Русский рай

Шхуну «Чириков» спустили на воду и вооружили в два дня. Банземан вышагивал по палубе, указывал, где что крепить и куда грузить. Тяжелую шлюпку с «Меркурия» решили оставить в бухте, с собой взяли большие байдары и легкие двухлючки. Кусков не мог оставить крепость в такое время и отправил в Сан-Франциско приказчика Сысоя, который приоделся в котовую шапку, суконный сюртук и юфтевые сапоги. С ним отправились на шхуне Антипатр в полувоенном сюртуке и штурманский ученик Кондаков, умученный строительными работами. Им в помощь были приданы американские матросы с захваченного «Меркурия» и полдюжины кадьяков. На судно погрузили шкуры каланов и морских котиков, подарки для должностных лиц.

«Чириков» вошел в залив Сан-Франциско, который соединялся с океаном узким проливом. Банземан похаживал по мостику, на штурвале с обиженным видом стоял штурманский ученик Кондаков. Сысой с любопытством осматривал береговые утесы и равнины. В залив с двух сторон впадали три реки, вдали виднелись хребты Сьерра-Невады. Иные вершины издали казались не ниже Ситхинских и даже Якутатских.

– Чем волочься через горы, подняться бы до верховий реки! – указал Банземану и Кондакову на устье с северной стороны. – Похоже, она течет где-то за нашим Береговым хребтом, а мы живем и не знаем, что за горой: все строим да пашем и конца тому не видно.

– Ты хоть на Ферлонах промышлял, а я, моряк, какого ляда топором машу, – возмущенно вскрикнул Кондаков. – Все потому что креол. Они, – кивнул Антипатру, нами, креолами, пренебрегают.

Сын правителя нахмурился, ничего не ответил. Сысой хмыкнул, раздраженно помотал бородой, строго взглянул на штурманского ученика:

– Кроме как на тебя, не на кого шхуну оставить. Банземан будет толмачить, я – рядиться, молодой Баранов – пусть с важным видом дует щеки и представляет главного правителя колоний. А ты смотри, чтобы не сбежали партовщики и американцы. Хотя, американцы вольные, как их удержишь?

С южной стороны пролива, на холмистом полуострове, завиднелась крепость. В прошлом Сысой уже видел ее издали, теперь мог рассмотреть вблизи. Берег, над которым возвышался бастион, был укреплен каменной кладкой, за ней виднелись крыши домов. Шхуна спустила паруса, бросила якорь возле бухты. Банземан приказал дать салют испанскому флагу. Баковая пушка громыхнула холостым зарядом, ответа с бастиона долго не было, затем в небо взметнулась тонкая полоска дыма, через некоторое время донесся звук ружейного выстрела. Банземан с недоумением пожал плечами и обернулся к Антипатру.

– Наверное, у них нет пороху! – подсказал тот, разглядывая крепость в подзорную трубу. – А мне лучше остаться на судне! – заявил вдруг, сдвигая шляпу на лоб. – По уговору с хозяином «Меркурия», он не должен ссылаться на Компанию. Требуй вернуть наших промышленных и партовщиков, – обернулся к Сысою. – Про остальное капитан пусть договаривается сам. – Иди с ними, – указал Кондакову.

Сысой велел спустить на воду большую байдару из сивучьих кож. Мореход, штурманский ученик и приказчик сошли в нее, за ними сели четверо кадьяков в праздничных камлайках и привычно налегли на весла. Лодку встретили четверо солдат во главе со знакомым офицером Габриэлем Морагой. Лейтенант, приветливо улыбаясь, отдал честь, солдаты взяли ружья на караул. Банземан, приодетый в визитку Кускова уверенно пролопотал загодя приготовленные слова приветствия и цели визита. Морага членораздельно ответил, мореход напрягся, превратившись вслух, помычал, вопрошающе повторил непонятое им слово. Солдаты привели гостей на небольшую площадь. Здесь их встретил офицер в блестящей кирасе и при шпаге, рядом с ним стоял и улыбался брат коменданта, навещавший Росс в Крещение Господне.

