Поэмы в прозе

Не случайно, однако, зовем мы Матерь Божию мистической Розой, и следует памятовать об этом. Касаться символических предметов опасно!

Сотворение цветов — такая же непроницаемая тайна для нас, как и сотворенье миров. Но после того как Адам дал, как написано в Книге, имена полевым зверям, разве не должен был он заодно наименовать и цветы? Кто может представить себе трепет экстаза, охвативший этого Отца всех Пророков, когда ему пришлось навсегда запечатлеть именем сущность того единого среди творений Божиих, которому предстояло стать драгоценным прообразом Искупительной Чаши!

Прекраснейший розовый куст на земле произрастает в Ассизи — тот куст, в который бросился обнаженным Святой Франциск, чтобы посрамить демона. Этому чудному кусту семь веков, и каждый год на нем распускаются розы, забрызганные кровью Серафического отца. Твой куст, бедная крошка, совсем иного рода. Я полагаю к тому же, что ты упала бы в обморок, увидев чью-либо кровь на его лепестках. Девушки героев не слишком жалуют, грубияны им больше по нраву. Что до Святых, то им даже неведомо, кто это такие.

Но розы, которые ты срываешь, остаются несмотря ни на что видимыми образами той розы с пестиком скорби, откуда бьет вот уже скоро две тысячи лет омывающий тебя источник Крови. Смотри только, как бы не уколоть тебе свои милые пальчики, — ведь нет ничего, что больше походило бы на Терновый Венец, чем розовый куст.

Именно такой видится мне обожаемая голова Иисуса на Гаввафе, в тот кульминационный момент Страстей, когда сто тысяч Иудеев исступленно требовали Его распятия, а Мать Его проступала кровью через все поры сыновнего тела, — она видится мне кустом роз!

Июль

Да, всё так, но как насчет бедняков? Их нет и следа — больше того, я не вижу ничего, что бы мне о них напомнило.

Последнее время мне встречаются лишь изысканно одетые дамы, отдыхающие или прогуливающиеся в чудесных садах. И ни одного из тех любезных мне оборванцев, тех драгоценных доходяг, что хоть немного облагораживают пейзаж и очищают воздух от смрада собственников.

Поглядите на эту высокородную даму, чье голубое платье украшено знаком льва, словно ей хочется вас сожрать. У меня нет ни малейшей охоты с нею заговорить. Я давно усвоил привычку читать нотации таким вот низшим созданиям, которые, может статься, показались бы мне восхитительными, когда бы за душой у них не было ни гроша. Эта особа, во всяком случае, во мне не нуждается, сомнений нет. К тому же она очень занята и не уделила бы мне внимания. Она поливает лилии, более великолепные, чем сам Соломон, хотя они не трудятся и не прядут.

Поэтому она и ухаживает за ними — они кажутся ей символами ее самой, бездельницы и отцеубийцы, которая каждое утро распинает кроткого Спаса за собственный счет и ленится даже встать и взглянуть, как Он умирает.

Она забывает или не хочет знать, что символизируют эти цветы не что иное, как ту чистоту, что свойственна, возможно, иным босякам, но с мирскими почестями должна быть признана несовместной.

Успела ли она полить великолепные маки, что вижу я у нее за спиной? Будь то цветы сна, или цветы смерти, они приличествуют этой супруге Ада куда больше лилий. Роскошные на вид, они смердят изнутри. Видны они и на заднем плане, в соседних садах, где другие любительницы сладкой жизни ухаживают за ними с неменьшей любовью.

Господи, это к тебе я обращаюсь теперь с вопросом! Куда ты дел своих бедняков? Господи Иисусе, скажи, где они? Я знаю из твоего Евангелия, что они всегда будут с нами, потому что тебе, хотя ты и Сын Божий, без них обойтись нельзя — потому что не бывает главы без членов и все твои солнца падут с небес в тот день, когда их не станет.

И еще мне известно, что завершить всё суждено именно бедняку, и кто знает, быть может, в эту минуту в какой-нибудь жалкой лачуге он крутит мир на кончике пальца.

Милосердный Иисусе! Не позволь богатым заполонить землю. День клонится к закату, близится ночь. Пошли нам своих бедняков, эти нежные и благоуханные светильники, что освещают Твой рай и таят в себе те потоки и водопады света, то ослепительное море пламени, что лишь Серафимы умными своими очами, быть может, сподобятся лицезреть.

