Волга. История главной реки России

На пароходе я первым долгом дал волю своему таланту, т. е. лег спать. Проснувшись, узрел солнце. Волга недурна; заливные луга, залитые солнцем монастыри, белые церкви; раздолье удивительное; куда ни взглянешь, всюду удобно сесть и начать удить.

Пароход неважный… Кострома хороший город… Холодновато и скучновато, но в общем занятно…

Солнце спряталось за облако, стало пасмурно, и широкая Волга представляется мрачною. Левитану нельзя жить на Волге. Она кладет на душу мрачность. Хотя иметь на берегу свое именьице весьма недурно»[768].

Путеводитель Бедекера за 1914 год писал довольно пренебрежительно:

«О «Волге-матушке», «Волге-матери» в России говорят так часто и в таких выражениях, что легко начать питать чрезмерные надежды на приятность путешествия по ней. Пейзаж нигде не выглядит привлекательным, а сама продолжительность поездки утомляет».

Далее путеводитель предупреждает, что «в июле и августе пароходы часто сильно опаздывают», а «залы ожидания на пирсах вовсе не так комфортабельны, как могли бы быть», хотя кухня на большом пароходе была «превосходна», особенно в отношении икры, рыбных блюд и крабов[769]. Однако это не отпугивало иностранных путешественников: многие сообщения о реке и приволжских городах того времени оставили иностранные туристы, которым весьма понравился круиз вниз по реке.

Несмотря на выражавшиеся некоторыми опасения, в целом в конце XIX – начале ХХ века Волга получила статус чисто русской реки, объединившей все слои общества в их русскости. Анна Петровна Валуева-Мунт ярко выразила это в своей книге 1895 года «По великой русской реке»: «Волга имеет для нас [русских] значение не только одной из самых больших и интересных рек земного шара: она – река чисто русская и, в силу этого, бесконечно дорогая каждому русскому человеку. Взгляните, с какою любовью смотрят на нее пассажиры 3-го класса – мужики, мастеровые, мелкие купчики. Хороша Волга не только в тех частях, которые поражают всякого своею живописностью, как, например, у Нижнего Новгорода, Жигулей, Васильсурска, – для большинства русского люда она мила даже в тех местах, где только и видны низкий тальник, белые песчаные отмели и бегающие по ним кулики. Чем-то родным, задушевным, поэтичным веет от них»[770].

Глава 12

Реформы, раздоры и русификация на Волге

В этой главе рассказывается о том, как Российская империя, города и села на Волге менялись на протяжении конца XIX – начала XX века. Благодаря железным дорогам улучшился оборот жизненно необходимых продуктов и транзитных товаров, что привело к резкому росту населения некоторых поволжских городов, а это, в свою очередь, вызвало увеличение давления на городские ресурсы. Новые экономические силы обернулись возможностями для одних и социальными потрясениями и тяготами для других жителей городов и сел. Недовольство привело к массовым политическим и социальным волнениям в 1905 году, после унизительного поражения в Русско-японской войне. Революция 1905 года была подавлена сочетанием репрессий и уступок – самой значительной из последних стал октябрьский манифест, которым впервые в русской истории учреждалась выборная дума. Во второй половине XIX и начале XX века русское правительство провело невероятной важности законы о крестьянстве: отмену крепостного права в 1861 году и столыпинские реформы 1906–1907 годов. Поволжье оказалось идеальным тестовым полигоном для изучения воздействия этих инициатив – не в последнюю очередь потому, что в регионе использовались самые разные методы ведения сельского хозяйства: от гигантских помещичьих латифундий до натурального хозяйства. Напротив, для облегчения условий, вызвавших городские волнения 1905 года, сделано было очень мало.

В то же время жители городов и сел все больше осознавали свою религиозную и национальную идентичность, что во многом было обусловлено политикой русификации, которую русское правительство стало вести в конце XIX века. В прошлой главе мы говорили об эволюции понятия «русскости» в поэзии и искусстве и об «открытии» Волги как чисто русского явления. В этой главе мы расскажем об опыте и развитии идентичности нерусских поволжских народов в ходе экономических и социальных изменений. Мы уже говорили о том, как во второй половине XIX века возникли конфликты между «новокрещеными» православными татарами и татарами-мусульманами. Большее осознание мусульманской идентичности, новые инициативы в области образования и быстрый рост числа публикаций на татарском языке обостряли эти конфликты с конца XIX века, но вместе с тем и породили новую, образованную, культурно и политически осознанную татарскую элиту, которая к 1905 году стала считать себя отдельным народом – волжскими татарами. Жители многонационального и многоконфессионального Поволжья сталкивались с определенными проблемами в ходе модернизации Российской империи, и в этой главе говорится о том, как решались эти проблемы в начале XX века.

* * *

В 1861 году царь Александр II (годы правления 1855–1881) освободил крепостных. На то было несколько убедительных причин: представление о том, что крепостное право мешает экономическому развитию России; страх перед крестьянскими восстаниями; моральные возражения против рабства, выдвигавшиеся не только писателями, но уже и крупными чиновниками. В середине XIX века в правительственных кругах уже бытовало мнение о том, что крепостное право – анахронизм, и это представление только укрепилось после унизительного поражения России в Крымской войне, которое обнажило слабость экономической инфраструктуры России и поставило под сомнение эффективность армии, состоящей в основном из рекрутов из числа крепостных крестьян. Манифест об освобождении крестьян официально сделал их свободными и выделил им наделы из земель помещиков; он отменил их трудовые и фискальные повинности перед помещиками и судебную власть дворян в своих поместьях.

Значение Манифеста об освобождении крестьян трудно переоценить. Хотя институт крепостного права критиковался уже со всех сторон, отобрать у дворянства больше половины земель было со стороны русского правительства радикальным и весьма смелым шагом. Возможно, только из-за шока от поражения в Крымской войне элиты и решились на такой риск. Российская империя была не очень богатой страной, так что компенсацию помещикам выплатили в форме долгосрочных казначейских обязательств. Крепостные впервые получили собственную землю. Правда, им приходилось все же платить за нее землевладельцам на установленном правительством уровне – изначально в течение 49 лет (в 1861 году – по завышенной цене, хотя стоимость земли существенно увеличилась за следующие четыре десятилетия). Государственные крестьяне получили землю по отдельному закону 1866 года, но и им нужно было выплачивать за нее государству в течение 45 лет.

Реализация манифеста была невероятно трудной задачей, и возмущение крестьян, считавших, что их обманывают, было практически неизбежно. Всего крестьяне потеряли около одной пятой части земли, которую прежде обрабатывали. Выделение наделов бывшим крестьянам зависело по большей части от самих землевладельцев – неудивительно, что в империи этот процесс проходил по-разному. Вполне естественно, что чем лучше было качество земли, тем больше помещик хотел ее сохранить (или, по крайней мере, получить полную компенсацию за свои потери) и тем меньшие участки выделялись крестьянам; наоборот, чем хуже была земля, тем больше получали крестьяне. Тем крестьянам, которые не могли заплатить за землю, выделялись очень маленькие участки, известные как «нищенские наделы»[771]. Таких участков, как все понимали, часто не хватало просто для существования. Хотя крестьяне были официально освобождены, оставались некоторые ограничения. Самым существенным из них стало то, что крестьянам не дозволялось покидать деревню без разрешения общины, которая продолжала принимать решения относительно цикла сельскохозяйственных работ в деревне (хотя роль общины в рекрутском наборе была отменена с введением в 1874 году обязательной краткосрочной воинской службы). По сути это означало сохранение многих экономических недостатков крепостного права при его отмене, в том числе ограничения свободы передвижения, чересполосицы, возможности перераспределения земель общиной в пределах одного села ради уравнения налогового и земельного бремени крестьян, а также неохотного внедрения общинами рискованных новшеств в сельском хозяйстве.

Поволжье представляет собой отличный полигон для изучения результатов отмены крепостного права, поскольку здесь практиковались различные формы землевладения и жили крестьяне разного статуса. Крупнейшие дворянские поместья существовали на прекрасных черноземных землях на западном берегу, прежде всего в Саратовской губернии, где большинство крепостных крестьян были русскими. Однако даже внутри губернии или уезда результаты освобождения крестьян различались в зависимости от качества земли, доступности воды (рек и прудов) и просто действий отдельных помещиков и крестьян. Крестьяне были убеждены, что единственным «справедливым» решением было бы отдать им всю землю, которую они обрабатывали. В результате освобождения крестьяне Саратовской губернии потеряли примерно четверть земли, на которой работали раньше, а некоторым и вовсе пришлось довольствоваться половиной (то есть здесь крестьяне потеряли больше земли, чем в среднем в европейской части России), что свидетельствовало о хорошем качестве по меньшей мере части земли в губернии. Небольшие наделы в сочетании с ростом населения затрудняли само существование крестьян, не говоря уже о возможностях воспользоваться расширением объемов зерновой торговли в этой губернии в конце XIX века, вызванным строительством железных дорог.

Во всей Российской империи освобождение крестьян привело, что, вероятно, и неудивительно, к волнениям, которые продлились несколько лет. Изначально народ смущали совершенно дикие слухи об условиях указа, но когда крестьяне узнали о его истинных положениях, то были раздосадованы потерей земель, в том числе лесов и общинных пастбищ, а также продолжающимися пошлинами и повинностями перед государством и землевладельцами. В черноземных губерниях, таких как западная часть Саратовской, возмущение было массовым и приводило к мятежам. В некоторых деревнях конфликты затянулись на несколько лет: например, в селе Романовка, которое принадлежало несметно богатому семейству Воронцовых, но руководилось управляющим, массовое неповиновение выливалось в мятежи в 1861, 1862 и 1863 годах. В село направлялись солдаты, зачинщиков ожидало суровое наказание, в том числе порка и проведение сквозь строй, но это не останавливало крестьян от новых мятежей[772].

