улыбка. Он молча вытянул перед собой руки вперед и, пятясь, отступил к порогу. Там он сел на верхнюю ступеньку, облокотился на свои острые мосластые колени и притих, бросая злобные взгляды то на Илью, то на своего приятеля.

– Слухай сюда, братуха, – сказал Веретено, обращаясь уже к Журавлеву, то и дело нервно сплевывая на землю. – Короче, старший приказал сегодня ночью взять тебя с собой… посмотреть тебя в настоящем деле. Так что, пока делом не докажешь, что ты наш человек, доверия тебе у братвы не будет. Смекаешь?

Илья сглотнул подступивший к горлу ком, поспешно закивал, в душе ликуя, что секретная операция по внедрению агента НКВД в банду, кажется, начинает осуществляться уже всерьез.

– Тогда без обид, – хмыкнул, успокаиваясь, Веретено и дружески положил ему сухую горячую ладонь на плечо. – Ночью за тобой зайдут, – предупредил он. – Как говорится, будь готов… как советский пионер.

Он дурашливо вскинул руку в пионерском приветствии, круто развернулся и быстрым строевым шагом направился к выходу со двора. У калитки обернулся и, видя, что его приятель продолжает беспечно сидеть на пороге, срываясь на крик, позвал:

– Лиходей, тебе что, особое приглашение требуется?

Глава 7

В полуночной кромешной тьме полноводная, медлительная река Которосль была похожа на бескрайнее море, и лишь когда желтая пятнистая луна на короткое время выглядывала из-за хмурых лохматых туч, можно было разглядеть мутные очертания противоположного берега и на нем темную полосу соснового бора. Изредка набегавший с запада слабый ветерок приносил с той стороны душистые запахи лесных фиалок, клейкой смолы и нагретой жарким дневным солнцем хвои.

Придерживаясь одной рукой за влажные от росы метелки высоких трав, обильно росших по всему берегу, а другой держа за алюминиевую проволоку, которая была прикреплена вместо давно оторванной ручки, черный от копоти пузатый чайник, Тося Емельянова осторожно спустилась к реке. От воды тянуло свежестью и речной прелью. Выбрав мелкое место с песчаным дном, женщина скинула резиновые боты и вошла в реку, с удовольствием чувствуя подошвами зернистый песок, текуче пересыпающийся между ее пальцев. Прохладная вода, омывая, щекотала икры ног. От приятных ощущений по коже невольно пробежали мурашки, и женщина тихонько засмеялась. Поправив сползший во время затяжного спуска головной платок, подобрав подол длинной юбки, Тося нагнулась зачерпнуть воды. В неясном свете на мгновение выглянувшей из-за туч луны увидела две лодки, без всплесков и без скрипа заранее смазанных жиром уключин приближающиеся к берегу. Насколько она успела разглядеть, люди в лодках не были похожи на военных, и это насторожило.

Тося охраняла склад с продуктами, сегодня была ее смена. Массивное здание из красного старинного кирпича с крепкими металлическими дверями, каждая из которых закрывалась на два больших амбарных замка, располагалось на возвышенности на самом берегу правого притока Волги. До революции в кирпичных сухих амбарах купец Чивилихин хранил зерно, сплавляя его на многочисленных баржах по Которосли, потом по широкой могучей Волге аж до самого Нижнего Новгорода. Теперь советская власть хранила в огромных приземистых амбарах продукты, предназначенные для граждан послевоенного Ярославля.