Август

А вот и солнце — только цвет у него, мне сдается, недобрый. Этому юному созданию, чьи голубые ленты придают ему сходство с ребенком девы Марии, не следовало бы задерживаться меж таких солнц, да еще в соседстве этих мрачных древес. Вдобавок она окружена кувшинками — а ведь эти эмблемы целомудрия так и притягивают к себе молнии.

Август месяц вообще полон тайн. Недаром, кроме памяти Петра в Узах и Святого Лаврентия, на него приходятся Преображение, Успение и… Усечение главы. И праздники эти, наводят, сдается мне, на мысли о бедствиях — в особенности последний из них.

Но кто нынче об этом задумывается? После церковного празднования вселенского триумфа Пресвятой Девы дальнейшие календарные даты, можно сказать, уходят в тень — столько сил поглощает это великое торжество! Почти незамеченными проходят Святой Варфоломей в прекрасном пурпурном одеянии и возвышенный повелитель Мансуры и Карфагена на своем ложе из пепла. Забвению предается и Усечение, мученическая смерть человека, единственного в своем роде, которого послал Бог, чтобы свидетельствовать о свете и через которого все люди приняли Веру.

Я трепещу каждый раз, когда вижу, как женщина что-то несет в руках. Даже если это корзина каштанов, собранных в декабре, мне невольно приходит на память Глава Иоанна Крестителя. Я размышляю о двух женщинах, чьими происками Глава эта, несущая на себе несказанное благословение, была отделена от тела, и о других, искавших ее, рыдая от любви, в зловонной клоаке. И я спрашиваю себя тогда, не все ли женщины созданы для того, чтобы нести так или иначе Главу Иоанна Предтечи в своих руках, не в этом ли состоит их подлинное предназначение?

Уходи же скорей, о девушка в голубых лентах. Спасайся бегством, пока не поздно. Не знаю сам почему, но я чувствую приближенье грозы. Убирайся поскорей со своей корзиной и ее содержимым, о дева, внушающая мне ужас!.. Святому Иоанну отсекли голову, чтобы угодить девушке, которая, быть может, напоминала тебя, и сам Святой Фиакр на огненной колеснице вот-вот обрушит на тебя свои громы и молнии.

Спасайся же, умоляю тебя, и, если остался в тебе страх Божий, укройся в ближайшей церкви. Припади, как маленькая девочка, к подножию алтаря, и молись, как умеешь, за тех, кому не ведом Предтеча, пока ветры и грозы терзают несчастный мир, отсекший Крестителеву Главу.

Сентябрь

А вот и еще одна рыжая с цветами в руках — только цветы ли это? У нее странный взгляд: она смотрит на меня так, словно я собираюсь судить ее. Увы, бояться за нее мне не приходится! У меня, наученного горьким опытом, нет на ее счет и тени иллюзий. Воплощенная пошлость и посредственность! Где найти в наши дни существо действительно извращенное, героиню Бальзака или Барбе д’Оревильи, красавицу, снюхавшуюся с чертями, способную спрятать в цветах на страх доверчивым душам какую-нибудь адскую реликвию?

Обстановка, надо признать, наводит на мысль о романтических переживаниях. Мы находимся посреди обширного парка, в аллее, словно созданной для прогулок инфанты, — грандиозное и банальное зрелище! Но сколько тщеты во всем этом! Только представьте себе бесчисленных кастелянш, каждая из которых десятки лет провела за конторкой, делая заказы и выписывая счета, — женщин, все чувства которых исчерпываются выражениями вроде: «Итого, месье…», или «Я имела честь получить Ваше…», или «Я переведу на Ваш счет такую-то сумму в такой-то срок…» Стоит ли ожидать шекспировских страстей от существ с сердцами и мозгами наподобие этих!

Так что я не стану тревожить тебя, моя душенька, среди блеклых георгинов под рябиновым деревом. Не стану любопытствовать ни о том, что у тебя в руках, ни о том, что у тебя в мыслях, уверенный, что ответ будет один — ничего.

К тому же близится пора смерти. Только что родилась Дева Мария, и Церковь готовится к Воздвижению Креста Господня. К чему теперь любые формы искусства, любые поэтические полеты? Пришла осень. Природа утратила волю к жизни, утратила безвозвратно. Всё, что вы зароете в землю, останется там, если это не умерший христианин, навсегда. На растения ныне больно смотреть. Могут ли женщины, которые едва ли лучше цветов, сохранить посреди этой вселенской агонии некий призрак победы?