За период до 1905 года в Саратовской губернии крестьяне и представители других сословий (купцы и ремесленники) приобрели больше помещичьих земель – либо покупая их, либо арендуя. С 1877 по 1905 год землевладельцы-дворяне в Саратовской губернии продали 238 900 десятин земли (более 2600 кв. км) больше чем в 500 имениях, и процент земель, которыми владели крестьяне, за это время несколько увеличился – с 48 до 49 %[773]. Однако крестьяне помещичью землю чаще арендовали, чем приобретали, особенно в крупнейших имениях. К концу XIX века крестьяне в трех уездах Саратовской губернии арендовали около трети своих земель (этот показатель был выше, чем в среднем в европейской части России)[774]. Поджоги помещичьих усадеб (известные как «красный петух») пугали дворян и заставляли некоторых из них продавать свои владения как до, так и после революции 1905 года. Многие знатные землевладельцы переходили на другие занятия, переезжая из сельской местности в город, хотя некоторые из них пытались применить и новшества в области сельского хозяйства. Например, графиня Елена Шувалова, которой принадлежали усадьбы в Саратовской и Самарской губерниях, наняла в 1884 году управляющего-новатора Морица Роланда. Он экспериментировал в одном из ее саратовских поместий с методами орошения, за что в 1889 году получил золотую медаль на Саратовской сельскохозяйственной выставке. Урожай на орошаемых землях Роланда вдвое превысил обычный[775].

Среднее и Нижнее Поволжье часто страдали от суровых климатических условий – сильных морозов зимой и засух весной и летом. Особенно тяжела была зима 1891 года: температура опускалась до –31°C, а весной началось наводнение, погубившее посевы. Весна 1892 года выдалась ветреной, верхний слой почвы сдуло, потом началось жаркое, сухое лето. В результате в центральном черноземном регионе начался голод, от которого страдали и западные губернии, и районы к северу и востоку от Уральских гор. Но наибольший удар пришелся на Поволжье. Писатель Алексей Толстой так вспоминал о голоде в своем имении под Сызранью на средней Волге: «Земля тогда лежала растрескавшаяся, зелень преждевременно увядала и облетала. Поля стояли желтыми, сожженными. На горизонте лежал тусклый вал мглы, сжигавшей все. В деревнях крыши изб были оголены, солому с них скормили скотине, уцелевший истощенный скот подвязывался подпругами к перекладинам (к поветам)»[776].

Центральное правительство не сумело достаточно быстро прекратить вывоз зерна, на местном уровне помощь тоже была неэффективной и сумбурной. Особенно тяжелой была ситуация к югу от Нижнего Новгорода, где железнодорожная сеть была недостаточно развита для подвоза продовольствия в пострадавшие районы, а по Волге доставить продукты тоже вскоре стало невозможно, так как она замерзла. Несмотря на эти проблемы, около 13 миллионов крестьян в 1891–1892 годах все же получили государственную помощь – серьезное достижение, учитывая логистические сложности[777]. Это являет собой удивительный контраст с голодом 1920–1921 годов, когда советское правительство надеялось только на зарубежную помощь, и голодом 1930–1931 годов, само наличие которого в Советском Союзе отрицали. Кроме того, ситуацию 1891–1892 годов можно сравнить в лучшую сторону и с борьбой с голодом в других европейских странах, в особенности с действиями британского правительства во время голода в Ирландии в середине XIX в. Голод 1891–1892 годов стал особенно опустошительным для Самарской и Саратовской губернии; утверждают, что половина жителей Саратовской губернии в результате обнищала[778]. Подсчитано, что погибло две трети лошадей и почти 90 процентов крупного рогатого скота: либо их забили на мясо, либо они пали из-за бескормицы. В конце века вновь случился неурожай, а крестьяне еще не успели восстановиться. За голодом последовали холера и тиф, и их летальность только усугублялась из-за плохого питания. Всего от голода 1891–1892 годов, как считается, погибло около 300 тысяч человек – и это без учета последующей смертности от холеры[779].

Скудные наделы земли хорошего качества и высокая стоимость выплат за нее в сочетании со значительным увеличением крестьянского населения во второй половине XIX века (несмотря на голод) привели к усилению недовольства в среде бывших крепостных. Их ярость в 1905 году испытала вся Российская империя: он проявился в неоднократных вспышках насилия в сельской местности. Крестьяне мстили бывшим помещикам, рубя их лес и уничтожая изгороди, а в некоторых случаях и захватывали землю. Доступ к лесу имел для крестьян очень большое значение: важна была не только древесина – в лесу крестьяне пасли скот, собирали грибы и ягоды. Крестьяне прибегали к насилию, захватывали земли и сжигали постройки в поместьях, в том числе и сами усадьбы. В Симбирской губернии хищения древесины, как описывалось, имели «массовый характер», но крестьяне также забирали зерно и другие товары и жгли амбары и господские дома. В ноябре 1905 года дворянин из Курмышского уезда (ныне в Нижегородской области) сообщал, что более двадцати имений разграблено и превращено в развалины, а дворяне бежали; на следующий год говорилось о нападениях на 30 имений[780]. В Саратовской губернии только за 1905 год было разрушено около 300 поместий[781]. Бывшие крепостные особенно проявляли себя на черноземных землях (например, на западе Саратовской губернии), причем протестовали в 1905 году и позже вовсе не только беднейшие крестьяне, имевшие мало земли. В Самарской губернии Александр Наумов, видный местный помещик, предводитель дворянства и председатель самарского земства (местный либеральный административный орган при царизме), ужаснулся, вернувшись в 1906 году в свое имение Головкино на берегу Волги: крестьяне не демонстрировали ему никакого уважения и пребывали в «возбужденном» расположении духа. Особенно отличались молодые и малоземельные крестьяне, возбужденные агитаторами и теперь выдвигавшие требования «свобод»[782].

События 1905–1906 годов показали, что освобождение крестьян не решило «крестьянский вопрос». Это признало и правительство, отменив будущие компенсационные выплаты за землю в пользу государства. В 1906 году премьер-министр Петр Столыпин предложил новый набор важных реформ, касающихся крестьянства. Столыпин хорошо знал Поволжье: у его семьи были поместья в Казанской и Нижегородской губерниях, а в 1903–1906 годах он был саратовским губернатором и подавлял крестьянские выступления. Закон 1906 года позволял крестьянам (и даже поощрял их) уходить из крестьянской общины и основывать отдельные хуторские хозяйства, если на сельском сходе это решение наберет две трети голосов. Отдельным крестьянам также дозволялось выходить из общины на свои «отруба» вместо нескольких полос на разных полях. Целью реформы было создание нового класса зажиточных крестьян, независимых фермеров, которые не только повысили бы производительность крестьянского труда, но и придали бы стабильности государству, став опорой царского режима. Чтобы крестьяне могли больше вкладывать в землю, были учреждены новые крестьянские банки.

Реакция на столыпинские реформы в Поволжье оказалась различной в зависимости от качества земли: она отличалась не только в разных губерниях, но и от уезда к уезду и даже от деревни к деревне. В целом крестьяне, жившие на плодородных землях, в том числе в Саратовской и Самарской губернии, с радостью приняли столыпинскую реформу, так что в некоторых деревнях общинную землю полностью распределили между крестьянами. Жители менее плодородных земель реже «выделялись» и чаще основывали свои решения на существующих факторах внутри своей деревни – например, на площади пастбищных земель и доступе к воде – рекам, ручьям и прудам. В Ярославской губернии на Верхней Волге к 1914 году из своих общин коллективно или поодиночке вышли около 15 тысяч крестьян, но этот показатель колебался от уезда к уезду (от 7 до 13 процентов в зависимости от уезда); в целом чаще всего общину покидали беднейшие крестьяне, желавшие получить работу или землю где-то в другом месте (в городах или в Сибири)[783]. В Казанской губернии из общины вышло всего 8,5 процента домохозяйств, хотя, как и в Ярославской губернии, этот показатель значительно колебался в зависимости от уезда[784].

Частично нежелание крестьян выходить из общины можно объяснить рисками единоличного хозяйствования. В Саратовской губернии один крестьянин объяснил: «Сейчас у меня участки в шести местах. Если будет градобитие или туман, то часть зерна пропадет, но ведь можно будет собрать его на другой полосе»[785]. Крестьяне небезосновательно опасались влияния стихийных бедствий (бурь и пожаров), если решат отрезать себя от села. По большей части правом выделиться без желания общины могли воспользоваться с выгодой только богатые крестьяне (такие выделенные хозяйства называли хуторами, а выделившихся крестьян – единоличниками); к тому же только они имели достаточно уверенности в себе, чтобы обращаться в новые крестьянские ссудные банки. Один крестьянин, некий М. В. Савинов из Казанской губернии, заявил: «Хуторское хозяйство, конечно, хорошо только тем, у кого надел земли достаточен»[786].

Зависть к «единоличникам» впоследствии будет использована советской властью после 1917 года, когда у крестьян экспроприировалось зерно, а затем и во время коллективизации.

Опыт Поволжья ставит вопрос о том, в какой мере освобождение крестьян и столыпинские реформы достигли успеха. Во всей Российской империи около 10 процентов крестьян к концу 1915 года потребовали выделиться, но это не означает, что они действительно соединили свои участки и отделились от остальной деревни. Статистику реакций крестьян на реформы трудно оценить точно, не в последнюю очередь из-за того, что как сторонники Столыпина, так и его противники (в том числе марксисты, а затем и советские историки) использовали имеющиеся цифры для доказательства того, что крестьяне были (или не были) готовы к революции или что в результате реформ возник (или не возник) новый класс зажиточных крестьян. В исследовании, посвященном Тверской губернии, где земля по большей части была неплодородной, выяснилось, что в конце XIX века здесь стали сажать больше видов злаков, а после 1906 года в ответ на требования рынка произошли и другие, впрочем, довольно скромные изменения, однако основные методы ведения сельского хозяйства остались прежними, несмотря на освобождение крестьян и столыпинские реформы[787]. Исследование, предпринятое правительством в 1908 году, выявило, что даже в Саратовской губернии, где по меньшей мере в некоторых уездах земля была плодородной и где крестьяне в целом более благосклонно восприняли реформу, новые отдельные хутора и общины не изменили принципиальным образом методов ведения сельского хозяйства: «В большинстве случаев мы не находим в единоличных хозяйствах изменений по сравнению с общинными»[788]. Однако в то время со времени столыпинских реформ прошло всего два года, а на изменения, разумеется, требовалось время.

