Маг 12

— А, через два года — это совсем другое дело, — заметно расслабились император с императрицей.

— Вот, у меня пока все на сегодня, — я кивнул головой, — Разрешите откланяться, государь?

Николай Второй кивнул мне, изучая свои записи в блокноте.

— Да, Александра Федоровна, завтра утром сеанс лечения для вашей старшей дочери! Или для вас тоже!

— А от чего вы будете лечить Аликс? — тут же полюбопытствовал император.

— От всего, государь. Иметь полностью здоровое тело — это смысл жизни каждого человека, и императора, и простого крестьянина, — бодро ответил ему я и быстренько попятился задом до дверей.

И сам устал излагать планы уверенным тоном и зрителей уже перегрузил заметно.

Двери перед моим приближение распахнулись, значит, какое-то наблюдение все-таки за безопасностью императорской четы продолжается. И за ней обнаружился наряд из двух камер-юнкеров, с интересом смотрящих на меня.

О чем это я там с императорской четой полтора часа наедине проговорил? Еще так увлеченно размахивая руками?

Потом на ужине я выпил водочки с ледника немалое количество за успех мероприятия.

После ужина ко мне подошел уже неплохо знакомый Пистолькорс и, сильно смущаясь, попросил немного помочь его жене по здоровью.

— Что у нее болит? — спросил я доброжелательно.

— Что-то по женски. Если вы можете, если у вас, Сергей Афанасьевич, силы остаются после лечения царской семьи?

— Остаются, уважаемый. Когда ваша супруга будет здесь?

— Завтра она приглашена к императрице по какому-то поводу. Правда, теперь не знает, сможет ли присутствовать. Ей нехорошо и она лежит дома.

— С утра я лечу семью, после обеда могу заняться вашей супругой. Приводите ее в мой флигель, там нам никто не помешает. Сами будете присутствовать при сеансе, — пояснил я, заметив его удивленное лицо, — А где вы думали нам лучше встретиться?

— Думал, что у нас дома будет лучше всего, — простосердечно ответил камер-юнкер, — Супруге сильно нехорошо.

Так, придется выезжать из дворца, что в принципе неплохо. Комнатку мою можно уже и освободить от секретных вещей. Чего зря рисковать, что ее как-то вскроют и много чего сильно полезного заберут?

Все же защита окна и двери не поможет, если кто-то с чердака пройдет или через стену. А эти вещи могут решить судьбу империи, особенно, если попадут в руки врагов.

Кажется, что у меня все нормально с царской четой получается пока. Они осознают, откуда я пришел и не высказывают недоверия к моим прогнозам.

Только позавчера в газетах появились сообщения про землетрясение на Аляске, а сегодня император первым делом озвучил этот мой сбывшийся прогноз.

Да и все остальное тоже, статью и брошюру так никто не догадается подделать, чтобы с новым алфавитом и еще кучей слов, которые пока не знакомы в здешнем языке.

Так что я надеюсь на постоянное внимание к своим словам, углубленное изучение моих предложений самим императором с его советниками. Вот с ними будет непросто, раз я не собираюсь выходить из тени и представляться им, как Сергей из будущего. Которого нужно обязательно слушаться, потому что он все уже знает наперед.

Этот вариант мы с императором уже обсудили и решили не вызывать по возможности кривотолков.

Выехали после лечения из дворца только с Пистолькорсом вдвоем. Я уже думал, что ко мне охрану приставят побольше, только, кажется из-за полной загрузки моими словами сознания императора он еще не сообразил, что меня следует оберегать, как зеницу ока.

Все еще находится в расслабленном состоянии, это понятно, что выходить из режима комфорта не хочет слишком быстро. И о чем-то беспокоиться лишний раз. Только и мою роль в новом курсе страны еще никто не может вычислить, этого нового курса еще просто нет. Только подготовка к нему ведется неспешная.

Да и так внешняя тишь-гладь в стране стоит, Гучкова вот только убили недавно, да эсеры с большевиками грабежи всякие замышляют. А так все вполне хорошо.

Хотя, не очень хорошо. Рабочие бастуют все больше и больше, борются за восьмичасовой рабочий день неустанно.

И чтобы мастера с хозяевами к ним на «вы» обращались, что вполне разумно.

Доехали до Царскосельского вокзала, там на извозчике до Английского проспекта, где проживает этот достойный человек и камер-юнкер. Супруга, довольно приятная женщина, ожидает нас в спальне, как доложила прислуга.

— Милая, мы с Сергеем Афанасьевичем приехали! — предупредил жену камер-юнкер, которого зовут Александр Эрикович.

— Одну минуту, Сергей Афанасьевич, нужно подготовить комнату к вашему визиту, — Пистолькорс убегает вперед, а я присаживаюсь на пуфик и жду, когда меня позовут.

Потом он возвращается и провожаем меня в спальню супруги. Та в закрытой сорочке ждет приема, накрывшись по грудь одеялом.

— Что болит, уважаемая Александра Александровна?