Поэтическая традиция, рожденная в Бездне, что разверзается под возвышенными Истинами, которые мы ныне утратили, внушает нам, будто торжество женщины заключено в ее тайне. Тайне ее очей, ее уст, ее жестов и так далее. Тайне, добавил бы я, ее несуществующих мыслей. Каким жалким пустозвонством кажется это нам, знающим, что всё в мире обречено смерти — что всё, собственно, уже мертво.

Но какая вообще нужда в жизни, когда приходит в мир Матерь Божия, и чего стоит торжество человека, когда воздвигнут Церковью крест Искупителя!

Октябрь

Умоляю тебя, моя девочка, оставь эти листья в покое! Разве не чувствуешь ты изысканность их узора? Неужели ты из тех дурочек, что целыми днями не выпускают метлы и грабель из рук и чьи представления о порядке настолько наивны, что усердие их, дай им волю, не пожалело бы и Божественной красоты? Неужто лишь для того, чтобы вымести и уничтожить эту чудную октябрьскую листву с ее богатой, покрывающей едва не две трети палитры, цветовой гаммой, облеклась ты в столь великолепное шафранового цвета платье?

Никто, как я вижу, не объяснил тебе, что платан, согласно Писанию, является одним из таинственных деревьев, символизирующих Деву Марию: его листва дольше и ярче прочих хранит нетронутыми обожаемые цвета умирающего солнца.

Для меня мало что может сравниться по красоте с трогательным зрелищем простой рассыпанной по лужайке листвы, и даже соседство прекраснейших хризантем в мире ничего не добавит к излучаемой им меланхолии.

Еще раз прошу тебя, оставь бедные листья в покое.

Пусть они и дальше падают друг на друга, пока не обратятся в золотую подстилку тельца Святого Луки. Я с радостью приду посидеть подле этого ласкового животного у ног Святого Дионисия с головой аметистового цвета в руках и Святого Франциска, лучащегося стигматами Иисуса Христа.

И если ты, отложив свои грабли благонамеренной горожанки, знающей, что такое порядок, согласишься в простоте сердца отойти в сторону, ты узришь, быть может, Ангелов-Хранителей октября, которым доверено было сделать агонию природы тихой и безболезненной.

Ах как мы нуждаемся в ангелах, когда мы бедны! Это месяц последнего сезона, предшествующего зиме, злейшего из четырех.

Видя леса и скромные рощи в их ослепительных парчовых одеждах, собственники потирают руки от радости, думая о душах, которым причинили они столько мук. Вот он, образ нашей славы, думают они про себя: сколько несчастных надрывается на работе, сколько матерей голодает, сколько умирает малых детей, чтобы нам было чем расплатиться за эту роскошь!

Малые дети… золото небосвода, небесный Иерусалим, вечная родина терзаемых членов Спасителя… И собственники! Иисусе, радосте ангелов и Отче нищих, помилуй нас!

Ноябрь

Наконец-то! Мы на кладбище, в этом, по словам Маршенуара, Земном раю. Какой покой! И какая сладкая тишина! Как несказанно освежает один вид могил! Их обитатели не могут — благодарение Богу! — по своей воле выйти оттуда, чтобы мучить снова и снова тех, кому еще только предстоит умереть.

И правда — выйди они на свет, земля не вынесла бы их криков отчаяния и молений о помощи… Да здравствует тишина!

Нет земного утешения, сравнимого с тем, что всем предстоит умереть, и в ожидании чуда конца веков на каждое поколение горлопанов всегда будет приходиться поколение молчунов. Сто тысяч поднимаются, сто тысяч ложатся. Что за мудрый закон! Желание похоронить кого-нибудь, чтобы немного позже околеть самому, вошло в природу человека настолько прочно, что, говоря по правде, одна лишь Церковь питает к ушедшим жалость.

Хочется верить, что эта девушка рвет грустные осенние левкои с благочестивым намерением украсить ими могилу. В своем усеянном знаками Стрельца платье она не выглядит меланхолично или печально. Да и с какой стати, на самом деле? В ее возрасте в смерть не верят, а если и верят, то смутно, заглушая память о ней сентиментальными излияниями.

Ее история, конечно же, проста и бесхитростна. С самого нежного возраста ей внушили, что все дороги ведут в Рим, что дыма без огня не бывает, что дела есть дела и что Бог не требует от нас многого. Снабдив девушку подобным напутствием, ее обучили началам грамматики, музицирования, поэзии и арифметики, а время между велосипедными прогулками она коротала за чтением бодрых и жизнерадостных авторов вроде Поля Бурже.

Если она и явилась в день поминовения умерших на кладбище, то лишь потому, что таков обычай, и еще, может быть, потому, что там гниют в какой-то яме останки ее отца или матери, а умиляться над этой падалью всё же трогательнее и приличнее, чем пьянствовать в доме терпимости.