Освобождение крепостных оказало меньшее влияние на нерусских крестьян Поволжья, поскольку большинство из них были не крепостными, а государственными крестьянами. Подсчитано, например, что лишь 8,6 % чувашских крестьян были крепостными. Однако эти крепостные по сути не отличались от русских крестьян. Бывшие чувашские крепостные получили после отмены крепостного права меньше земли, чем ожидали и чем (по их мнению) заслужили и считали необходимым. Для чувашских крестьян прослеживаются те же схемы, что и для русских: постепенная потеря земель помещиками, увеличение покупки и аренды земли крестьянами. Во всей Симбирской губернии, где жило большинство чувашских крестьян, количество земли, которой владело дворянство, сократилось с 12 % в 1877 году до 8,9 % в 1905 году, в то время как количество крестьянской земли увеличилось за то же время с 45 до почти 48 процентов. Процесс перехода земли из рук дворянства ускорился после столыпинских реформ 1906 года[789]. После 1861 года наблюдались волнения и в среде нерусского крестьянства. Особенно суровое наказание ждало марийских крестьян, взбунтовавшихся из-за налогового бремени в южной части Вятской губернии в 1889 году. Их выступления были подавлены прибывшим из Казани батальоном, и многим крестьянам дали по 60–80 ударов розгами[790].

Реакция нерусских крестьян на столыпинские реформы была сдержанной. Многие из них жили на земле дурного качества и в меньшей степени могли воспользоваться новыми возможностями для сбыта зерна и других сельскохозяйственных товаров, которые открывала сеть железных дорог. Очень мало кто из татар, марийцев, чувашей и мордвы стал «единоличником» после столыпинских реформ. И действительно, примитивные условия во многих марийских и чувашских деревнях подразумевали, что в этих крестьянских общинах почти не проводилось перераспределение земли. После 1906 года наблюдалось некоторое увеличение кредитной и кооперативной деятельности, но нерусские деревни оно затронуло мало.

Не произошло значительных изменений и в сельскохозяйственной деятельности поволжских немцев того времени. Хотя современники считали, что немецкие колонисты были богаче русских крестьян, на самом деле это было не так из-за сочетания упорного следования традиционным методам хозяйствования и высокой рождаемости[791]. Возможно, из-за этого, однако, поволжские немцы смогли воспользоваться большей свободой передвижения, которую обеспечили реформы 1906 года, и частично двинулись в Сибирь в поисках лучшей земли и лучшей жизни[792]. Во многом это было связано еще и с тем, что многие колонии так и не оправились от разрушительных последствий голода 1890-х годов. Многие другие поволжские немцы в то время и вовсе эмигрировали в Соединенные Штаты – «в больших количествах», как писал из Саратова один британский путешественник[793].

Возникает вопрос: что значил «успех» реформ для крестьянского земледелия? Один историк утверждает, что Столыпин не собирался разрушать крестьянскую общину или преобразовать сельское общество, но скорее хотел со временем изменить крестьянскую экономическую деятельность[794]. Другие историки рассматривают реформы как средство полного изменения крестьянского общества и считают, что в этом качестве они провалились. Правда в том, что задача реформирования российской деревни была «такого масштаба»[795], как выразился один историк, что ее нельзя было решить без более фундаментальных политических и социальных реформ, тем более так быстро. Если бы Российская империя имела время консолидироваться после этих реформ до начала Первой мировой войны, стала бы экономическая и политическая ситуация в деревнях более стабильной? Мы никогда этого не узнаем.

Очень важна была проблема восприятия. Все крестьяне – ярославские, саратовские и казанские, русские и нерусские – считали, что у них недостаточно земли. И винили они в этом как помещиков, так и государство. По мнению крестьян, вся земля должна была принадлежать им, потому что они ее и обрабатывали; в их глазах освобождение 1861 года только лишило их части земли, которую они считали «своей», и заставило их платить за остальную. Русскому правительству явно не удалось удовлетворить интересы большинства крестьян в канун войны и революции. Впрочем, этого, вероятно, и нельзя было достигнуть: только революционное правительство могло задуматься о полной экспроприации всей собственности землевладельцев.

Пламя революции 1905 года разожгла искра Кровавого воскресенья: 9 января войска расстреляли сотни людей, мирно пытавшихся вручить царю в Зимнем дворце петицию об учреждении конституционного собрания[796]. Кровавая расправа породила волны забастовок на заводах и фабриках и митинги в городах по всей Российской империи.

В поволжских городах было неспокойно, потому что в конце XIX – начале XX века здесь наблюдался значительный подъем промышленности и рост населения, что сопровождалось соответствующими социальными проблемами (пусть и не в том масштабе, что в Санкт-Петербурге). В каком-то смысле поволжские города стали жертвами собственного успеха: промышленность и экспорт Российской империи росли быстрее, чем в любой другой европейской стране. Разумеется, это было связано и с эффектом низкой экономической базы, но рост примерно на 8 % в 1890-е годы все равно не может не впечатлять. Новые возможности для торговли зерном, возникшие благодаря железным дорогам, тоже привели к росту числа рабочих в городах Поволжья. Например, в Саратове промышленность стала развиваться после того, как город стал центром торговли зерном после строительства железнодорожной ветки на Москву. Были учреждены крупные кожевенные, кирпичные, металлические заводы, фабрики по производству жировых смесей и поташа. Если Саратов рос в промышленном отношении, то Царицын (в то время скромный уездный город Саратовской губернии) испытывал настоящий бум и получил прозвище «Русский Чикаго»[797]. Выгодное расположение на железной дороге и реке привело к быстрому увеличению количества заводов и рабочих. Население увеличилось с 6700 человек в 1861 году до 67 650 человек в 1900-м и 134 683 человек в 1915 году. На заводах города трудилось множество рабочих: на Урало-Волжское металлургическое общество (с франко-бельгийским руководством), например, работало более 3000 человек[798].

В 1905 году стачки и демонстрации прошли почти во всех крупных городах Российской империи. Не исключением были и города Поволжья, даже те, где не было особых беспорядков в период с 1895 по 1904 год, как, например, Саратов и Самара[799]. Портовые рабочие вышли на забастовку в Рыбинске, бастовали 10 тысяч работников текстильных фабрик в Костроме. Часто фабричные рабочие были сезонными работниками, но и сезонные, и постоянные работники страдали от плохих жилищных условий (холостые мужчины часто жили в бараках), низкой оплаты и тяжелых условий работы, так что их привлекали программы социалистических и революционных партий, обещавших решить их насущные проблемы. В 1905 году заводские рабочие вышли на передний край протестов. На них влияла социалистическая пропаганда, но их требования чаще заключались в увеличении оплаты труда и улучшении жилищных условий, чем в изменении политического и общественного строя. Иван Гаврилов, рабочий франко-бельгийского металлургического завода в Царицыне, в 1940 году в своих воспоминаниях писал, что работать приходилось по 12 часов в день, а оплата и условия были скромными. Они потребовали восьмичасового рабочего дня и перерыва на обед. Солдаты отказались стрелять в протестующих, но стачка выдохлась после ареста стачечного комитета[800]. В Астрахани рабочие требовали рабочего дня продолжительностью в 9 с половиной часов[801]. Рабочие на крупных железнодорожных узлах Поволжья бастовали, пытаясь добиться восьмичасового рабочего дня, увеличения перерыва на обед и снижения штрафов[802].

Во многих случаях форма протеста и уровень конфронтации зависели от индивидуальных обстоятельств: масштаба и профиля заводов и фабрик, наличия военного гарнизона, деятельности местных социалистических партий и настроения местных губернаторов. Например, в Твери радикально были настроены в основном рабочие текстильных фабрик, которых в начале XX века насчитывалось около 22 тысяч. Они получали низкую оплату (значительно меньше, чем их коллеги в Санкт-Петербурге) и часто работали на крупных фабриках (из которых самой большой была фабрика Морозовых), куда легче было попасть агитаторам социалистических партий и где вождям рабочего движения легче было вербовать сторонников. Тверские текстильщики участвовали в крупных забастовках в 1902 и 1903 годах. Неудивительно потому, что на следующий день после Кровавого воскресенья на собрании, где присутствовало около 600 человек, призвали к немедленной забастовке. Однако эта попытка провалилась не только из-за действий фабрикантов (пригрозивших закрыть предприятия), но и из-за совместного ответа квалифицированных рабочих и подмастерьев, которые вступили в конфликт с неквалифицированными работниками и передали вождей забастовки полиции. В течение лета продолжались периодические выступления, но настоящая вспышка началась после того, как толпа ультраправых молодчиков во главе с полицией напала в октябре на здание губернского земства – якобы из-за поддержки земцами рабочих. Толпа неистовствовала, подожгла здание и агрессивно атаковала местных жителей. Когда бесчинства улеглись, оказалось, что 64 человека убиты или тяжело ранены. Вслед за инцидентом началась демонстрация рабочих, которую жестоко подавили казаки с шашками. В декабре 1905 года рабочие построили баррикады на Морозовской мануфактуре и других фабриках, но стачки пришлось прекратить после того, как власти пригрозили отправить вооруженных солдат. По итогам этих событий многие рабочие были арестованы, а забастовок и других проявлений политической активности среди тверских рабочих стало меньше, но память о жестоком подавлении выступлений сохранилась. После падения царизма в марте 1917 года тверские рабочие устроили масштабные двухдневные погромы, что служит явным доказательством того, что настроения, вызвавшие к жизни революцию 1905 года, были не связаны ни с государством, ни с конкретными фабрикантами[803].

