Альбом для марок

Сын дачника Саши Ленька не любит красивое, он даже не знает, красивое это или некрасивое. И вообще он здорово не такой, как я.

Каждое лето с папиной помощью я горожу в углу участка из старых досок дом с дверью на ремешках и со щеколдой. На крыше – обрывки толя, перед окошком – самодельный стол.

Как-то мама и Сашина Дуся усадили нас с Ленькой туда – обедать. Он так чавкал и перемазался, что я от омерзения стукнул его и убежал. Он оскорбил мои чувства.

Назавтра я накормил его заячной капустой и козьими орешками. Я делал вид, что ем сам, он жадничал и вырывал изо рта. Когда у него заболел живот, он сказал. Саша тронуть меня не отважился, но маме посетовал:

– Вы такой чудный человек, Евгения Ивановна, и откуда у вас сын-садист?

Совесть меня не мучила, наоборот:

      Ленька-Шпонька говночист      Едет на тележке,      А из жопы у него      Сыпятся орешки!

Ленькиного дедушку зовут Леон Абрамович, бабушку Мария Ефимовна. Мама сомневается:

– Какая Мария! Матля, наверно.

Матля нараспев читает Леньке:

      Сьома долго не́ бил дома,      Отдыхал в А́ртеке Сьома…

Про Артек она не дослышала, про Арктику передают все время. Она ощипывает петуха и с тоскливой замедленностью выводит:

      Он щёол наа Одеессу, он виищел в Херсоону,      В зесааду пепаался отраад.      Нелеево зестаава, мехноовци непрааво,      И дьеесять остаалось гренаат…

До этого у нас жили Юра и Боря, чуть постарше меня. Боря сердечно мне нравился, и я назвал его услышанным от бабушки/мамы словом “сердечник”. Под его влиянием – не бывало ни до, ни после – я увлекся природой. Целыми днями мы пропадали в Со́сенках – особом месте в конце участка над речкой, где ничего не вскопано, ничего не посажено, и растет только трава, сосны и сосенки. Мы поедали щавель, кочетки и дикую горчицу. В Сосенках или возле купальни ловили траурниц, махаонов, огромных стрекоз и тоненьких коралловых и бирюзовых стрекозок, били коричневых и брали в руки зеленых лягушек.

Лягушки прыгали в воду. Над водой стоял разбирающийся – сустав в сустав – хвощ. Под водой волшебно росли водоросли и мелькали мальки. На воде тяжело лежали кувшинки. По воде на собственных круглых следах, как на коньках, бегали водомерки. Из воды торчали коряги. В голову не приходило, что все это тоже красивое.

Нет выше блаженства, чем босиком, проваливаясь по щиколотку, ходить по теплому покачивающемуся болоту и глазеть во все стороны. Детский рай – возле речки.

Купались не с берега, а из купальни. Ее каждое лето строили папа и дядя Иван. Мне разрешалось при взрослых спуститься спиной вперед по лесенке и окунуться. Вода была перегретая и не освежала.

Купальню разбирали после августовского олень в воду нассал.

Мамин двоюродный брат, дядя Игорь, курсант, прогнулся на лесенке, показал десну и выпустил из-под воды пузыри.

Он загадал загадку: как пишется – шЕколад или шИколад, щЕкатурка или щИкатурка? Отвечать я засовестился.

От Игоря я перенял песни рязанского артиллерийского училища:

      Для защиты свободы и мира      Есть гранаты, готова шрапнель…      Через поля и реки      Шел боевой отряд.      Здравствуй, родной навеки      Наш белорусский брат.      Шляхта в бою разбита…

Боря был праздником – один раз. Каждое лето моим лучшим другом и утешением был тихоновский дачник заика Вадик, отсталый. Мы сикали с ним через забор, забирались на высокие яблони и распевали:

      На рыбалке у реки      Потерял старик портки           Тореадор объелся помидор      Самолет летит      Мотор работает      Комсомолец сидит      Картошку лопает.

Удобно дразнить:

      А в нем Ленька сидит      Картошку лопает.

Все любимое у нас – неприличное. Песня:

      Цыпленок жареный, цыпленок пареный      Пошел по улице гулять.      Его поймали, арестовали,      Велели паспорт показать.      А он заплакал, в штаны накакал      И стал бумажечку искать.      Бумаги нету – давай газету,      И стал он жопу вытирать.

Зимой мы с мамой и папой ездили на Усачевку к Варваре Михайловне. У нее был толстый альбом неприличных немецких открыток, по три на каждой странице:

два мальчика сидят на горшках

мальчик и девочка сидят на горшках

кавалер и барышня сидят на горшках спиной друг к другу

кавалер и барышня сидят на горшках лицом друг к другу

кавалер и барышня на горшках в одном белье

кавалер и барышня на горшках в пальто

усатый господин и дама на горшках

дедушка и бабушка на горшках.

Папа сказал, что эти открытки – порнографические.

С Вадиком мы уединяемся в сарае, стягиваем трусы и показываем друг другу зады. Это называется епаться. Вадик говорит, что у них в Сокольниках мальчишки епаются с девчонками.