Полчаса назад у сторожихи закончилась вода в чайнике, идти к водопроводу было далеко, и она на минуту отлучилась из своей каморки, чтобы набрать для чая воды из реки, протекавшей рядом. Оставив одноствольное ружье прислоненным к стене, Тося подхватила порожний чайник и проворно выбежала из сторожки. И вот на тебе…

Женщина испуганно присела, замочив зажатый между ног подол, до рези в глазах вглядываясь во вновь сомкнувшуюся перед ней темноту, очень похожую на рыхло натянутое серое полотно. Переживая, что неизвестные люди могут ее обнаружить, и вместе с тем с нетерпением дожидаясь, когда выйдет луна, чтобы окончательно увериться в своих подозрениях, Тося находилась в сильном душевном волнении. Она отчетливо слышала, как лодки, с хрустом кроша днищем гальку, пристали к берегу, потом до нее донеслись хлюпающие звуки шагов по воде, тихий говор и дружный выдох, вырвавшийся из глоток нескольких мужиков, вытягивающих лодки на берег, чтобы их случайно не унесло каким ни есть, а течением.

Неожиданно в просвете плывущих темных облаков на миг выглянула луна, напугав женщину не менее, чем прибывшие на лодках чужаки; она стремительно присела в воду по горло. От охватившего холода у нее тотчас сдавило грудь.

– Чтой-то?! – сдавленно, одними губами вскрикнула бледная как мел Тося. – Неужто бандиты?

Выронив из ослабевших пальцев наполненный водой чайник, женщина стала на четвереньки; упираясь ладонями в песчаное дно, проворно двинулась на коленках к берегу, горячечным шепотком читая про себя тут же на ходу придуманную молитву:

– Спаси и сохрани, Боже Иисусе Христе… Спаси и помилуй рабу дурную…

Сторожиха выбралась на берег, поднялась и, пригнувшись, во всю прыть побежала по речной косе, неловко размахивая руками, вдавливая босыми ногами мокрый песок, начисто забыв в минуту опасности про свои резиновые боты, оставшиеся валяться возле кромки воды. В голове у нее сейчас билась попавшим в силки стрепетом единственная мысль: успеть сообщить в милицию, что прибывшие на лодках налетчики готовятся грабить вверенный ей склад с продуктами.

Добежав до высокого берега, женщина полезла по склону, лихорадочно цепляясь скрюченными пальцами за землю, горстями выдирая дерн, обрывая метелки, то и дело оскальзываясь босыми ногами на влажной траве, поминутно оглядываясь с испугом назад, где следом за ней воровским шагом друг за другом двигались бандиты.

С неимоверным трудом выбравшись наверх, уже не скрываясь, Тося побежала к сторожке. Влетев внутрь, со страхом в груди, затмевающим последние остатки разума, она схватила эбонитовую трубку с висевшего на стене телефонного аппарата и принялась лихорадочно набирать номер отделения милиции. Неожиданно ее бегающий взгляд упал на стоявшую на столе горевшую лампу. До смерти перепугавшись, что ее колеблющийся свет в окне заметят с реки бандиты, женщина метнулась к лампе, оставив болтаться трубку на проводе.

– Дежурный, старший сержант Валехин слушает! – басовитым голосом неожиданно проговорили в трубке. – Алло, алло, я вас не слышу. Перезвоните, пожалуйста.

Пока Тося задувала фитиль и в темноте нашаривала трубку, дежурный Валехин разъединил связь.

– Мать моя женщина, – пробормотала расстроенно сторожиха.

Она торопливо вернулась к столу, повалив по дороге тяжелый табурет, и принялась впотьмах на ощупь искать на столе коробок со спичками. Наконец ее рука наткнулась на коробок; судорожно вцепившись в него пальцами, Тося поспешно бросилась опять к телефону, но на полпути запнулась о валявшийся на полу табурет и упала на бок, больно ударившись ребром об острый угол.

– Да чтоб тебя!.. – выругалась женщина.

Охая от нестерпимой боли в боку, она все же нашла в себе силы подняться. Чиркая спичками, скупо освещая тесную сторожку колеблющимся пламенем спичек, Тося принялась вновь набирать номер телефона. Спички то и дело ломались в трясущихся от страха пальцах, и она не сразу сумела набрать нужные цифры.

Тем временем бандиты наткнулись на берегу на резиновые боты, впопыхах оставленные перепуганной сторожихой.