События в Твери показали, что поволжские города порой охотно воспринимали правые идеи, проявившиеся на поздних этапах революции 1905 года. Возникли так называемые черные сотни – ультранационалистические, антисоциалистические и антисемитские группы. Основано черносотенное движение было около 1900 года, но расцвет его начался после революции 1905 года. Особенно активны черносотенцы были в верхневолжских городах. Например, в марше черносотенцев 20–21 октября 1905 года приняло участие около тысячи человек, а закончился он погромами еврейских магазинов и нападениями на рабочих[804]. 19 октября погром случился в Костроме: более сотни человек, многие из них совсем молодые, атаковали еврейские магазины и принялись «бить жидов». Один человек был убит, сорок получили тяжелые травмы. Подстрекателями были купцы и приказчики, но были среди них и семинаристы, и крестьяне, приехавшие в город из своих деревень[805]. Как и демонстрации, погромы 1905 года доказали неустойчивость общественных отношений в городах, которая не исчезла до начала Первой мировой войны.

* * *

Общественные и экономические перемены конца XIX века повлияли и на развитие в это время особой идентичности волжских татар. В Поволжье всегда были образованные татары, и в конце XIX века многие из них достигли высокого экономического положения в поволжских городах. Это укрепило уверенность по меньшей мере городских мусульман в их важности для империи. Например, среди состоятельных татар в Казани (где была сосредоточена элита татарских купцов и промышленников) был Измаил Апаков, который в конце XIX века проявил себя не только как богатый купец, но и как член городской элиты: он заседал в окружном суде и был членом Казанского[806] Императорского экономического общества[807]. Богатые татарские промышленники были и в других городах на Волге. В 1892 году в Саратове существовало 10 татарских торговых домов, а к 1914 году их количество выросло до 154[808]. Многие богатые татарские купцы основывали филантропические общества для помощи бедным татарам в городах со значительным мусульманским населением. Например, в Казани Общество пособия бедным мусульманам было учреждено в 1901 году[809].

Эта новая уверенность в себе городской элиты волжских татар проявлялась и в стремлении укреплять свою независимость при помощи собственных городских институтов. В XVIII веке правительство стремилось организовывать отдельные правовые и административные институты для нерусских жителей империи (не только татар, но и нерусского населения Кавказа и западных границ страны). Вопрос о том, могут ли нерусские входить в городские выборные органы, был источником потенциального напряжения. В 1868 году в Мамадышском уезде Казанской губернии начались беспорядки после того, как мусульмане обнаружили, что больше не могут выбирать в старосты своего представителя[810]. Это произошло вскоре после освобождения крепостных, когда в сельской местности вообще было много беспорядок. В 1885 году местные власти попытались объединить «общества» татарских и русских ремесленников. Против выступили татары Казани и Чистополя, посчитавшие это угрозой своей автономии. Слияние действительно случилось, но выборы прошли раздельно; сообщалось также, что на первом заседании русские и татарские делегаты сидели в разных концах зала[811].

Однако для татар самым очевидным способом утверждения своей идентичности и новообретенной уверенности была религия – ислам. Главным образом это достигалось посредством строительства новых мечетей в городах и селах. Например, в 1892 году богатые татары подали властям прошение о постройке новой мечети в Казани, приводя заявления других городских богачей[812]. Другим способом утверждения собственной идентичности было основание при этих мечетях мусульманских школ, где (в основном) мальчиков учили основам ислама и арабского языка. Именно в этих двух сферах и разгорелся конфликт русских властей с волжскими татарами: вокруг попыток обращения (с точки зрения православия) или возвращения (с точки зрения мусульман) в ислам тех татар, кто ранее принял христианство, и вокруг учебных школьных программ и использования русского языка в татарских школах.

Мы уже видели, что в Поволжье на местном уровне предпринимались попытки убедить православных татар (строго говоря, «новокрещеных» татар, принявших православие в XVIII веке) обратиться в мусульманство. Это движение стало более активным и наступательным в конце XIX – начале XX века. На сельском уровне это во многом стало отражением возрождения народного ислама, в котором главную роль играли сельские мусульманки[813]. В татарских деревнях, где татары возвращались в лоно ислама, постоянно строились нелегальные мечети.

Движение против православных татар набрало обороты после революции 1905 года, когда правительство выпустило указ о «свободе совести». По словам премьер-министра Сергея Витте, «после двухвековой политики религиозных стеснений Россия вступает теперь на путь широкой веротерпимости»[814]. В Поволжье практическим результатом этого указа стало то, что русское правительство разрешило православным татарам подавать прошения о возвращении к исламу. Подсчитано, что с 1905 по 1910 год 32 тысячи православных татар в Казанской губернии вернулись к мусульманству, после чего, как утверждается, в губернии осталось всего 3000 православных татар. В тот же период в Симбирской губернии мусульманами стали 4360 православных татар (были отдельные случаи и в Самарской и Саратовской губерниях)[815]. В итоге в Среднем Поволжье прошение о переходе в ислам подало столько православных татар, что русское правительство занервничало и стало эти прошения отклонять. Местные власти также следили за случаями насильственного обращения. В 1909 году казанский крестьянин Алексей Степанов был признан виновным в том, что заставлял православных татар переходить в ислам против их воли[816].

После 1905 года волжские татары-мусульмане стали все увереннее требовать права открыто исповедовать свою религию. Например, они были решительно настроены отмечать в Казани мусульманские религиозные праздники и не отмечать русские. Это, во-первых, отражало осознание своей мусульманско-татарской идентичности, а во-вторых, позволяло прагматичным мусульманским купцам открывать свои магазины во время русских праздников. В русских и татарских казанских газетах велась активная кампания по этому поводу, и в итоге в 1910 году около 2000 казанских мусульман вышли на митинг в поддержку собственных праздников[817].

Вопрос образования татар – как мусульман, так и православных – тоже стал в то время камнем преткновения. Русское правительство всегда непосредственно вмешивалось в образование, утверждая обязательные программы государственных школ (в стране, где не было занимавшихся образовательной деятельностью религиозных орденов, так что дело просвещения находилось в руках государства или частных гувернеров). Вплоть до конца XIX века мусульманам разрешалось устраивать начальное образование для своих детей (главным образом мальчиков). Татарское образование традиционно было напрямую связано с мечетью, при которой функционировали начальные школы (мектебы) и старшие школы (медресе). Чаще всего там просто читали тексты из Корана и зазубривали арабские слова. Однако к этому времени русское правительство обеспокоилось тем, что в таких школах поощряется вероотступничество и не достигается главная, с точки зрения властей, цель образования – формировать не только грамотных, но и верноподданных жителей Российской империи. В 1872 году в отчете, полученном Государственным советом, утверждалось, что учредить для татар-мусульман светское образование и «объединить их» с русскими «в русских школах или посредством миссионерской деятельности» невозможно[818]. Под руководством Николая Ильминского, профессора тюркских языков Казанской духовной академии и Казанского университета, был принят новый подход.

Ильминский признавал, что в противовес влиянию ислама и для развития лояльности к Российской империи необходимо изучать русский язык и светские предметы. Однако в то же время он считал невозможным полное исключение преподавания ислама или отказ от обучения на местных языках. В программе новых, так называемых русско-татарских школ преобладал русский язык. Например, в русско-татарской школе в Астрахани за 1896/97 учебный год было 11 часов русского языка, а также 3 часа татарского в младшей и средней школе и 14 часов в старшей школе – куда больше, чем других предметов[819].

Школы набирались медленно – во многом потому, что татары подозревали (и не без оснований), что новый подход поставит под удар собственно татарскую образовательную систему и приведет к ассимиляции татарской молодежи в русском обществе. Эти страхи подтверждались и статутами об учреждении школ, где четко говорилось: «Русификация татар-мусульман может быть достигнута только посредством распространения русского языка и образования». В традиционных сельских школах тоже теперь нужно было уделять больше времени русскому языку. В некоторых школах Поволжья протестовали против введения новой учебной программы, порой открыто заявляя: «Мы не хотим учить русский язык». Но другие высказывали более глубокие опасения:

«У нас недостаточно денег, чтобы нанять учителя русского… причина введения [уроков русского языка] в том, что незнание русского вредит мусульманам. Так вот у нас никогда не было проблем из-за того, что мы не знаем русского. Мы работящие крестьяне и платим налоги»[820].

Однако более образованные татары вполне понимали, что прежняя образовательная система довольно отсталая. Они осознавали, что секуляризация образования полезна, а знание русского языка необходимо молодым мусульманам для успеха в жизни и позволяет воспользоваться открывающимися перед ними возможностями. В 1874 году в Казани было 29 русско-татарских школ; в 1913–1914 годах это число увеличилось до 155[821]. К XX веку в Астрахани было 19 русско-татарских школ, а в Астраханской губернии еще 137[822]. В то же время в учительской семинарии в Казани обучалось множество татар – как православных, так и мусульман, – призванных внедрять новые образовательные программы в сельских школах. Новые школы также, впрочем, позволили развить новую образованную татарскую элиту, чувствительную к новым интеллектуальным подходам к национальной идентичности и религии. Потенциальную опасность этого усматривал директор самарских национальных школ Д. Богданов, который в 1914 году писал: «Части исламской интеллигенции русское образование дало оружие для борьбы всей их жизни, которая идет вразрез с интересами российского правительства»[823].