Банземан повторил то же самое приветствие и завздыхал, подбирая новые слова. Внимательно вслушиваясь в его английскую речь, офицер сказал через Морагу, что губернатор находится в форте Монтерея и повел гостей в выбеленный известью дом рядом со зданием костела. Комендант крепости, дон Аргуэльйо, покрытый шляпой с пером встретил их на просторном крыльце, с кровлей, подпертой резными деревянными колоннами. Банземан в третий раз прострекотал то же самое приветствие и замолчал, смущенно улыбаясь. Сысой и Кондаков тихо переговаривались, понимая, что беседа с комендантом с помощью Банземана будет трудной и тут, откуда-то сбоку полилась чистая русская речь.

– А я-то слышу, будто серебряные колокольчики звенят, сразу догадался, что наши прибыли! – В кожаной рубахе, опорках и фартуке, с коротко выстриженной бородой к ним подходил Петр Полканов, старовояжный промышленый, бежавший с «Юноны» от Хвостова и Резанова.

Сысой с ним не служил, только виделся на Ситхе. Беглец поклонился коменданту и легко затараторил по-испански, при этом приветливо улыбался и кивал на прибывших. Банземан смахнул пот со взмокшего лба и облегченно вздохнул. Беседа пошла непринужденно и легко. Сысой по наказу Кускова одарил начальных людей зеркалами в оправе, серебряными кубками, по их лицам понял, что порадовал нужных ему людей. Полканов говорил по-русски многословно и с удовольствием, явно истосковавшись по своему языку.

Комендант через беглеца подтвердил, что на свой страх и риск, без разрешения вице-короля, губернатор, действительно, позволил вести торговлю с миссиями, но только через крепость Сан-Франциско и с условием, что корабли не будут входить в бухту. Затем в мягких словах попросил Сысоя поскорей покинуть Росс, чтобы русская крепость не испортила добрых отношений между Испанией и Россией. Приказчик так же осторожно ответил, что такие вопросы он не решает, но сообщит об этом главному правителю колоний. Ему хотелось сказать другое, но Кусков настрого запретил свои слова, поставив перед ним задачу – купить пшеницу дешевле, чем через бостонских посредников.

– Чего-чего, а хлеба, молока и мяса здесь вдоволь, – самодовольно осклабился Полканов, но по-испански говорить этого не стал.

Комендант повел взглядом в сторону входа. Его беспристрастное лицо стало ласковым, глаза заблестели. Сысой обернулся, проследив за взглядами испанцев. В зал вошла женщина или девушка в возрасте, поскольку ее голова была не покрыта, а волосы уложены без кос. На ней было простое шелковое платье, смугловатое лицо излучало юношескую радость, карие глаза сияли.

– Моя дочь донна Консепсион – Кончита, краса Калифорнии, – с гордостью и любовью комендант представил ее гостям.

Банземан вскочил и отвесил глубокий поклон, Сысой с Кондаковым тоже встали и поклонились. Кончита весело и радостно ответила на их приветствие, села рядом с отцом, с ласковым девичьим любопытством разглядывая гостей.

– Девка или баба? – с недоумением спросил Полканова Сысой.

Тот громко ответил:

– Девка! Не идет ни за кого после сватовства командора.

– Знает, что помер?

– Знает, и давно: Швецов говорил, потом Виншипы уши прогудели, только все равно женихов отваживает. У здешних девок одна любовь на всю жизнь.

– Дурь! – Возмущенно мотнул бородой Сысой. – Такая краса пропадет ради какого-то чахоточного дворянчика.

– Посватайся, со своим суконным рылом, – хохотнул Кондаков, не отрывая помутневших глаз от испанки.

Сысой рассерженно взглянул на него, но стал говорить о пленных. Комендант доброжелательно ответил, что десять партовщиков и трех русичей губернатор согласится вернуть. Что касается иных, то одни приняли католическую веру, другие сами не хотят возвращаться.