— Низ живота.

— Хорошо. Я вас сейчас вылечу, только, зная, что вы умеете тайну хранить, все-таки еще раз попрошу — никому ни слова!

— Обещаю! — отвечает супруга камер-юнкера, — А что показывать? Саша, может, ты выйдешь?

Это она мужу говорит, тот смущается, но, выходить не собирается.

— Сашенька, Сергею Афанасьевичу не нужно тебя осматривать. Он лечит совсем по-другому!

Не знаю, неужели он еще не рассказал супруге, как я лечил цесаревича, ведь, он же непосредственный свидетель произошедшего там чуда. Ну, может, и правда обо всем случающемся во дворце держит язык за зубами.

Супруга, конечно, в полном недоумении, только я согласно киваю головой:

— Да, Александра Александровна, показывать мне ничего не требуется, только укажите место, где у вас болит рукой.

Она показывает на себе через одеяло источник боли, я медленными пасами вожу руку, потом, сделав усталый вид, перехватываю камень в другую руку и через еще пять минут заканчиваю сеанс.

Хозяйка чувствует себя резко выздоровевшей и упрашивает меня попить с ними чая.

— Как же удается нашему Старцу находить таких самородков, как вы, Сергей?

Мы пока идем в залу, где ждем чай и хозяйку, сразу заметно повеселевшую и переодевшуюся.

Я чуть чаем не поперхнулся от такого признания Сашеньки. Ну, они с мужем, особенно она — настоящие фанаты Распутина и даже мое невероятное умение лечить людей как-то подвели под влияние него самого.

— У Старца самого много необъяснимого и потрясающего! — никак не выдал я свои чувства.

О том, что именно я настоял отправить его на днях в ссылку в свое родное село — хвастаться не стану и вообще, среди поклонников Старца слова против его авторитета не скажу.

Это же он — мой первооткрыватель, а то, что я использовал его знакомства и связи — нормальное дело. Будет хоть какая-то группа поддержки и у меня, если Старец Григорий меня официально не проклянет перед отъездом.

Так что теперь я жду, когда Старец появится во дворце и произойдет прощание на какое-то долгое время.

Я настаиваю перед Александрой Федоровной, что не раньше того момента Григорию можно будет вернуться, как станет понятно, что России удалось увернуться от напрасного кровопролития, а престол уже не в такой опасности находится.

Глава 7

После того, как я покинул гостеприимную квартиру Пистолькорсов, еще раз напомнив теперь счастливым супругам о тайне вкладов, то есть, полном и абсолютном молчании о самом излечении Александры Александровны, я пешком прогулялся по рабочим кварталам Петербурга с Английского проспекта до Садовой улицы.

Не уверен, что сможет долго держать рот на замке Александра Александровна про такое чудо, но, может расскажет какой-то подруге своей, самой больной или с больным ребенком.

Кое-какая реклама мне тоже требуется по высшему обществу, чтобы понемногу партию своих сторонников и поклонников создавать. Есть у меня такая возможность, очень дорогая, прямо фантастическая для этих времен, так что могу любого искреннего противника Николая Второго, если примитивно это называть, смешивая личность царя со всем самодержавным строем, за пять минут лечения в фанатичного сторонника самодержавия перевербовать.

Если лекарь-спаситель просит настойчиво. а человек нормально внушаемый.

Когда вопрос стоит о долгой, здоровой жизни, неважно — своей лично, любимой женщины, тех же детей или страшной, неотвратимой смерти — тут любой поменяет взгляды по убедительной просьбе такого впечатляющего Лекаря.

Выглядит Коломна довольно затрапезно, но и приличные дома попадаются с чистой публикой. Много всяких чайных и обжорок в подвадах, потом дошел до Мариинского театра, там уже все внешне покрасивее оказалось, заметно более зажиточная публика проживает.

Добрался без приключений до гостиницы, обошел ее стороной, вошел в нужный двор и начал подниматься медленными шагами по узкой лестнице к своей комнате под крышей.

И тут меня ждет сюрприз, пока я тихонько переставляю ноги, сверху мне послышался какой-то шум и кряхтенье.

Я уже стою на четвертом этаже и внимательно прислушиваюсь к тому, что происходит выше.

А происходит там что-то нехорошее, поскрипывают доски, потрескивают время от времени и, значит, кто-то собирается попасть в снятую мной комнату, воспользовавшись отсутствием хозяина. Дверь распахнуть не смогут, даже если вывернут петли засова или подберут ключ к замку, однако, все равно пока не сдаются лихие люди.

— Дверь в парадную вроде открывалась. Глянь вниз, — услышал я шепот обостренным слухом.

Какая тут парадная, оговорился грабитель, самая такая черная лестница, страшная и замурзанная. Для совсем бедноты разной.

Накинул на себя невидимость и замер, поднявшись на пару ступенек лестницы.

Через перила перегнулась голова молодого конопатого паренька в рабочей блузе, он с минутку внимательно прислушивался и присматривался в узкий проем лестницы. Потом голова убралась из поля зрения.