В Поволжье новая образовательная политика затронула не только татар. Чуваши, марийцы и мордвины были по большей части православными (хотя, как мы уже видели, христианство переплеталось на этой территории с прежними языческими верованиями). Русскоязычное преподавание в школах поволжских народов тоже было усилено, хотя часто не пользовалось популярностью. Многие нерусские народы считали увеличение часов преподавания на русском языке ненужным вторжением в их образ жизни, в то время как русские власти, как нам уже известно, считали этот подход средством большей интеграции «инородцев» в империю. Практические проблемы, проистекавшие из такой разницы в восприятии, описал в 1860-е годы миссионер Евгений Большаков:

«Как только я вошел в комнату, все на меня стали кричать на марийском и русском, что они против школы, но впоследствии они на нее согласились… Я вполне уверен, что школа должна быть основным средством воздействия на инородцев, но ее влияние на массы очень незначительно, почти не видно, в то время как черемисы [марийцы] остаются во мраке невежества – факт прискорбный»[824].

У поволжских немцев были собственные школы при церквях – как лютеранских, так и католических. В 1913 году в 192 немецких колониях Поволжья было 327 школ, в которых училось около 68 тысяч учеников[825]. Государство по большей части разрешало этим школам учиться по собственным программам, пока в 1897 году преподавание русского языка не стало обязательным. Отношение колонистов к русскоязычному образованию было двояким. С одной стороны, они хотели сохранить свои культурные отличия: например, в 1905 году немецкие колонисты не поддержали революцию, но требовали сохранения контроля над обучением своих детей[826]. С другой стороны, колонисты понимали, что русский язык нужен их детям для экономического процветания, особенно по мере того как расширялась торговля зерном в Саратовской губернии, где находились многие колонии. Вдобавок к этому в 1874 году колонисты потеряли привилегию освобождения от воинской службы, так что немецким новобранцам нужно было уметь хоть немного говорить по-русски.

Именно в этот период волжские татары осознали свою собственную, отдельную и особенную идентичность среди всех мусульман Российской империи и стали собственно волжскими татарами. Интеллектуальные корни этого осознания лежали в новом реформистском подходе к исламу, который разделяли многие исламские мыслители в Казани[827]. В середине XIX века богослов Шигабутдин Марджани, учитель в казанском медресе, а затем и в учительской семинарии, исследователь реформистского ислама, написал первую серьезную историю волжских татар на арабском и стал первым исламским автором, назвавшим волжских мусульман татарами. К концу XIX – началу XX века многие либеральные исламские богословы со Среднего Поволжья бросили вызов статус-кво, установленному консервативными религиозными мыслителями из Средней Азии. Эти дискуссии порой велись в татарских газетах в Казани, что само по себе служит показателем важности споров о религии и образовании среди просвещенной татарской элиты того времени. В то же время стали более открыто обсуждаться вопросы положения женщины в исламе: их образование (в начале XX века в Казани открылись школы для девочек), использование чадры, полигамия.

Наряду с религиозными спорами, в конце XIX – начале XX века существовало движение за развитие татарского литературного языка и книгопечатания на арабском языке. Ведущей фигурой этого движения был Каюм Насыри, родившийся в купеческой семье под Свияжском и преподававший татарский язык в Казанской духовной семинарии, а затем в Русско-татарской учительской семинарии[828]. Ему удалось разработать татарский литературный язык на основе волжских татарских говоров. Впоследствии татарские исследователи из Казани на основе его идей создали грамматику, книги и брошюры о татарской истории и текущем положении дел. Вплоть до XIX века все исламские религиозные книги в Поволжье печатались в Бухаре или Константинополе, но с 1802 года печатные станки заработали и в Казани. Активность этих станков значительно возросла в первые годы XX века. Например, издательский дом Харитоновых был основан в 1896 году, но первую татарскую книгу выпустил лишь в 1902-м, зато к 1917 году издал уже 666 наименований тиражом более 3000 экземпляров. С 1900 по 1917 год в одной только Казани работало около 20 татарских печатных станков. Издано было более 5000 книг общим тиражом почти 39 миллионов экземпляров[829]. При этом многие книги носили светский характер и были посвящены естественным наукам, истории и географии. Некоторые из книг вызвали беспокойство русского правительства – особенно те, что были предназначены для православных татар и могли побудить их подать прошение о переходе в ислам. В 1907 году правительство запретило торговать книгами в татарских деревнях, и местная полиция ревностно следовала этому запрету, конфискуя книги на волжских ярмарках.

После революции 1905 года, в особенности после указа о «свободе совести», волжские татары стали больше заниматься национальным вопросом. Неформальные студенческие политические кружки существовали и до 1905 года, а в 1906 году студентами Русско-татарской учительской семинарии была учреждена политическая партия под названием «Союз»[830]. Большая часть политической активности волжских татар в 1905 году и позже проходила через мусульманские съезды, а не политические партии, что в результате после 1917 года не пошло на пользу интересам татарского народа. Первый Всероссийский мусульманский съезд должен был пройти в Нижнем Новгороде в августе 1905 года, но в обстоятельствах, напоминавших фарс, губернатор отказался дозволить его открыть, так что съезд прошел на корабле, плывшем по Оке, поскольку закон о праве на собрания не затрагивал водный транспорт! Импровизированный съезд одобрил ряд основных целей, в том числе объединение российских мусульман для проведения реформ, уравнения мусульман в правах с русскими и достижения свободы мусульманского образования и книгопечатания[831]. В первой Государственной Думе, учрежденной после революции 1905 года, волжские татары представляли партию кадетов, но по мере того, как последующие Думы становились все более консервативными, количество депутатов-татар и их влияние постоянно сокращалось. В мусульманскую фракцию четвертой, последней Думы царской России (1912–1917 годы) входило всего шесть человек, пять из которых представляли Волго-Уральский регион.

Важной частью нового самосознания стало то, что волжские татары начали возводить свои корни к булгарам, то есть считать себя наследниками тюркского или даже европейского булгарского государства на Волге, а не считавшихся тогда менее цивилизованными монголов с востока. В то же время тем самым утверждалось, что волжские татары отличаются по происхождению от татар астраханских или сибирских[832]. Привожу несколько отрывков из поэмы о взятии Булгара Гали Чокрыя, исламского богослова. Важно здесь то, что, оплакивая судьбу великого исламского города, он обвиняет в ней монголов (которые на самом деле город пощадили), а не русских (оставивших от него руины):

Булгар, ислама дом святой, – теперь он превращен в руины.Увы, в былые времена там были книги, письмена,То мусульман была страна, то был ислама дом старинный.Пришел Аксак-Тимур, злодей, убийца старцев и детей,Чтоб мусульман разбить скорей, чтоб город превратить в руины.Он городу нанес удар, ворвался, как степной пожар,Унизил, сокрушил Булгар, погибли женщины, мужчины[833].

К началу XX века Поволжье переживало значительный экономический и интеллектуальный подъем. Однако этот процесс привел к конфликтным ситуациям в городах и деревнях, а также внутри общин – русских и нерусских. И в этой потенциально нестабильной ситуации регион столкнулся с двумя тяжелейшими вызовами: Первой мировой войной и революцией.

IV

Советская и постсоветская волга

Конфликты, идентичность и власть на реке

Глава 13

Волга во время войны, революции и гражданской войны

«В Волгу их, в Волгу!»[834]

1914–1921 годы – период трансформации и травмы Российской империи. Первая мировая война нанесла стране повреждения, не совместимые с жизнью, и в феврале 1917 года царский режим пал; однако и новое Временное правительство не смогло сохранить власть в стране. Большевистская революция в октябре 1917 года не провозгласила новую эру немедленно – почти сразу же разгорелась чудовищная Гражданская война. В 1921 году большевики основали новое государство, но в процессе объявили войну не только белому движению и тем, кого считали врагами режима, но и крестьянам в сельской глубинке.

Главные события с февраля по октябрь 1917 года происходили в Санкт-Петербурге, но поволжские города сыграли важную роль в исходе революции. События в этих городах подтвердили мощь тех общественных сил, которые устроили революцию, и показали, какое влияние на исход восстаний оказывают местные факторы, будь то местные политические партии, наличие гарнизона или просто роль отдельных личностей. Этнический и религиозный состав поволжского населения тоже имел значение: в событиях принимали участие татары, немецкие колонисты и другие нерусские народы. Более того, Волга стала важнейшим полем битв Гражданской войны. Одно время в Поволжье, в Самаре, существовало альтернативное правительство. Река во время Гражданской войны была серьезнейшим стратегическим плацдармом. То, что белые не смогли удержаться в поволжских городах, а части белой армии с востока и юга не смогли сомкнуться в Нижнем Поволжье, во многом предопределило исход Гражданской войны. Кроме того, именно на Волге развернулась вторая война – между большевистским государством и крестьянами, имевшая трагические последствия. Иными словами, Волга сыграла ключевую роль в исходе Гражданской войны, что помогло сформировать будущее советское государство.

* * *

Во время Первой мировой войны все города Российской империи страдали от недостатка продовольствия. Особенно уязвимы были поволжские города: они очень сильно зависели от реки в плане поставок товаров, а многие пароходы были переведены на Днепр для поддержки австро-венгерского фронта[835]. Цены во время войны выросли в разы. Утверждалось, что в Твери «цены на еду увеличились в десять раз»[836], а в Сызрани «все выросло вдвое, втрое, вчетверо». В Саратове, как подсчитали исследователи, цена на гречневую крупу увеличилась более чем на 2000 процентов, а на подсолнечное масло – более чем на 600 процентов, в то время как некоторых продуктов, например подсолнечного масла, было просто не достать. В большинстве поволжских городов с 1916 года была введена карточная система для таких товаров, как сахар и хлеб, и люди с низкими доходами, разумеется, страдали больше всех. Усугублялась ситуация внезапностью дефицита: так, в Ярославле не было сахара в сентябре 1915 года, в Сызрани он исчез только в 1916 году, а в Самаре перебои с молоком и сливочным маслом начались в январе 1916 года[837].