Переговоры были закончены, цены на пшеницу, масло и мясо оговорены, гостей позвали к столу, но Сысой от обеда уклонился, ссылаясь, что ему надо иметь свежую голову. Полканова к столу не пригласили и он, в фартуке и опорках, каким оторвали от работы, вышел следом за приказчиком, при этом много говорил, наслаждаясь русской речью.

– Ловко толмачишь, – похвалил его Сысой. – Лет шесть, как в бегах?

– Восемь! – поправил толмач. – У меня жена-креолка, двое детей. Служу сапожником, иногда толмачу, всеми уважаем, даже коменданту и Кончите обувь шью. Народ здесь бедный, но не голодает, как на Кадьяке и Ситхе. Чего-чего, а еды всем хватает. Солдаты – мои друзья, я им сапоги латаю. Они ничего другого не умеют, кроме как ружья таскать, а к ружьям пороху нет, и все ругают Мадрид, что не шлет обещанного.

– И сколько их тут? – осторожно спросил Сысой, понимая, что выпытывает тайное.

– Семь десятков вместе с комендантом и его братом! – не смущаясь, не понижая голоса, ответил бывший промышленный.

– А Кальянов, что бежал с тобой с «Юноны» жив ли?

– Живой. Тоже толмачил в Монтере, потом в миссии. По слухам взял землю, вольно крестьянствует на севере залива, а я переселился в крепость, меня, пока, ремесло кормит, но воли хочется. Денег накоплю и заведу ранчо, как Мишка. Мы с ним скрывались в Бодеге от шлюпки Хвостова и Давыдова. После скитались, питались природой, потом в устье большой реки жили рыбой, мясом, травами, рубили лес для крепости и были приняты комендантом.…

– Выкрестились?

– Так, для вида! – Поморщился перебежчик. – Здесь скажи, что ты католик и всё, свой. А я как молился, так и молюсь, и свои праздники почитаю и крест на шее наш, – распахнул ворот рубахи. – Они здесь чудно Бога любят: молитвы читают, а слов не понимают, все по-латински.

– А пятеро наших, что бежали от меня прошлый год, или были захвачены гишпанцами. Не слышал про них?

– Слышал! Жили у Мишки Кальянова в работниках. Сейчас не знаю где. Наверное, там же.

– Тоже морды выстригли? – Сысой насмешливо окинул взглядом лицо выкреста. Но Полканов не обиделся, он был сыт и добродушен.

– Это здесь, в крепости, я бреюсь как все, а им, на другой стороне залива – воля: хоть голым скачи как тамошние индейцы.

– Вернуться не хочешь? – осторожно спросил Сысой.

– На каторгу, что ли? – хохотнул Полканов. – И Ситха не слаще!

– Без сыска не обойтись, – согласился Сысой и насмешливо взглянул на Петра-Педро: – Поспешил с побегом! Мы купили у кашайя землю, построили крепость, даст бог, осядем с внуками и правнуками.

– Хорошо бы! – не обрадовавшись новости, не опечалившись близостью Компании, согласился беглец. – Англичане уже пробовали объявить северную Калифорнию своей землей. И спросил, глядя в сторону: – Мимо белых скал проплывал?

– Помню!

– Залив Дрейка. Лет двести назад, даже больше, там стоял английский мореход, грабивший испанские селения в Тихом океане. Тамошние индейцы его приняли и объявили своим королем, а он их землю подарил аглицкой королеве. Хорошо бы иметь здесь свою, русскую, страну, да споров о земле будет много.

Сысой молчал. Просьбы коменданта крепости, наказы главного правителя, уклончивые ответы Кускова испанцам, все складывалась в какую-то безрадостную картину, в которую не хотелось верить.

Разложив костерок на песчаном берегу и попивая чай, заваренный в котле, кадьяки мирно сидели возле байдары в стороне от бастиона и выглядели вполне довольными. Повозка с впряженными быками подвезла фанеги* ( калифорнийская мера сыпучих  продуктов, 3,5 пуда ) с пшеницей, бочки с маслом. Сысой пересчитал их и стал командовать погрузкой. Антипатр со шхуны заметил суету на берегу, приложился к подзорной трубе и вскоре отправил по уговору байдару с мехами.

