Пять секунд будущего

Он выпрямляет руку в моем направлении — но теперь уже не указывает на меня пальцем, а растопыривает пятерню — и я падаю на пол и дальше подкатываюсь ему под ноги.

С треском и грохотом что-то, похожее на невидимую ударную волну, сметает пару столов, разлетаются приборы, мониторы и их осколки — но все это прошло надо мною. Я подкатом сбиваю тощего с ног, наваливаюсь на него и наношу смертоносный удар отверткой в горло. Сталь рвет плоть с легким треском и почавкиванием, но тут я ощущаю на своей груди его руку, и…

Чувство было такое, словно меня сбил грузовик. Комната завертелась вокруг меня, а затем я врезался в стену плашмя и рухнул на пол, на обломки пары столов.

Способность вдохнуть вернулась не сразу, и только для того, чтобы я смог закричать от боли. Корчась среди обломков, я понял, что мой последний бой закончился: я получил неизвестно насколько серьезные травмы и, что намного критичней, потерял боеспособность на некоторое время. Что-то похожее я испытал лишь один раз, в детстве, когда рухнул на землю спиной плашмя с почти трехметровой высоты. Боль и неспособность некоторое время дышать — о, это было ни с чем не сравнимо… До этого момента. Теперь та, прошлая боль кажется мне сущим пустяком. Я не могу нормально дышать и перестать корчиться, мои пистолеты потеряны, а охрана… охрана сейчас должна уже появиться. Все, мне конец.

И тут включилась противопожарная система.

Струи воды слегка привели меня в чувство, я сумел отдышаться и, борясь с болью, привстал на колени, а затем и на ноги. Пошатываясь, добрался до тощего, булькающего кровью. Он увидел меня и попытался указать на меня пальцем, но я вырвал из его горла отвертку и всадил ему в глаз. Все, уже не двигается, готов. Я осмотрел обе его руки — руки как руки, пальцы как пальцы. Только на правом указательном — следы, похожие на старые ожоги.

Сидя на полу и тяжело дыша, я еще немного пришел в себя. Боевой запал уже угас под напором сильной боли, да и драться больше не с кем: вокруг одни трупы, неплохо так я пострелял навскидку. Но после многократного угадывания кодов я уже не удивляюсь своей меткости.

Перевожу взгляд на тело рядом — лаборантка. Лежит там, где упала, когда ее сразило странное «ружье», и в нескольких местах ее одежда еще едва-едва дымится. Пухленькая, круглолицая и миловидная, даже в смерти. Нацистские мрази, что же вы наделали, а? Как вы умудрились превратить это милое создание, совсем недавно переставшее быть ребенком, в чудовище, ставящее бесчеловечные опыты на живых людях?

Охраны еще нет, это даже забавно. Так, где мои пистолеты? Хрена с два я их найду в этом разгроме. Ладно, у меня все еще есть отвертка, только вынуть ее из черепа тощего да вытереть от крови, чтобы в руке не скользила: поищу еще какое-нибудь нацистское отродье, вдруг повезет. Куртка охранника вся измазана кровью, так что я ее стащил и остался только в пижаме.

Уже у двери я увидел того, стрелка. Он все еще сжимал в руке пистолет, и вынуть оружие из мертвых пальцев оказалось не очень просто. Вообще хорошо: я все еще на ногах, и все еще с оружием. Даже не верится, что мне это удалось.

Выхожу в коридор. Так, мне до развилки и налево — направо лаборатория, откуда я сбежал, а выход, получается, где-то слева, потому что и вариантов-то других нет.

Стоило мне выйти из-за угла, как я резко отшатнулся и мимо моего носа что-то со свистом пролетело. Затем я еще раз дергаюсь в сторону, теперь уже направо, хлопок — и что-то свистит мимо уха.

Прямо на меня несется черная тень, на меня направлено оружие в ее руке. Щелчок — а выстрела-то нету. Осечка.

Я вскидываю свой пистолет — и тут тень выбрасывает руку в жесте, как тот тощий. Невидимый удар приходится по моей руке. Он и близко не валялся от того удара невидимым грузовиком, но мой пистолет улетает и звенит по полу в нескольких метрах позади, а в руке тени я уже вижу что-то зловеще-продолговатое, удерживаемое на манер кинжала.

Она налетает на меня, и я понимаю, что это действительно женщина, затянутая в облегающий черный костюм и с прибором ночного видения, скрывающего почти все лицо, кроме рта и подбородка. Притом высокая, сильная и быстрая.