Все называют по-разному:

мама и папа – пи́сать

бабушка – пысать

Вадик – сикать

Боря и Юра – по-маленькому

Андрюша Звавич – пипи́

дядя Игорь – побрызгать

Юрка Тихонов – ссать.

Есть и другие ряды: попка, пупушка, задница, мадам Сижу, жопа.

Мама примирилась с тем, что мы ругаемся. Говно, жопа – почти пожалуйста. Ёпа – нельзя. Про епание мы молчим. Ищем новые ругательные слова. Радостно подслушиваем, как сосед папе рассказывает про охоту:

– А мы ходим да попёрдываем.

Юрка Тихонов – старше нас года на четыре – пришел домой с одним – только забыл – хорошим словом:

– Что-то вроде звезды.

Воробьев Юрка зовет жидами, хорошеньких птичек – дристогузками.

Про дождь говорит: – Бог ссыт, – про гром: – Бог пердит.

Замечает: – Что этʼ у тя одна портка ворует, другая караулит?

Грозит: – Ноги выдерну, спички вставлю

И ходить заставлю!

Любит воткнуть в разинутый рот белый, в пуху, одуванчик.

На переспрос как?: – Сядь да покак,

А потом подтерись.

Срал Юрка на каждом углу и, к нашему изумлению, натягивал штаны не подтираясь.

Благодушествуя, Юрка рассказывал про кино:

– Поле. Вдруг посредине взрыв! Бегут люди…

– Над речкой сидит старик и ловит рыбу. А он – шпион.

Тоже из кино:

           На палубе матросы           Курили папиросы,           А бедный Чарли Чаплин           Окурки подбирал.      Тучи насрали две кучи,      В воздухе пахнет говном…           Миро́-оза…

Юркин анекдот: – Построил барин деревню. Решил, что первое на дороге увижу – так и назову. Вышел, а поперек дороги портки лежат. Так и назвал: Портки. Потом один из другой деревни едет на базар. Баринов мужик спрашивает: – Что везешь? – Яйца. – Разве это яйца? Вот у нашего барина в Портках – это яйца!

Юркина мать Наталья Сергеевна пилит Юрку за уличное. Он квакает:

– Ладно тебе!

Мы про Юрку считаем: Тихон

С чорта спихан.

С Юркой можно стрелять из лука. У них в полуподвале – старая мебель, красное дерево. Из нее получаются самые прямые, самые точные стрелы.

С Юркой можно играть в самолет:

– Контакт?

– Есть контакт!

На долгие игры его недоставало.

Мы играли в солдатики серьезнее, чем взрослые – в шахматы. Дядя Игорь научил – на крокетной площадке перед террасой мы сделали линию Маннергейма. Проволочные заграждения, окопы, доты, пушки. Бабушка привезла искренний пулемет – крутишь ручку, от кремешка из дула снопом летят искры. Комья земли разрываются, как снаряды. Солдатики падают. Игорь натирает проволоку воском и пережигает спичкой. Танк выходит в прорыв. Вдоль дорожки плавает деревянный линкор. Война идет бесконечно. Ни я, ни Вадик не побеждают – назавтра продолжение.

Солдатиков у меня уже штук сто. Всех знаю в лицо.

Столовым ножом, молотком и стамеской – нажил на правой руке мозоль – я соорудил самолет и две пушки, стрелявшие камешками, как рогатки.

И все же я страдал черной завистью.

Никогда никому ни до, ни после я не завидовал так, как толстому сыну международника Звавича – тоже Андрею. Они жили у Козьей бабушки.

Солдатики у Андрюши были заграничные: английские гвардейцы в больших черных шапках и французские пехотинцы в красных штанах. Они могли поднимать руку и класть винтовку на плечо. По сравнению с моими, приблизительными, они были невыносимо прекрасны. Я брал у тетки Веры масляные краски и пытался раскрашивать своих – получалось уродство. Я так страдал, что Звавичам пришлось подарить мне одного француза.

Я заболел Францией – Наполеонами из комиссионки, Парижской коммуной из детской книжки, революциями из Малой советской энциклопедии. Соседи по капельскому двору подарили мне цветную открытку 1912 года – Казаки отбивают обоз Наполеона.

С Францией связаны два счастливейших воспоминания.

Елка в непонятно просторном и отдельном – как дача – полном красивых вещей доме Трубниковых, где бабушка – свой человек.

Зять Трубникова, профессор, химик Баландин – маг и демонстрирует фокусы: соединил две простые воды́ в во́-ды разных цветов, поджег белую бумагу, и она обгорела по краям, так что вышли фигуры зверей, устроил в большой комнате большой фейерверк.

Я забыл обо всем на свете – может быть, в первый раз, – пляшу у елки с незнакомыми, как с друзьями, тараторю, смеюсь, подружился с маленькой девочкой, то есть повалил на диван и стал выкручивать ноги. Нас разняли, весело, необидно смеялись.

На дорогу мне поднесли царский подарок – огромный Имаж Милитэр, альбом с красными штанами в исторических битвах и просто.