Первая патриотичная реакция на начало войны в 1914 году вскоре сменилась недовольством и пораженчеством; на призывных пунктах в Казани и других поволжских городах стало неспокойно. Наличие гарнизонов и дезертиров приводило к беспорядкам, а попытки контролировать продажи алкоголя раз за разом проваливались. Солдаты, в том числе раненые, пропагандировали пораженческие настроения: например, есть свидетельства того, как один солдат в Астрахани в октябре 1916 года говорил, что война уничтожит всех людей и никогда не закончится[838]. Ситуация на заводах была еще более острой, частично из-за роста потребности в военной промышленности (например, в Саратове стало меньше работы на пищевом производстве и в легкой промышленности, но больше на химических, нефтяных и металлургических заводах)[839], а частично потому, что рабочих больше всего затронул дефицит и повышение цен на самое необходимое. В поволжские города, особенно на Верхней и Средней Волге, к тому же в первые годы войны хлынул поток беженцев, в том числе поляков, литовцев и евреев, что добавило нестабильности в обществе. В Рыбинск в июле 1915 года прибыло более 400 беженцев из Курляндии (Западная Латвия), а в Саратове к февралю 1916 года оказалось уже более 28 тысяч беженцев[840].

Как мы уже выяснили, поволжские города имели исключительно сложный этнический и религиозный состав населения. Во время войны татары-мусульмане и немецкие колонисты в городах и селах воспринимались властями как потенциальный источник нестабильности. Правительство сомневалось в лояльности нерусских призывников, в особенности остерегаясь измены со стороны немецких колонистов и нежелания татар воевать с Турцией. При этом страхи по большей части были беспочвенными, хотя немецких колонистов (из которых в армию было призвано около 40 тысяч) в основном отправляли на Кавказский фронт. Татары сражались офицерами и простыми солдатами и жаловались главным образом на то, что из-за плохого знания русского их не торопятся производить в следующие звания. Муллы-патриоты молились за победу, а городские татары делали пожертвования на военные нужды.[841] Большинство татар в поволжских городах куда больше переживали из-за дефицита продуктов, чем из-за антитурецкой политики российского правительства.

Но все это не могло умерить подозрительности властей. В Казани поместили под надзор «нежелательных лиц», в том числе немцев (как колонистов, так и городских жителей), татар и беженцев-евреев. В 1915 году полиция докладывала о «враждебном отношении» населения Самары и Саратова к немцам, которое усугублялось предполагаемыми прогерманскими настроениями непопулярной императрицы Александры Федоровны – немецкой принцессы из Гессена. В Самаре и Саратове на немцев, внешне поддерживавших войну, поступали анонимные доносы. Полиция в расследовании предполагаемой измены доходила до абсурда: в немецкой колонии Сарепте возбудили следствие по поводу того, что один из колонистов якобы сказал: «Дурак наш царь»[842]. На железнодорожной станции в Нижегородской губернии арестовали одного немца, якобы выражавшего «враждебные» чувства к русским. В феврале 1915 года сообщалось о 13-летнем мальчике, проявившем неуважение к царю во время катания на лыжах с приятелем в Камышине (город на Волге в 190 км к северу от Царицына): он якобы сказал, что царь не заботится о бедных, после чего добавил: «К черту богачей!»[843][844]

Немцы, поселившиеся на Волге и строившие там жизнь и карьеру, столкнулись с тем, что полиция разрушает их жизнь. В Ярославле полиция депортировала немецкого профессора, который протестовал, указывая, что спокойно живет в городе на протяжении уже пяти лет[845]. Некоторых немцев в поволжских городах ограбили, а кое-кого даже арестовали за шпионаж. Ситуацию усугубляло наличие в нескольких поволжских городах немецких военнопленных. В 1916 году в Астрахани находилось 23 000 немцев – главным образом военнопленных[846]. В канун Февральской революции Николай II расширил права государства экспроприировать земли немцев – с территорий на западной границе на все земли немецкого населения Российской империи. Это привело бы к конфискации земли немецких колонистов на Волге, если бы в феврале 1917 года не сменился режим[847].

В Саратове мусульманин по имени Саттар Манафов был арестован и обвинен (среди прочего) в том, что носил фрукты из своей лавки больному турецкому офицеру, а также, что более серьезно, в том, что помогал турецким пленным бежать в Сибирь. Манафов был арестован и заключен в тюрьму, но освобожден по суду[848]. Чрезмерно суровые действия властей по отношению к нерусскому населению на Волге доказывали их нервозность касательно настроений в обществе.

В 1917 году нехватка еды и общее ощущение того, что война никогда не закончится, сделали ситуацию в России очень напряженной. После серии массовых забастовок и мятежей в армейских частях в Петрограде (Санкт-Петербург в 1914 году был переименован в Петроград с целью избавиться от звучащего по-немецки названия) царь Николай II в марте 1917 года отрекся от престола. Отречение было с энтузиазмом встречено большей частью населения: в письме Александра Маркова члену Симбирской архивной комиссии (то есть вовсе не рабочему, а представителю царской администрации) говорилось: «Не имея возможности сейчас послать телеграмму, спешу, хотя бы письмом, поздравить Вас, дорогой Петр Александрович, с торжеством революции и с новой свободной Россией!»[849]

В университетской Казани студенты с энтузиазмом принимали участие в демонстрациях вместе с рабочими: «В то время Казань была городом демонстраций, одна сменяла другую. Играли оркестры. Пели «Марсельезу». Красные полотнища пламенели на солнце»[850]. В Нижнем Новгороде отречение царя вышли праздновать 20 тысяч человек, из тюрьмы выпустили заключенных[851]. В Саратове тоже проходили и демонстрации, и коллективное пение «Марсельезы», и освобождение узников[852].

Не так быстро новости достигли более мелких городов и сел на Волге. Но и там проходили демонстрации, особенно там, где были фабрики. Один из участников впоследствии вспоминал, как рабочие с его завода в Мелекессе – небольшом городе в Симбирской губернии на реке Мелекесске (ныне Димитровград – в честь болгарского революционера) – решили провести демонстрацию, и в итоге 300 человек прошли по городу, размахивая красными флагами, а затем провели собрание в местном театре[853]. Однако в сельской местности падению царского режима радовались в основном русские. Активист из села Кумор в Казанской губернии (преимущественно русского по населению) сообщал, что татары, марийцы и удмурты с окраины села не проявляли особого энтузиазма по поводу революции и «в целом не выказывали особого доверия русскому населению, представляя темные силы и будучи сторонниками реакции»[854].

Февральская революция в большинстве городов оказалась практически бескровной. Но Российская империя была велика и разнообразна, так что в местных условиях события могли приобретать совсем иной характер – и в Поволжье, и в других регионах. Мы знаем из предыдущей главы, что революция 1905 года в Твери была исключительно кровавой, а забастовки рабочих были жестоко подавлены. Рабочие сильно ненавидели губернатора Николая фон Бюнтинга, запретившего собрания и безуспешно пытавшегося скрыть полученные из Петрограда новости. За время войны цены в городе резко выросли, а зарплаты за ними не поспевали. Не хватало основных продуктов и нефти. 2 марта началась крупная демонстрация, в которой участие приняли 20 тысяч рабочих и других жителей. Вскоре события вышли из-под контроля: стали крушить винные погреба, взбунтовался местный резервный полк. В этой неспокойной атмосфере губернатор фон Бюнтинг решился на смелый, хотя и неосторожный и даже вызывающий шаг. Он решил встретить толпу в великолепном черном кителе с красными эполетами. Свидетель вспоминал: «Он стоял как каменный; ни один мускул на его теле не дрогнул. Наконец толпа потеряла всякое терпение, и он пал в дверях гауптвахты от двух пуль и множества штыковых ран». Толпа, пьяная и разгневанная, поволокла его тело на главную улицу и растоптала; китель, символ его власти, разорвали, а обрывки забросили на верхние ветки дерева. После этого разгромили рынок, разграбили несколько лавок и полицейский участок. События того дня потрясли всех – и левых, и правых (глава тверских большевиков писал, что это «дурное дело: опьянение пробудило в массах все худшее»), и объяснить их можно разве что сочетанием общего опьянения и провокационного поведения губернатора. Октябрь 1917 года, напротив, прошел в Твери мирно, как если бы вся кровь уже была пущена ранее[855].

После февраля 1917 года в Петрограде существовало несколько неловкое соглашение о разделе власти между Временным правительством (сформированным на основе четвертой Думы) и Петроградским советом (где заседали рабочие, солдаты и матросы). Оно действовало только до тех пор, пока не будет созвано учредительное собрание, которому предстояло определить будущее правительство страны. Временная двойная структура управления была воспроизведена во всех больших и малых городах Российской империи: власть делилась между органом прежней администрации, обычно именовавшимся Временным исполнительным комитетом[856], и советом (или советами) рабочих и солдат. Эти структуры по природе своей были нестабильными и в течение 1917 года стали распадаться, особенно после августа, когда генерал Лавр Корнилов, верховный главнокомандующий силами Временного правительства, направил войска на Петроград, где они были отражены рабочими.

Поразительно, что на Волге (да и во всех остальных регионах, исключая Петроград) по меньшей мере на первых порах этим органам удавалось с успехом сотрудничать, в отличие от конфронтации в Петрограде. С одной стороны, это могло быть вызвано тем, что в губерниях политические различия не были такими резкими, как в столице. С другой стороны, это может попросту свидетельствовать о том, что в хаосе 1917 года ни один орган не мог поддерживать порядок – ни в городах, ни в селах, где крестьяне начали понемногу брать власть в свои руки, присваивая земли (см. ниже).

Временные исполнительные комитеты и советы работали, например, в Казани, Нижнем Новгороде и Саратове непосредственно после Февральской революции, и во всех этих городах представители советов входили в исполкомы. В каждом из городов были свои особенности: так, в нижегородском исполкоме заседали в основном члены бывшей городской думы, а в казанском, напротив, было столько представителей разнообразных организаций, что число его участников достигло 260, среди которых, по слухам, был даже делегат от общества пчеловодства![857] Этнический состав волжских городов тоже мог вносить свои коррективы в состав временной администрации. В Казани существовали отдельные мусульманские и еврейские политические партии, желавшие быть представленными в исполнительном комитете, причем таких партий было много: 15 у мусульман и три у евреев.