Удара продолговатым предметом мне удалось избежать, но она, промахнувшись, моментально залепила мне в челюсть кулаком, я едва успел закрыться предплечьем. Пока я пытался достать ее ответным ударом, она ушла в низкую стойку и очень элегантно провела подсечку, от которой я грохнулся на пол, взвыв от вновь проснувшейся боли. Она моментально навалилась на меня, но мне и в этот раз удалось ухватить ее за руку с продолговатым предметом, а затем я оттолкнул ее прочь и попытался подняться на ноги. Она поднялась раньше меня и, пользуясь преимуществом в высоте, провела молниеносный удар ногой в голову, от которого у меня зазвенело в ушах. Но во время второго удара я все же поймал ее за лодыжку и рванул на себя.

На короткий миг я почувствовал, как мне в грудь уперлись два упругих мячика, скрытых под черным костюмом. Затем я, используя преимущество в весе и грубой силе, повалил ее на пол и почувствовал, как отвертка в моей руке, направленная ей в живот, под действием моего веса пропарывает костюм и вонзается в гибкое тело.

Она пронзительно закричала от боли, и ее крик внезапно резанул меня по нервам. Нацистские ублюдки довели меня до ужасного состояния, сделали монстром — но только пока я боролся за свою жизнь. Теперь борьба уже окончена, я крепко избит, меня терзает боль во всем теле, страшным бременем навалилась усталость. Охраны как не было, так и нет, и теперь, когда я вышел победителем и из вот этой последней схватки, все, что я ощущаю, кроме усталости и боли — пустота в душе и сожаление. Я — не нацист, а человек, и мне безумно неприятно и мерзко вспоминать все, что я сделал за последние семь-восемь минут. И женщину в кабинете, заколотую отверткой в сердце, ее широко открытые глаза и извивающееся тело, и лаборантку, убитую на месте странным ружьем — мне жаль их. Да, они чудовища, но мне все равно их жаль, потому что я — не чудовище. Теперь и вот эта ниндзя, извивающаяся на полу… И ладно бы все три были жуткими ведьмами с типичными для тюремных надзирательниц мерзкими, бездушными лицами — так ведь нет. Женщина в кабинете была симпатичной, лаборанта — юная девчонка или очень молодо выглядящая женщина, и я даже не хочу знать, какое лицо у этой «ниндзи», потому что если оно будет под стать телу — мне станет ее жаль еще сильнее…

Ладно. Я просто не буду ее добивать. Покажу гребаным нацистам, как должен вести себя нормальный человек, не утративший права называться человеком. И если ниндзя все равно умрет — я этого хотя бы не узнаю. Мне совсем не хочется этого знать.

Я подобрал с пола пистолет и повернулся, намереваясь уйти, но будь я проклят! Эта ниндзя уже на ногах, и у нее в руке все тот же продолговатый предмет!

Ну ладно, упоротая сучка, видит небо, я не хотел, но ты не оставила мне выбора.

Я резко, насколько еще мог, ушел в сторону, она, двигаясь тоже очень неуклюже, промахнулась, развернулась — и тут я сделал три быстрых выстрела.

Две пули в живот, одна чуть пониже правой груди. Она разжимает пальцы, роняя то, чем так упорно пыталась меня пырнуть, падает на колени и начинает кашлять и судорожно глотать воздух. Удивительно, что она после такого все еще жива, и теперь мне уже точно следует ее добить, просто во имя милосердия.

Тяжело вздыхаю. Потратить патрон? Можно, конечно, найти отвертку и в затылок, но… мне будет очень неприятно делать это.

Вынимаю магазин — еще штук восемь патронов, стрелок не успел много настрелять. Вставляю обратно в пистолет, еще раз вздыхаю.

И когда я начинаю поднимать пистолет, чтобы сделать контрольный, «ниндзя» умудряется выдавить из себя несколько слов.

— Подожди… Не надо, пожалуйста…

Я опустил пистолет, немного постоял, затем подошел на шаг и аккуратно приподнял прибор ночного видения. Не хотел знать, какое у нее лицо, но теперь просто не смог не заглянуть ей в глаза. Как я и думал, она оказалась хороша собой, даже несмотря на страдания, исказившие ее черты.

— Когда ты стреляла — все было хорошо, а как в тебя — так «пожалуйста, не надо»?

Она мучительно закашлялась, но взгляд не отвела.

— Мой пистолет… дротиковый. Парализующий. Я тут… из-за тебя. Пришла… спасти тебя…

Нет, я ожидал чего угодно, но это просто нечто.

— Ты сильно опоздала с этими словами. На три пули и одну отвертку.