Дочь моя! — воем взывает к ней отчаянный голос, услышать который ей не дано, — жестокосердное мое дитя, сжалься же надо мной! Какие невыносимые страданья я здесь терплю! Когда бы дым моих мук понялся к тебе, ты упала бы замертво, и сотая часть единой капли моего смертного пота зажгла бы тебя, как факел. Неужто сегодня, в день поминовения всех умерших, не найдется у тебя для меня ни единой молитвы — просто молитвы и ничего больше?

Услышав это, наша несчастная красотка, наверное, решила бы, что это, как ей объясняли наставники, всего лишь галлюцинация, и, растрогавшись, подумала бы, что мертвые блаженны, ибо страдания их пришли к концу.

Оглянись же, хищница, посмотри на эти голые ветви, эти ряды могил, это угасшее солнце!.. Через несколько часов настанет твой черед умереть.

Декабрь

Слава Богу — вот и последняя! Миновала череда странных красавиц, в которых дивное искусство Грассе явило нам обличья тщеты всего преходящего. Бесконечно измученный, я с тихой радостью выпровожу эту отмеченную знаком Единорога жрицу, после которой ждать уже некого.

До омелы, что несет она в своем переднике, мне нет дела. Пусть отнесет она этого вечнозеленого паразита тем, кто верит его целительной силе. Я лишь прошу ее быть поосторожнее с розами Рождества, которых она не замечает прямо у себя под ногами. А потом, Боже мой, пусть идет куда хочет, чтобы простыл и след ее в этом огромном заснеженном парке.

Честно говоря, я видеть не могу больше этих безбожных тварей, грозящих отвлечь меня от созерцания Трех Божественных Таин. Довольно с меня, любезный Грассе, твоих девушек. Они приятны на вид, сказать нечего, но так дурно воспитаны! Ни одна из них ничем даже не намекнула мне, что она христианка. Вот почему я не мог глядеть на них без печали, а порой и без гнева.

Вспомни, что сказал я четвертой их них, обворожительной красавице, чье платье цвета Востока украшено иероглифами Тельца. С ней, что почудилась мне не такой бездушной, как остальные, я говорил о своей душе, своей собственной, назвав ее ненасытным чудовищем. Навряд ли поняла она что-то в моих речах. Что ж тут поделаешь! Твои двенадцать девиц, мой Эжен, всего лишь нечестивые призраки, и говорить с ними можно разве на языке тех древних Свидетелей, которых сжигали и свежевали заживо, — свидетелей, которых мы именуем Мучениками.

Что проку напоминать этой жнице омелы, что Младенец Иисус родится вот-вот в Вифлееме, куда придут на поклонение ему Ангелы, Пастыри и Волхвы и где встретят его, чтобы приветствовать своим дыханием, Вол и Осел, символы двух Заветов, склоняющиеся над колыбелью Бедного Чада во исполнение повеления, данного им пророком двадцать шесть столетий тому назад?

Она лишь взглянула бы на меня своими огромными белоснежными глазами слепорожденного идола.

Как не похожи они на очи, струящиеся слезами при одной мысли о чудной Бедности! И как бесконечно далеки они от очей Самарянки, этих бездонных кладезей, которыми взирала она на взрослого Эммануила, попросившего у нее пить!

И наконец, ответь мне, дорогой мэтр, еще на один вопрос: что, по-твоему, должен сказать я этим зодиакальным эмблемам, которым, среди прочих вещей, невдомек даже то, что Искупление рода человеческого совершилось, как повествует Евангелие, под знаком Рыб? А между тем это непосредственно их касается.

Зодиакальным эмблемам, которые, кстати сказать, так богаты, что к ним и не подступиться. Кроме первой, которая сама вскапывает свой сад, все прочие — настоящие маркизы, вплоть до этой последней, с детскими глазами, деревенской девушки с видом принцессы. Ни одна из них не знает нужды, большинство из них явно собственницы. Зодиак собственниц!.. Я умолкаю.

Заброшенный виноградник

ЭЛОИ, ЭЛОИ, ЛАММА САВАХФАНИ? В прежние времена молящиеся простирались ниц на каменных плитах, когда раскрывалось на богослужении второго дня Страстной седмицы лицевое евангелие и звучали в храме эти еврейские слова. Каждый испытывал столько горя, сколько он мог вместить, ибо люди тогда, все без исключенья, были детьми, а чем человек сильнее, тем более он похож на дитя.