Кондаков с Банземаном явились к месту обмена в изрядном подпитии. Мореход мотал головой, тряс побледневшими щеками, сгибался и выпрямлялся, словно у него прихватило поясницу.

– Кончита! О Кончита?! – восклицал восторженно.

Полканов с пониманием хохотал, переводил вопросы и ответы торговавшихся сторон, между ними успевал хвастать своей нынешней беспечной жизнью, но со стороны казалось, будто он сам себя убеждает, что в пресидио ему лучше, чем в колониях.

Два дня байдары челночили грузы от шхуны к крепости и обратно. Трюм судна был заполнен. Протрезвевший и хмурый Банземан, расхаживая по палубе, высматривал осадку судна, протестовал против лишнего груза. Наконец обмен был закончен, шхуна снялась с якоря, распустила паруса и легла на обратный курс.

Глава 5 

С пшеницей, маслом, солью и новостями об испанцах шхуна «Чириков» вернулась в Росс. Кусков был доволен первым плаваньем к калифорнийским испанцам, а Сысой весь обратный путь думал о реке, где привольно крестьянствует Кальянов с прижившимися у него беглецами.

– Отпустил бы ты меня туда?! – предложил Кускову за застольем. – А то живем, не знаем, что за Береговым хребтом.

– Недурно побывать в окрестностях! – задумчиво пробормотал управляющий, глядя в свою непочатую чарку. – А что делать с беглецами – не знаю. Силком свезти на Ситху – не велика заслуга: да и выгодно иметь своих людей среди гишпанцев.

– Выгодно, – согласился Сысой. – Все новости от толмача из чужой крепости.

– Людей мало, все при деле! – продолжал рассуждать управляющий. – Ветряную мельницу надо строить, той, что на ручье за год не перемолоть привезенную пшеницу, а муку покупать не по нашим доходам. – Поднял голову с туманными от забот глазами и пояснил: – С нашего прибытия сюда добыто всего полторы сотни бобров, даже стыдно писать Андреичу. – И спросил, вдруг, слегка оживившись: – Кого бы хотел взять с собой?

– Много не надо: креола Кондакова и четверых алеутов при байдаре. Полканов сказал, по реке живут и кочуют народы мирные.

– Ученик-то тебе зачем? Ни Богу свечка, ни черту кочерга. Я хотел отправить его на Ситху. – Поднял брови Кусков.

– Его Бог любит! – рассмеялся Сысой. – Два раза приносил удачу, вдруг и здесь поможет.

– Кондаков! – управляющий через стол окликнул штурманского ученика.

Тот весело обернулся: тощий, чернявый, с приуженными черными глазами.

– Выбирай: ведешь шхуну с грузом в Ново-Архангельск известным путем, а Банземан останется толмачить по-аглицки, или идешь вверх по реке с приказчиком?

– Гишпанцы говорят, будто с полвека назад их люди поднимались верст на пятьдесят выше устья, но сами реку не знают, – выложил свои познания Кондаков. Посопев и помявшись для форсу, передернул плечами, кивнул на Сысоя: – С ним пойду! – Затем проворчал обиженным голосом: – Станут слушаться матросы креола-штурмана, как же?! – И повеселел: – А может, напрямик, по Шабакайе, волоком через хребет?

– Нам нужно реку посмотреть, с беглецами поговорить, – возразил Сысой. – А найдем ли волок через хребет – не знаю.

Он позвал в поход знакомых ему по промыслам алеутов, те с радостью соглашались идти хоть куда, лишь бы подальше от крепостных работ. Байдара была приготовлена уже на следующий день. Сысой оставил дома праздничную одежду, переоделся в кожаную рубаху, сапоги из сивучьих горл, попрощался с сыном и домочадцами, спустился по тропе к бухте. Партовщики уже сидели в лодке, Кондаков нетерпеливо топтался на песке. Сысой уселся на корме, и креол столкнул байдару на воду.