— Никого. Или зашли уже, — услышал я шепот.

— Давай, помогай! Не могу понять, что ее держит, — услышал я сопение в ответ.

Дерево заскрипело еще сильнее, видно, что какую-то фомку или лом жулики используют изо всех своих силенок.

На четвертом этаже одна дверь и на пятом тоже, значит, ломятся ко мне, больше там не к кому.

Я медленно поднимаюсь наверх, однако, деревянная лестница пронзительно скрипит под ногами, тогда я замираю, оставаясь под невидимостью по-прежнему. Снова выглядывает конопатый паренек и опять ничего не видит, за ним появляется уже крепкий мордоворот и тоже обшаривает лестницу сверху донизу взглядом.

— Здесь же кто-то скрипел? — недоуменно спрашивает он у напарника.

— Здесь, — отвечает тот, бдительно не спуская с меня взгляда.

Ну, смотрит он прямо на меня, только, ничего не видит. Вот если бы он сделал несколько шагов в сторону, тогда мой покров невидимости не смог бы меня закрыть от взглядов с двух сторон. Однако, кому это в голову придет? Таким образом лестницу узкую рассматривать, которая вся на виду?

Вроде бы грабители теперь должны вернуться к прежнему делу, но, мордоворот оказывается неглупым мужиком — раз кто-то тут на лестнице скрипел, значит, нужно проверить всю лестницу на всякий случай!

Так он говорит молодому и посылает того пробежаться до самого низа, а сам поворачивается спиной ко мне и снова куда-то там подсовывает фомку.

Молодой немедленно поворачивается в сторону, где заканчиваются перила и я понимаю, что буду сейчас обнаружен.

Поэтому поворачиваюсь лицом к лестнице, а когда тот, мягко ступая ногами в каких-то чунях, начинает спускаться, одним шагом к нему навстречу оказываюсь на расстоянии вытянутой руки.

— Черт, — шепчу я, когда моя рука внезапно промахивается мимо его горла и цепляет парня за плечо.

У парня от ужаса кривится лицо, когда откуда-то из пространства его крепко хватает кто-то невидимый глазом, но, короткий шлепок по лбу вырубает его из чувств. Кричать он все же боится, на дело сюда пришел и внимания привлекать не должен в любом случае. Я перехватываю его за шею второй рукой и поднимаю неподвижное тело на вытянутых руках. От такого двойного веса ступени под моими ступнями скрипят, как не в себе, поэтому я слышу тихую ругань со стороны напарника.

— Ты чего там, Белка, сдурел, что ли?

Да, на бельчонка тот и правда похож здорово.

Пара шагов наверх и моя фигура с телом дружка вдруг предстает перед лицом здорового жлоба в поддевке и с фомкой в руках. Лицо у него перекашивается, но, сдаваться мордоворот не собирается, делает шаг вперед и пытается размахнуться фомкой. В узком коридорчике перед дверью комнаты он цепляет стены, поэтому я не жду, а без усилия бросаю на него тело сообщника и сбиваю мордоворота с ног.

Потом пара быстрых шагов, моя нога стоит на руке с крепко зажатой по-прежнему в ладони фомкой, шлепок по лбу и мужик затихает. Зато, от двойного удара, о тело подельника, и потом о дощатый пол очухивается конопатый и, хлопая ресницами, пытается понять, что случилось.

Ну, он-то мне и нужен, явно быстрее заговорит.

Я придерживаю его одной рукой на грязном полу, второй подхватываю железяку и плотно прижимаю к горлу паренька.

— Кто такие? Кто навел?

Вижу, что он собирается отмалчиваться, дожидаясь пробуждения сообщника и помощи от него.

— Говори, а то горло пробью и душа из тебе вон, — шепчу я ему, слыша, что кто-то внизу хлопнул дверью подъезда.

Прижимаю с серьезным усилием острие куда-то к позвоночнику и даю полминуты помучиться бедолаге от боли и удушья.

— Щас горло сломаю и кирдык тебе, птенчик! Бельчонок! — еще шепчу зловеще, делая страшное лицо матерого убийцы.

Конопатый пытается дотянуться куда-то под блузу, но, я легко перехватываю его руку и сжимаю ее так, что он только жалобно стонет от нестерпимой боли.

После этого начинает мелко трясти головой, сообщая, что готов говорить. Я убираю фомку от горла и слушаю сбивчивый шепот:

— Сами мы по себе гуляем, никто не наводил.

Врет, как сивый мерин молокосос — я чувствую это хорошо и поэтому говорю:

— Надоел ты мне. Прощайся с глазом, а потом с жизнью, — так равнодушно говорю и отвожу для удара фомку повыше.

Прикидываюсь матерым уголовником, чтобы проще было разговорить явного новичка в этом деле.

Демонстрация моих кровожадных намерений подстегнула молодого говорить правду:

— Хозяйка комнаты сболтнула…