В сельской местности было трудно преодолеть подозрительность татарских и чувашских крестьян и убедить их принять участие в выборах. Во многом дело было в том, что у партий было мало возможностей переводить свою пропаганду на нерусские языки, но и без того крестьяне не проявляли особого интереса к происходящему. Особенно сопротивлялись в мусульманских деревнях идее дать женщинам право голоса на выборах в Учредительное собрание. Один крестьянин просто отказался позволить своей жене голосовать отдельно: «Ты говоришь, что я не хозяин своей женщины, ты что, слабоумный? Какие у моей женщины могут быть от меня тайны?»[858]

Но прежде всего на ситуацию 1917 года в поволжских городах влияло присутствие солдат. Многие города на Волге держали гарнизоны солдат-резервистов, потому что регион находился в глубоком тылу, но в то же время благодаря разветвленной железнодорожной сети отправить солдат на фронт отсюда можно было при необходимости довольно быстро. Солдаты-резервисты, как правило, придерживались самых радикальных взглядов, поскольку опасались, что их пошлют на фронт (в июне 1917 года началось крупное и безуспешное наступление). В результате в течение 1917 года они все больше склонялись на сторону большевиков – единственной партии, пропагандировавшей немедленное окончание войны. Один солдат, избранный от Саратова в Учредительное собрание, так обрисовал общие чувства: «Мы люди темные, необразованные. Какие из нас большевики? Нам все равно, лишь бы они закончили проклятую войну и мы бы сразу пошли домой, а то невозможно уже»[859].

В Нижнем Новгороде и Казани имелись гарнизоны, насчитывавшие 40 и 50 тысяч человек соответственно. Эти гарнизонные солдаты поддерживали демонстрации большевиков и вызывали волнения в городах, выпивая и бесчинствуя. Кроме того, в поволжских госпиталях лечились многие раненые солдаты. В Саратове солдаты образовали собственный военный комитет, который оказывал давление и на местный совет, и на местный исполком. Царицынский гарнизон насчитывал всего 15–20 тысяч человек, но, в отличие от Саратова, солдаты были расквартированы у местных жителей, а не в казармах, так что принимали более непосредственное участие в событиях и способствовали радикализации настроений городских рабочих.

В этой неспокойной обстановке решающим часто становился личностный фактор. В Чебоксарах, в то время небольшом, еще не подвергшемся индустриализации городе-порте со значительным марийским и чувашским населением, молодой и горячий латышский большевик Карл Грасис едва ли не в одиночку убедил солдат, матросов и рабочих отказаться от сотрудничества с другими социалистическими партиями и городским исполнительным комитетом. В город на полевые работы было отправлено около 500 солдат, которые тут же поддались пропаганде. Когда представитель Временного правительства, посланный из Петрограда, на общем собрании попытался низложить Грасиса, его избили и заключили в тюрьму. Впоследствии Грасис возглавил большевиков в Казани[860].

Радикализм Царицына после февраля 1917 года частично был обусловлен большим количеством рабочих (в том числе около 12 тысяч на металлургических и оружейных заводах) и солдат, а также, возможно, присутствием польских военнопленных. Однако партия большевиков возникла здесь не сразу (в совете преобладали меньшевики) и вышла на передний план лишь благодаря Семену Минину. Этот сын священника и сам бывший семинарист был в 1905 году арестован и сослан за революционную деятельность, но в феврале 1917 года вернулся в город, организовал местных большевиков и радикализировал их. Городские власти отреагировали жестко, послав в Саратов за отрядом из 500 казаков, которые арестовали местных большевиков; к тому же были запрещены собрания, но все это только вызвало сочувствие к большевикам и способствовало увеличению их популярности, особенно среди гарнизонных солдат. После того как казаки уехали из города, большевики заполучили новых избирателей и фактически контролировали город еще до Октябрьской революции[861].

Большевики взяли власть в Петрограде в ночь на 26 октября 1917 года. К тому времени партия большевиков доминировала во многих поволжских городах, а не только крупных промышленных центрах. Основную поддержку она получала от гарнизонных солдат, матросов и рабочих. По большей части Октябрьская революция в поволжских городах прошла мирно, в частности потому, что многие ожидали введения новой, основанной на широкой поддержке масс организации после первого заседания Учредительного собрания в январе 1918 года. Однако кое-где все же были волнения. Одним из немногих крупных волжских городов, где передача власти в октябре произошла насильственным путем, стал Саратов. Несколько членов временного исполнительного комитета забаррикадировались в здании городской думы и при поддержке вооруженных офицеров и юнкеров попытались дать отпор большевикам. Роль в этом решении могло сыграть наличие в городе офицерского училища – или же некоторые члены исполкома попросту страдали недостатком реализма. Так или иначе, большевики сломили их сопротивление, начав бомбардировать здание. Один офицер был убит, один юнкер получил смертельное ранение, тяжелые ранения получили еще семеро. Члены комитета вынуждены были сдаться, их вывели из здания, приказав держать руки за головой. Их штыками погнали по главной улице, где враждебно настроенные толпы кричали: «В Волгу их, в Волгу!»[862] В итоге, впрочем, и юнкера, и члены исполнительного комитета отделались легким испугом, но гнев и враждебность, проявленные народом к представителям «старого порядка», намекали на скорое начало Гражданской войны.

* * *

Вооруженное сопротивление большевикам началось почти сразу же, но Гражданская война отсчитывает свое начало с 1918 года – после того, как в январе Учредительное собрание было принудительно разогнано большевиками[863]. За этим последовало подписание в марте Брест-Литовского мира, в результате которого новое государство отказалось от участия в войне ценой уступки огромных территорий бывшей Российской империи на западе. Разношерстная коалиция монархистов, консерваторов, офицеров императорской армии, казаков, либералов и социалистов-небольшевиков выступила против большевистского государства на востоке, севере и юге при поддержке стран Антанты. Волга, в особенности Среднее и Нижнее Поволжье, сыграла ключевую роль в исходе Гражданской войны. Именно в поволжском городе действовало альтернативное правительство, состоявшее не из красных или белых. Дело было в Самаре, и неудача этого правительства доказала, что умеренный исход революции практически невозможен.

Самарский эксперимент разворачивался на фоне того, что выборы в Учредительное собрание принесли большинство голосов партии социал-революционеров (эсеров), получивших около 40 процентов, в то время как большевики довольствовались 24. Больше ни одной партии не удалось получить существенной поддержки (например, либеральная партия кадетов собрала менее 5 процентов голосов). Эсеры были партией социалистической и революционной и корни свои имели в движении народников конца XIX века, которое пыталось привлекать крестьян к делу свержения монархии. Поддержка эсеров в сельской местности была сильнее, чем в городах, поскольку партия обещала отдать крестьянам все оставшиеся земли дворян. Большевики же пользовались поддержкой большинства городских рабочих и, что особенно важно, солдат. На выборах в Учредительное собрание за большевиков активнее всего голосовали в тех поволжских городах, где стояли гарнизоны. Например, в Саратове за большевиков проголосовало около 20 тысяч жителей (треть из них – солдаты), за эсеров – 8000, за меньшевиков – 2000, за либеральную кадетскую партию – 12 000[864]. В то время многие полагали, что Учредительное собрание сформирует некую социалистическую коалицию, но, когда большевики собрание разогнали, их противникам пришлось попытаться свергнуть их насильственным образом.

Эта ситуация породила дилемму для других социалистических партий, которым не нравилось как единоличное правление большевиков, так и присоединение к реакционным силам белых. Эсеры решили сделать ставку на новый созыв Учредительного собрания как основы для нового правительства. Поскольку сделать это в Петрограде или Москве было невозможно, они избрали местом пребывания такого органа Самару. Город был признан подходящим не только благодаря стратегически удачному положению на Волге, но и потому, что здесь уже начались вооруженные беспорядки, а крестьяне, по сведениям эсеров, противились власти большевиков. Эсеры планировали поднять восстание против большевиков в сентябре и надеялись, что смогут убедить чешский легион[865] (который воевал за освобождение чешских земель от Австро-Венгрии) к ним присоединиться. Легион изначально состоял из чешских и словацких добровольцев и во время войны входил в Третью российскую армию[866]. В 1917 году соединению разрешили доукомплектоваться военнопленными в России, и на следующий год в легион входило около 40 тысяч человек. 25 мая 7–8 тысяч человек из легиона вступили в Самару и взяли город. Новое правительство назвало себя Комитетом членов Учредительного собрания – сокращенно Комучем.

Комуч сформировал собственную армию, которая, соединившись с частью чешского легиона, добилась нескольких побед на Волге, взяв в июле 1918 года Сызрань и Симбирск. В это время начались дискуссии о стратегическом направлении армии: двигаться ли на юг, вниз по реке, чтобы взять Саратов и консолидировать южный фланг, или к Казани, что могло открыть путь на Нижний Новгород и Москву. В итоге было принято решение атаковать Казань, и город действительно пал; однако к этому времени силы Комуча были слишком растянуты: нужно было удерживать все взятые поволжские города. Большевики в сентябре 1918 года отбили Казань, а через два дня и Симбирск, заставив армию Комуча отступить на восток от Волги, в Уфу, где она соединилась с сибирской армией адмирала Александра Колчака. «Для них взятие Казани – острый нож. За взятием Казани последует взятие Самары, Симбирска, Челябинска, Уфы, будут освобождены Екатеринбург, Оренбург, т. е. Волга, Урал и Сибирь вернутся в семью Советской России»[867], – заявил Лев Троцкий – и, как оказалось, был прав. 24 сентября Самара была взята Красной армией, а членам Комуча пришлось бежать. В ноябре 1918 года Комуч был распущен, и недолгий эксперимент эсеровского правительства подошел к концу.