Алеуты в берестяных шляпах, скаля белые зубы на загоревших лицах, налегли на весла, байдара вышла в море и направилась вдоль берега к заливу Малый Бодего. Переночевав там, партовщики, креол и приказчик знакомым путем выгребли к устью залива Сан-Франциско и повернули в знакомый северный рукав, где промышляли в прошлом. Алеуты вертели головами и азартно стонали, примечая кормившихся каланов. Подойти к ним на большой байдаре было невозможно, пальнуть из фузеи не позволял приказчик. Над водой кружили и кричали чайки, высматривая добычу, плавилась рыба. Лосось шел на икромет. Поблизости выныривали нерпы и таращили на путников большие круглые глаза. Здешние места были богаче окрестностей Росса, Большого и Малого Бодего.

Не задерживаясь для промысла, гребцы вошли с приливом в устье Большой реки и без труда поднялись на версту против течения. В дельте увидели небольшого, частью разделанного кита и высадились на берег. Никаких признаков земледельческого поселения не было, но на песке остались следы обуви. Алеуты запаслись китовым жиром, бечевой и шестами повели байдару против течения реки обильной рыбой и птицей. Добыть пропитание здесь было не трудно.

Уже на другой день путники заметили на берегу избу, построенную по-русски. Кондаков и Сысой направились к ней, примечая покосы и огороды. Все было устроено так знакомо, что заныла душа в ожидании встречи с родиной. Русский дух витал в строениях, грядках огородов, огороженных пряслами. На коньке избы скалился череп медведя, который у индейцев почитался священным зверем, а здесь, по-русски, охранял жилье от нечисти. Возле избы бегали голые индейские дети и креольчата. Простоволосые женщины в рубахах из американского ситца и с голыми коленками ничуть не удивились бороде Сысоя и на его расспросы показали знаками, что мужчины ушли на охоту вверх по реке.

– Явно наши! – Сысой указал Кондакову конский на череп с другой стороны избы. – Увидели нас и бежали! Боятся, что заберем силой.

И снова веслами и шестом путники легко продвигались против спокойного течения равнинной реки, вечерами ловили рыбу, Сысой с Алексой били из лука гусей и уток. Алеуты пристрастились к осетрине и ели ее сырой, обильно приправляя китовым жиром. Сысой с мореходом – варили уху, пекли на углях рыбу и птицу. Кондаков после ужина подолгу мыл котел песком и окатышем, разглядывая что-то в нем.

– Похоже, есть золото! – Сунул котел под нос Сысою и пошевелил пальцем осадок. – Мой отец был рудознатцем, кое-чему научил.

Сысой усмехнулся в бороду, глядя на блески. Вспомнилось детство, смешливые рассказы дядьки о золоте за океаном. Тогда ему представлялось, что на земле и под землей грудами лежат червонцы, а не этот поблескивавший песочек.

– Наше золото – морские бобры! – сказал, ничуть не заинтересовавшись осадком в котле. – А их тут нет.

– Золото оно везде золото! – шмыгнул носом креол и выплеснул из котла осадок.

Берега богатой реки не пустовали, индейские станы встречались часто. В отличие от деревни, здешние жители не пугались пришельцев, с любопытством сбегались к ним, глазели на байдару, трогали одежду незнакомцев, особенно восхищались бородой Сысоя. Приказчик одаривал их бисером, и байдара продвигались дальше в верховья реки, пока она не разделилась на два притока. На сливе Кондаков опять до самых сумерек мыл песок в котле. Караул ему выпал под утро и креол даже не разбудил смену: стоя по колени в воде, погромыхивал окатышем, и так увлекся, что его едва оторвали от этого занятия.

– Да золото же! – Штурманский ученик сердился, что не может втолковать приказчику очевидного, показывал песок, намытые мелкие камушки в рыбьем пузыре. Сысой недоверчиво разглядывал их, даже пробовал на зуб и не мог поверить, что это золото, а не камни или какая-нибудь руда. Опасности не предвиделось, но ночами путники в черед несли караулы.