— Подожди, я… объясню…

— Не трудись. Я собирался добить тебя из милосердия, но если ты предпочитаешь еще немного пожить в муках — дело твое.

— Подожди… прошу. Дай… отдышаться. Минутку… Охраны… нет.

— Ты знаешь, кто я и почему тут оказался?

— Да…

— Ладно, подожду.

И правда, куда мне спешить, даже если охрана там есть?

Подсознательно я ожидал, что она вот-вот свалится и начнет сучить ногами в агонии, но агония все не начиналась, и минутой позже эта странная «ниндзя» не только не умерла, но даже не выглядела, как смертельно раненный человек.

— Шприц… Я достану… Не стреляй…

— Валяй.

Она вынула из бедренного кармашка шприц и вколола себе в бедро. По лицу безошибочно читалась та неописуемая боль, которая ее терзала, но затем стало видно, что ей полегчало, и когда она заговорила минуту спустя, ее речь стала менее рваной, слова — четче.

— Слушай… Над тобой провели эксперимент… Запрещенный. Дом Райнеров. Я пришла, чтобы вытащить тебя отсюда. Это я выключила подачу электричества. Охрана на входе обезврежена. Если хочешь жить — давай отсюда выбираться.

— Кто я такой?

— Жертва эксперимента. Это все, что я о тебе знаю… пока.

— И ты пришла спасать неизвестного человека… Как благородно. Вот только не верится что-то.

— Ну и правильно. Дело не в благородстве, у нас счеты с Домом Райнеров.

— Гораздо более правдоподобно, но ты не объяснила, для чего сразу начала стрелять.

— Откуда я знала, что ты вменяемый? Из тебя могли сделать какого угодно монстра, и когда я тебя увидела… у тебя были безумные глаза, ты с ног до головы заляпан кровью. Я хотела просто усыпить тебя и выволочь наружу.

— Кто ты?

— Третья дочь Дома Айзенштайн.

— В смысле — третья дочь?

— В прямом. Мой отец — граф Айзенштайн. Я его дочь. И мы — твоя единственная надежда остаться в живых. Помоги мне, я не смогу идти самостоятельно.

— Прости, но отсюда я уйду без тебя. В твоей версии есть одно слабое место: ты пришла помешать своим врагам, украсть объект эксперимента. Просто чтобы навредить. Отсюда не следует необходимость помогать объекту. А к тому же объект взял и основательно попортил твое тельце. Не думаю, что мне следует ждать добра от графа, чью дочь я продырявил пулями и отверткой. А еще я сомневаюсь, что вытащу тебя отсюда живой. Вообще не понимаю, как ты еще не умерла.

— И не умру, если ты меня тут не бросишь. Давай так. Пусть наш инцидент будет нашим секретом. Мы скажем, что я была ранена, когда спасала тебя, все дела. Я буду на ногах через неделю, и не твоя вина, что я… совершила ошибку.

— Ладно, тогда надо поискать аптечку, пока ты не истекла кровью.

И тут она хмыкнула.

Да, вот просто взяла и хмыкнула. Пренебрежительно так.

— Я уже не истекаю кровью. Я все-таки Айзенштайн, поговорке «Айзенштайн умирает либо сразу, либо как-нибудь в другой раз» сто лет в обед. Твой удар отверткой я залечила секунд за десять, еще до того, как бросилась на тебя в последний раз. Пули… тут все труднее. Помоги мне встать и давай выбираться.

— Ну раз так… какая гарантия, что ты не забудешь все свои обещания к тому моменту, когда уже не будешь нуждаться во мне?

— У нас на тебя есть планы. Раз ты способен говорить — можешь давать показания в суде. Райнеров давно пора призвать к ответу, не только потому, что у нас с ними вражда, а потому, что они перешагнули грань дозволенного. Запрещенные тауматургические обряды — само по себе изуверство и сделка с дьяволом, но ставить эксперименты на арийцах — это вообще за гранью зла.

Я несколько секунд соображал, а затем спросил:

— А с чего ты взяла, что я ариец?

— Тебе совсем память отшибло, видать… но я-то не слепая. Только нам надо выбираться, потому что отряд оперативников Дома Райнер уже, скорее всего, едет сюда.

Я несколько секунд взвешивал «за» и «против». Мне действительно совершенно некуда деваться. Даже не будь я так капитально отделан тем невидимым грузовиком, мне все равно непонятно, что за хрень происходит. Невидимые грузовики, молнии из пальца, постаревший Гитлер и какие-то странные «Дома» — всего этого у нацистов не было, ну или я думаю, что не было. Мне нужно разобраться, что за хренотень со мной случилась, а затем как-то куда-то сбежать. Пока нацисты принимают меня за арийца, причем просто по визуальным признакам — все хорошо. Выиграть время, освоиться, разобраться — а затем сбежать.