– Что за дела? – басом вполголоса проговорил рослый мужик, обросший черной косматой бородой и волосами, с недоумением рассматривая в тусклом свете далекой луны подобранный им левый бот. – Это как надо понимать?

Он озадаченно, с шумом поскреб затылок, хмуря кустистые брови, туго соображая, откуда они могли здесь взяться среди ночи. Косматый мужик смотрелся довольно колоритно, одетый совсем не по-летнему: в ватную телогрейку и в ватные же штаны, и в придачу в валенки с литыми самодельными галошами. Всем своим необычным видом он напоминал древнего крестьянина из какой-нибудь российской глубинки века этак семнадцатого. Единственное, что еще могло как-то определить, что он из настоящего времени, так это перекинутый через его кряжистое плечо немецкий автомат «шмайсер».

– Ну-ка, дай сюда, – потребовал Веретено, который сегодня был у налетчиков за старшего и особо с приятелями не церемонился, зная, что, если дело сорвется, спросят с него. – Вцепился своими клешнями.

Он грубо вырвал ботик из его огромных, корявых от постоянного соприкосновения с сапожной дратвой рук, которые и руками-то назвать нельзя, если только лапищами. Судя по въевшемуся в кожу черному вару, можно было предположить, что мужик на самом деле трудился когда-то сапожником.

Веретено сноровисто осмотрел женский ботик, даже зачем-то сунул внутрь руку, потом быстро взглянул в сторону склада, к которому примыкала крошечная сторожка. Заметив, что в окошке погас свет, а через несколько мгновений слабый огонек стал периодически загораться и гаснуть, Веретено сразу догадался, что там происходит. От мысли, что в любую минуту может нагрянуть милиция, у него от негодования злобно повело щеку.

– Сука, – проговорил он, уже заранее всем своим бандитским существом ненавидя сторожиху, которой в полночь вдруг потребовалось идти на реку за водой и случайно увидеть, как они со всеми предосторожностями подходили на лодках к берегу. – Лиходей, – негромко окликнул он своего дружка, – ты на ходу легкий, давай, быстро к сторожке. Там эта лярва ментов вызывает. Вали ее, суку. Не то нас самих завалят.

– Усе сделаю в лучшем виде, – заверил Лиходей, кровожадно раздувая ноздри; быстро извлек из кармана кастет, ловко всунул в отверстия пальцы, и, ударив шишкастыми выступами в раскрытую правую ладонь, зачем-то пригнувшись, побежал к сторожке и через мгновенье растворился в темноте.

Проводив исподлобья хмурым взглядом его поджарую стремительную фигуру, Веретено обвел столпившихся возле него бандитов холодными глазами, в которых, как у волка, отражалась, мерцая, круглая пятнистая луна.

– Значит так, мужики, – начал он тихим зловещим голосом, с каждым сказанным словом распаляя себя все больше и больше, без особой необходимости размахивая длинными, как плети, руками, – Косьма фомкой раскурочивает замки, Чума следит, чтобы нас не застали менты, если эта сука все же успела куда надо звякнуть, Илюха с Дохлым и с другими корешами выносят товар и грузят на лодки, и мы быстро уходим. Некогда нам тут сопли разводить. Двигаем, парни!

Тут Веретено заметил, что все еще продолжает держать злополучный ботик, широко размахнулся и со злостью запустил его в воду; послышался негромкий всплеск. Резко развернувшись, Веретено торопливыми шагами направился к видневшимся на косогоре амбарам, казавшимся на фоне серого неба темными глыбами. За ним, сбившись в плотный овечий гурт, стараясь не отставать, поспешно двинулись налетчики, шурша своей обувью по высокой траве, изредка лязгая металлическими частями находившегося при них огнестрельного оружия. Вскоре они уже подходили к неохраняемым складам, сипло дыша и оживленно между собой вполголоса переговариваясь о том, что сегодняшняя ночка, по всему видно, предстоит жаркая, если Лиходей вовремя не успеет завалить сторожиху.