Приказчик разбудил креола под утро, на последний час перед рассветом. Тот сладко потянулся и проурчал сквозь зевоту:

– Какой сон я видел?! Дымящую гору!

– Мало на Аляксе дымящих гор?! – проворчал Сысой, торопливо укладываясь, чтобы подремать часок перед общим подъемом.

– Не простой сон!

– Потом расскажешь! – укрылся одеялом.

Утро начиналось как обычно: завтрак, чай, сборы, времени на пустопорожние разговоры не было. И только после полудня, когда на горизонте показалась дымившая вершина горы, креол удивленно вскрикнул:

– Я видел ее во сне!

– Вот если бы бабу, да русскую, я бы послушал! – съязвил Сысой, не понимая восторгов спутника.

До горы шли еще два дня, а она все поднималась и поднималась, и встала вблизи во всей красе, почти с гору Святого Ильи на якутатском берегу. Вершина была обложена причудливыми облаками, скрывавшими дым, который чудился издалека.

– Такой вот и видел! – восхищенно разглядывал ее креол. – Только всю из золота.

Они путешествовали двадцатый день, все, что хотели узнать и увидеть, увидели и узнали, Сысой склонялся к тому, чтобы возвращаться, но едва сказал об этом, Кондаков яростно запротестовал:

– Я должен побывать вблизи. Говорил же, был вещий сон!

Сысой вспомнил свой вещий сон перед тем, как открыть залив и с пониманием согласился потратить еще пару дней. Алеуты не спешили с возвращением на строительные работы, отговаривать креола никто не стал. Но удалые на воде в байдарках, они были никудышными ходоками. Приказчик с мореходом решили оставить их на стане, а сами, с ружьями и одеялами, отправились к горе. Кондаков охал и удивлялся, будто никогда не видел ничего подобного, вырывался вперед мерно шагавшего Сысоя, убегал заглянуть в гроты и расщелки, будто что-то выискивал. Приказчику надоело ходить за ним кругами, возле ручья он бросил на землю одеяло, топор, котел и фузею.

– Подожду здесь, а ты побегай, если в охотку!

Креол сбросил свой груз в кучу.

– Жди!.. А я поищу!

– Чего поищешь? – рассерженно спросил Сысой.

– Говорил же – был сон про эту гору и вот я перед ней. Неспроста же все …

Кондаков ушел без еды, без оружия, и пропал на три дня. На бегство это не походило. Не зная, где его искать, Сысой полазил по склонам, поднялся выше, осмотрелся, покричал, выстрелил в воздух. Ответа не было. На четвертый день он уже собирался вернуться на стан, но утром приплелся креол.

– Где пропадал? – накинулся на него приказчик.

– Все расскажу, ничего не утаю, – пролепетал Кондаков и в изнеможении упал возле костра.

Едва он пришел в себя и окреп, двое вернулись к стану, где их ждали алеуты. Никаких неприятностей у них не было, четверо гребцов лежали у костра и односложно пели. Сысой хотел в тот же день плыть в низовья, но Кондаков опять упросил его задержаться, вырубил из дерева корыто и стал мыть песок с камнями.

– Я же говорил, это золотая гора, из нее в реку несет несусветное богатство, а ты спешишь, – самодовольно показывал Сысою намытые самородки, выскребал застрявший по срубу песок.

Сысой недоверчиво осматривал его, он видел золото в монетах, а не в песке и камушках, но то, что Кондаков намыл в рыбий пузырь, было тяжелым как свинец. Три дня Сысой терпел причуды спутника, от скуки помогал ему переворачивать камни. Алеуты ловили рыбу и были вполне довольны жизнью. Не зная, есть ли польза от занятий штурманского ученика, на четвертые сутки Сысой приказал грузиться в байдару. Шестеро путешественников без труда сплыли по реке до устья. Приказчик один, без оружия, отправился к хозяйству Кальянова, надеясь переговорить с беглецами, но они опять уклонились от встречи. Сысой чертыхнулся и вернулся к байдаре.