Люди буквально умирали от горя, слыша, как покинут был Иисус на кресте в муках своим любимым Отцом.

Видеть Бога в мучениях! Видеть Бога оставленным! Вот зрелище, от которого разрывалось сердце!

* * *

Как далеки мы ныне от этих детских времен, какими разумными и учеными успели мы стать с тех пор, как люди не плачут уже более от любви под объясненными до конца небесами!

Спаситель человеческих душ выставлен теперь на позор в свете электрических ламп.

Их мертвенные лучи освещают это угасшее Солнце, которое не дает больше света и само место которого так прочно забыто, что даже плачущие о нем отказались от его поисков.

Вот он, наш бедный Бог, который не в силах больше выдерживать одиночество, который не в силах более умирать, но вновь и вновь умирает, лишенный помощи, от того Срама, которым покрывает Его наука.

Гнусные пожиратели падали могут теперь к Нему приблизиться безбоязненно. Они не так отвратительны, как тусклое свечение манящего их к себе гноища.

* * *

Ego sum Resurrectio et Vita. Не твои ли, Господи, это слова?

Твои последние друзья, сами бедняки, обратились в бегство. Твоя Голгофа в конце пути слишком страшна, и если бы мертвецы, лежащие во прахе, восстали, не думаешь ли ты, что даже они с воплями бросились бы от тебя прочь? Ты, страдающий искупитель, был некогда беднякам их Отцом. Ты называл себя некогда их Главой, а их — своими Членами, ибо они надеялись узреть тебя в твоей Славе.

Но зрелище твоих нынешних страданий поистине слишком ужасно, и если ты промучишься еще столетие, тебя можно будет наречь Отцом Мертвецов.

* * *

Но кто-то всё же пришел к тебе — пришел весь в слезах.

Это не Мать. Не евангелист. Не златовласая Влюбленная, великолепная Невеста, пламенная Магдалина, чьи слезы «тверды», как кристаллы Ада.

Не Мученик, не Девственница, не исповедник. И, уж конечно, не один из тех закланных Праведников, что вот уже две тысячи лет играют, увенчанные пальмовыми ветвями, у подножия Небесного Алтаря.

Это Чужак, чужак из чужаков, одинокий Невинный, который не ждет никого и которого не ждет никто.

Не к нему ли взывал Христос в своих муках, к таинственному Избавителю, которому предстоит его снять с креста?

Но почему, Господи, так долго он медлил?

* * *

Ах, конечно же, когда христианство было еще незапятнанным, когда бурлящая Кровь Иисуса Христа бежала в жилах его первых Святых, как кипящий ток расплавленного металла по бронзовым желобам; когда малые дети и юные девушки пели «голосом водопадов» среди стад присмиренных львов и армии палачей; когда христиане шли, словно гуляя в дивном саду, от одной пытки к другой и от зрелища их мучений на стенах городов Азии проступал смертный пот — тогда, в те времена, не могло быть и речи о том, чтобы снять Спасителя мира с древа, где он был распят.

* * *

Немало столетий легло с тех пор у подножья Креста. И когда Церковь утвердила наконец столпы своего престола на четырех углах земли, Средневековье, укрывшееся за зубцами базилик, уповало лишь на страдание.

Понадобилось, чтобы исполнились, как ныне, все сроки и обрушился на нас циклон мерзостей, принесенных дыханием протестантизма.

Но, опять же, как поздно! И каким жалким выглядит этот пресловутый Освободитель, этот Илия грязного человеческого отребья, что явится, плача, в скорбный момент Последнего Дня.

Если это и есть Утешитель, то участь его страшнее любого несчастья и даже страшная Нищета Христа покажется в сравнении с ней верхом великолепия.

* * *

У распятого Господа по крайней мере есть его Крест. У него есть Церковь, хотя и облаченная ныне, это правда, в одежды поругания.

Есть у него поклонники, позволившие ради любви к нему содрать с себя кожу заживо. Есть множество других, принявших, взирая на него, стигматы его крестных ран…

Он Соломон бесчестья, и тщетно не желает вселенная более его знать — жалкая и вконец опаршивевшая, она повсюду носит в себе его Лик.

Тогда как у Другого нет ничего, абсолютно ничего. Даже отчаявшийся не обращает на него взора, даже ядовитые гады, что поныне кишат на Голгофе, не замечают его.

Что ж, тем лучше! Surge, illuminare, Jerusalem! Чтобы вызволить Короля бедняков, понадобился, возможно, Некто, кто был бы еще беднее его, кто явился бы… слишком поздно.

* * *