Но я, конечно, не идиот, чтобы поверить в добрые намерения человека, в которого перед тем всадил отвертку и три пули. Выволоку ее отсюда в укромное местечко и допрошу по полной программе. И, может быть, что-то такое придумаю, что избавит меня от необходимости потом ее убить.

Я не нацист, мне неприятно убивать вообще, а тем более женщин.

Даже если они — нацистки.

* * *

Мы выбрались из лаборатории без проблем, потому что вся охрана на входе — человек пять — оказалась выведена из строя. Проходя мимо трех тел — двое мужчин и женщина типично военной наружности, хоть и в штатских костюмах — я нагнулся и подобрал еще один пистолет, и при этом заметил, что женщина дышит, а в шее у нее торчит шприц-дротик. Значит, насчет пистолета моя пленница не врала, а еще она, видимо, не промах, раз умудрилась дротиковым пистолетом повырубать полдесятка охраны, при том, что охрана в бронежилетах, что несколько усложняет задачу.

Лаборатория оказалась обустроена в подвале недостроенного здания на отшибе, и я, покинув территорию через дыру в заборе, которую указала мне пленница, заметил неподалеку огни большого города. Ночь или поздний вечер — и это хорошо.

— Нам сюда, вон в те кусты и за ними через пустырь, — сказала она.

Тащить ее оказалось нелегко, потому что я сам стою с трудом, а она вообще едва-едва переставляет ноги. Добравшись до кустов, мне пришлось сделать привал, ее я аккуратно положил на траву и растянулся рядом, тяжело дыша.

— Ты как, еще немного протянешь?

— Вполне.

— А за пустырем что?

— Нас ждет машина. С медиком.

— Здорово. А теперь давай по порядку, зачем я тебе нужен и зачем ты нужна мне.

— Я же сказала — раз ты сохранил рассудок, то можешь давать показания. Ты помнишь, что с тобой делали?

— Нет. Я просто открыл глаза и увидел, что прикован к лабораторному столу. Не помню ничего, что было до этого… Совсем ничего. Даже имени.

— Ясно… Вопрос, не заметил ли ты за собой каких-то отклонений, задавать смысла нет… Ничего, когда установим твою личность — это будет еще одна статья в приговоре Дому Райнеров… Слушай, а как ты сумел менее чем за двадцать секунд освободиться и завладеть оружием?

— Какие двадцать секунд?

— С того момента, как я в щитовой отрубила электричество, и до момента, когда пробралась вниз и услышала стрельбу и нечеловеческие вопли, прошло секунд двадцать, а то и меньше…

— Я освободился за несколько минут до того, как ты вырубила свет.

— Однако же…

— Встречный вопрос. А что ты делала между отключением электричества и нашей встречей в коридоре?

— Уф-ф… Неудобный вопрос. Давай так: я никому не расскажу, что ты там со мной вытворял, а ты никому не расскажешь, что я делала после выключения света?

— Справедливо. И?

— Испугалась и убежала наверх. Хотела просто сбежать, но потом собрала волю в кулак и вернулась. После стрельбы, криков и ударов молнии мое воображение рисовало мне неописуемых монстров… Ну, ты понимаешь, вот я свет выключаю — и тут такое начинается… Совсем не по плану… Я хотела спросить, как ты умудрился увернуться от моих выстрелов?

— Заметил тебя краем глаза и дернулся.

— Ты не мог меня заметить, я сделала первый выстрел из невидимости.

— Это у тебя костюм-невидимка, что ли?

— Зачем костюм, я же маг, как и все Айзенштайны.

Ну вот, приехали. Только нацистов-магов мне еще не хватало.

— Слушай, давай идти дальше. Я-то выживу в любом случае, но промедление на минуту сейчас для меня чревато многодневным лечением. И кстати… я Брунгильда.

Мы пробрались кустами в направлении, указанном ею, и вывалились на полянку, где устроила пикничок молодая пара. Пока у меня на язык просилось классическое «доннерветтер», эти двое вскочили на ноги.

— К машине, — сказала мне Брунгильда и указала на стоящий сбоку фургончик.

Парень схватил скатерть с расставленными на ней какими-то закусками и зашвырнул ее в боковой багажник, а девица открыла дверь и помогла забраться внутрь вначале Брунгильде, а потом и мне.