7. Гражданская война в России

Почему Комуч потерпел неудачу? В принципе комитет обладал легитимностью, которой не могли похвастать большевики: он утверждал, что представляет Учредительное собрание – законно избранный орган. Эсеры действительно составляли большинство в Учредительном собрании, и этот факт тоже придавал правительству больше законности, чем красным или белым. Комуч обладал «народной армией», в которой служили многие бывшие имперские офицеры и которая имела опытного военачальника – генерала Владимира Каппеля, пользовавшегося к тому же поддержкой хорошо вооруженного чешского легиона. Более того, поведение большевиков в первые месяцы их власти было не только непопулярным среди промышленников и либералов, но и не понравилось некоторым рабочим (поскольку заводское производство остановилось) и крестьянам (протестовавшим против реквизиций зерна – см. ниже). Однако Комучу так и не удалось добиться серьезного уровня поддержки. Он так и остался исключительно эсеровским правительством, не сумев привлечь ни либералов, ни других социалистов, так что комитет не мог претендовать на то, что представляет всю страну или даже хотя бы разогнанное Учредительное собрание. Он не мог решить земельный вопрос так, чтобы это устроило и землевладельцев, и крестьян, и вместе с тем не мог добыть у крестьян достаточно зерна, чтобы поддерживать жизнь в городах под своим контролем. Комуч попытался провести ряд промышленных реформ, в том числе закрепив восьмичасовой рабочий день, однако это не принесло немедленной пользы изнемогающим заводам, к тому же рабочие были недовольны ограничением полномочий заводских комитетов. Пытаясь принимать в расчет потребности фабрикантов и рабочих, землевладельцев и крестьян, Комуч не получил серьезной поддержки ни у одной из этих групп[868].

Но важнее всего оказалось то, что для восстания против большевиков Комучу требовалась армия, которую можно было набрать только из крестьян. А те, устав от войны и желая лишь работать на новообретенной земле, противились призыву, а те, кого все же удавалось призвать, массово дезертировали. Армия, в которой вроде бы насчитывалось 50–75 тысяч человек, на самом деле ни в один из моментов не могла выставить больше 10 тысяч. С другой стороны, большевикам лучше удавалось мобилизовать крестьян, поскольку они обещали, что землевладельцы обратно землю не получат, а Комуч не мог дать таких четких уверений. Крестьяне к тому же боялись красного террора больше, чем репрессий со стороны «народной армии»[869]. Сибирские армии Колчака тоже не оказывали «народной армии» достаточной поддержки, поскольку считали комучевцев «красными», а земельная программа Комуча не нравилась белым офицерам-землевладельцам. Это была гражданская война, и выиграть ее можно было только на поле боя.

На этом этапе Гражданской войны Волга играла ключевую роль. В 1918 году большевики в Нижнем Новгороде основали новую Волжскую флотилию[870] (в тот момент большевики не контролировали Волгу ниже Нижнего Новгорода). Эта флотилия вступила в ряд стычек с судами белых на Волге и Каме[871]. Однако Волга имела большее значение для транспортировки промышленных товаров, продовольствия и людей на различные фронты, чем как театр речных сражений. Среднее и нижнее течение реки оставалось важной границей между красными и белыми после поражения Комуча. Если бы войска Колчака из Сибири и войска Деникина с юга смогли соединиться на Волге, исход Гражданской войны мог бы быть совершенно иным. Но после того, как поволжские города, прежде находившиеся под контролем Комуча, были взяты большевиками, сибирская армия так и не смогла продвинуться на запад дальше Перми и Уфы. В ноябре 1919 года большевики захватили главную ставку Колчака в Омске в Западной Сибири.

На юге силы генералов Антона Деникина и Петра Врангеля главным образом состояли из казаков с Дона и Кубани (на Северном Кавказе). Деникин опасался отходить слишком далеко на север от казачьих территорий и предпочитал сосредоточивать силы на юге, но его все же удалось уговорить двинуться к Волге – в сторону Царицына и Астрахани. Его армии удалось добиться в 1919 году ряда успехов, из которых самым значительным стало взятие Царицына в июне. В плен было взято более 40 тысяч человек, захвачены припасы и вооружение[872]. После этого успеха какое-то время казалось, что силы белых могут двигаться дальше на Москву вверх по Волге с юга, и была реальная возможность, что белые армии с юга и востока смогут соединиться на Волге близ Саратова. Однако силы Колчака были отброшены на восток, что позволило большевикам сосредоточиться на нападении на армию Деникина в степях Украины и перерезать связь между южными армиями, форсировав Дон. В то же время большевики стабилизировали свои силы к северу от Царицына, что позволило предотвратить дальнейшее продвижение белых вверх по Волге. Южный фронт Белой армии в любом случае был чрезмерно растянутым, так что войскам Деникина пришлось отступить. В январе 1920 года большевики отбили Царицын (в 1925 году город был переименован в Сталинград в связи с той ролью, которую Сталин якобы сыграл в его возврате). К тому времени белые отступали уже на всех фронтах: на юге деникинские войска в феврале 1920 года с тяжелыми потерями эвакуировались из Новороссийска в Крым, а последняя эвакуация войск Врангеля из Крыма произошла в ноябре 1920 года. На востоке армия Колчака перестала существовать: в 1920 году его захватили в плен и расстреляли. В октябре 1922 года было окончательно сломлено последнее сопротивление во Владивостоке.

* * *

Поволжские города находились в Гражданскую войну на переднем краю конфликта. Некоторые города на Средней и Нижней Волге – Царицын, Самара, Симбирск, Сызрань, Казань – захватывались поочередно обеими сторонами, а другие, такие как Саратов и Астрахань, постоянно находились под угрозой нападения. Однако война шла не только на поле боя: в те годы велась и другая, внутренняя война: большевики вели ее против городской буржуазии, а все армии – против крестьян. И поволжские деревни и села оказались в эпицентре конфликта.

Дефицит продуктов, поразивший поволжские города во время войны, за 1917 год только усугубился, а Гражданская война довела его до крайних пределов. Волга не могла больше служить эффективным средством ведения торговли или перевозки пассажиров, поскольку за время Гражданской войны были разрушены почти все мосты через реку. В то же время повреждены были и железнодорожные линии, а те, что еще оставались в рабочем состоянии, постоянно переходили из рук одной армии к другой. Немногие оставшиеся пароходы ветшали и часто тоже реквизировались для перевозки войск. По сути транспортная ситуация в Поволжье вернулась к состоянию XVIII века.

Города оказались в авангарде революционного движения, а внутри городов главными зачинщиками стачек и демонстраций стали заводские рабочие. По иронии судьбы, именно промышленность в Гражданскую войну понесла наибольший урон. Жизнь в городах настолько ухудшилась, что многие рабочие бежали из них в сельскую местность. Например, в Астрахани резкое сокращение постигло рыболовную промышленность. В 1914 году в ней было занято 120 тысяч рабочих, в 1918-м – только 40 тысяч, а в 1919-м – только 24 327[873]. Поволжские города поразил кризис производства. В 1920 году не работали уже две трети заводов Саратова и половина заводов Царицына. Более 75 тысяч саратовских рабочих оказались безработными[874]. В Твери, где, как нам уже известно, рабочие встретили революцию с энтузиазмом, за время с конца 1917 по 1921 год произошло множество яростных, хотя и плохо организованных забастовок, связанных с падением уровня жизни рабочих. Не хватало самых необходимых продуктов, постоянно урезался паек. В какой-то момент в мае 1918 года рабочие Тверской текстильной фабрики, озабоченные недостатком хлеба, пригрозили повесить поставщиков или побросать их в Волгу, если требования трудящихся не будут выполнены![875]

В классовой войне большевики ополчились на буржуазию в попытке найти козлов отпущения в сложившейся ситуации. При этом в некоторых небольших городах собственно буржуазии почти не было. Из Кузнецка, например, чуть ли не с сожалением сообщали: «У нас буржуазии и нет». В Камышине 125 человек, сочтенных представителями буржуазии, были арестованы и погружены на баржу под угрозой казни. В Саратове 300 человек из числа буржуазии силой загнали на баржу на Волге, где продержали несколько месяцев, опять же под угрозой расстрела. Одним из этих заключенных был А. А. Минх, видный член саратовского общества, председатель комиссии по образованию взрослых и депутат городской думы. Он был среди тех членов городской думы, которых в октябре 1917 года большевики бомбардировали и принудили сдаться. Некоторое время он работал в советской организации, но затем его выявили, арестовали и в августе 1918 года посадили в тюрьму. Минха и других заключенных вывели из камер и выстроили вдоль стены. Они решили, что их расстреляют, но вместо этого их загнали на баржу. В октябре с судна сняли двадцать пять узников, но Минха и других оставили. Наконец остальных узников вывели на палубу; они решили, что тут-то уж их расстреляют, но вместо этого их неожиданно освободили. Эти перипетии почти наверняка сыграли свою роль в последующем нервном срыве Минха[876].

Саратов испытал на первых этапах Гражданской войны новый приток беженцев и военнопленных, и к марту 1918 года в городе было уже более 150 тысяч беженцев. Жилья не хватало (один современник писал, что разоренный город представлял собой «кучу мусора и кирпичей»), и беженцы устраивали себе временные лагеря на берегах Волги с антисанитарными условиями. Из-за войны и голода в Гражданскую войну количество беженцев постоянно росло, и в середине 1919 года в городе, как утверждалось, было полно «всех сортов бродяг, карманников, предсказателей будущего, певцов, владельцев говорящих попугаев, сулящих счастье, мелочных торговцев, китайцев и остальных». С беженцами в город пришли и болезни, в том числе холера. Они распространялись по берегам Волги и по немногим оставшимся рабочими железнодорожным линиям. В 1920 году город стал местом «голода, простуды и тифа»[877].