Родина, вертолёт и ржавая скамейка

Невысокий молодой человек с русыми волосами, аккуратно зачесанными и собранными на затылке в жиденький хвостик, в стареньких потёртых джинсах и с удочками в руке был бы похож на заезжего москвича-дачника, но я знал, что это местный батюшка.

— Здравствуйте, — поздоровался я ешё раз, встал и сделал шаг навстречу, не зная, как следует его приветствовать. — А вы разве строитель?

— В каком-то роде мы все строители, — в кончиках его чуть прищуренных глаз застыла добрая и ироничная смешинка. — Так что дом вам могу помочь достроить. И денег мне за это платить не надо.

— Это как? Как это без денег?

— Я вам помогаю с домом, а потом вы мне помогаете с храмом, — улыбаясь, сказал он, скорее всего зная, какой будет мой ответ. — Трудовой бартер. Меня, кстати, Илья зовут.

В этот момент непонятно откуда появилась та самая огромная собака, которая стала виновницей моих бед. Она подошла и села рядом со мной. Я вспомнил про обглоданный труп. Эта собака точно не могла такое сделать. Я погладил её по большому лбу, и она доверчиво закрыла глаза.

Собак я любил, а вот попов не очень. Как-то сталкивался с одним, перед тем как попасть в психушку. Чуть было не продал квартиру и не уехал трудником восстанавливать какой-то северный монастырь. Умеют они убеждать.

— Предложение хорошее, но, боюсь, от меня, как строителя, мало пользы. Здоровье. Да и со временем сложно. А вы-то разве этим должны заниматься? Вы же священник.

— Разве священник не может быть строителем?

— Ну, если время есть… — я пожал плечами, изобразив на лице сомнение в целесообразности такого совмещения.

Молодой батюшка присел на катушку и посмотрел на поле перед нами.

— Красота! Когда я сюда после семинарии приехал, у меня были грандиозные планы. Ничего не пугало. Но потом… — он оглянулся и посмотрел на меня через плечо. — Здесь от храма только голые стены были. Ни окон, ни крыши. Начальство денег не давало. Крутись как хочешь. Хочешь спонсоров ищи, хочешь требы служи… Я и приуныл…

— Унынье же грех? Или вы веру потеряли?

— Нет-нет, что вы! — священник замахал руками. — От этого Бог уберёг. Вера же — это стержень. Как ствол у дерева. Всё к этому стволу крепится. Без неё человек — не человек, без неё народ — толпа.

— Трудностей испугались?

— Да нет… Людей местных я испугался, — честно ответил молодой батюшка и отвёл глаза. — Их безразличия и лицемерия.

— А мне кажется, здесь живут обычные люди. Так же, как везде.

— Да, наверное. Мне и деньги на храм предлагали.

— Ну вот.

— Да как же мне брать деньги эти? — воскликнул он и отошёл от катушки к обрыву. — Как брать, если я точно знаю, что деньги эти те самые спонсоры с местным главой на ремонте школы украли? Ещё требуют табличку на храме сделать с их именами как попечителей. Местный глава здесь вообще как барин. Взял лес в аренду. Из колхозного санатория сделал охотхозяйство. На ферме вместо коров кабанов выращивает и лосей, которых потом приезжают стрелять его друзья-чиновники из Москвы. Настреляются по живым мишеням и в баню. Вино пить. Девушек им привозят…

— Что же, на всю деревню ни одного приличного человека?

— Да нет, что вы! — он опять испуганно замахал руками и подошёл ко мне. — В основном люди хорошие, добрые, только не верят они ни во что. И не хотят верить. Был здесь один увлечённый человек. Бывший учитель. Как на пенсию вышел, начал краеведческий музей из своего дома делать. Он и до этого всю жизнь собирал всё, что касается нашей деревни. Вещи старые, иконы, фотографии… А потом музей ограбили. Дом его сожгли. Местные постарались. Наверное, на водку не хватало.

У Ильи от грустных воспоминаний даже покраснели глаза. Глядя на его слишком простодушные переживания, я почему-то разозлился.

— Учитель этот картины начал рисовать. Жуткие… Про грехи наши. Мне на них даже смотреть было страшно, а он с этим жил. В маленькой бане. А когда его отпускало, он игрушки из глины делал. В банной печке обжигал.

— Игрушки тоже страшные?

— Нет-нет, — быстро ответил поп, — игрушки он детям делал. Яркие, весёлые. Скоморохов, зверюшек разных. Талант у него был. Помнёт глину между пальцами — и вот медвежонок. Выпивал конечно. Как без этого… — Илья выдержал паузу и, глубоко вздохнув, продолжил: — Год назад он решил, что жить слишком больно и ушёл. Повесился. Может, думал, что уж там демоны его достать не смогут.

Батюшка опять замолчал. Было очевидно, что эти воспоминания были для него очень личными и болезненными.

— Нельзя ему было так умирать. Он для всех был как маяк. Ругали его, смеялись над ним, юродивым называли, но в глубине души уважали и даже гордились. Русский человек не любит выставлять свою любовь. А когда он спился и вот так умер, не только один я загрустил. Вся деревня. Потому что не он умер, а умерла надежда, что есть в нас ещё что-то хорошее. Верите, даже погода здесь стала хуже. Серость и сырость. Ни тепла, ни мороза. Но люди погрустили немного и будто бы освободились от чего-то. Легче им стало. Не перед кем стыдиться. Словно обрубили все связи, которые не давали им манкуртами стать, без роду без племени. Ведь без памяти жить легче. Память — это ответственность. Пока человек помнит себя и своих предков, с ним ничего сделать нельзя.

Илья тяжело опустился рядом со мной на скамейку.

— И я тоже запил. Сильно. Без смысла, без радости. Меня матушка моя спасла, супруга.

— Закодировала? — спросил я с неприятной усмешкой.

— Зачем? Конечно нет. Говорила она со мной много и терпеливо. Про гордыню мою, про долг… Про то, что главное в жизни, чтобы ни случилось, самому себе не изменять. Я же мечтал о таком приходе. Ведь главное же не деньги и даже не здоровье, — он посмотрел на меня, ища понимания, но я смотрел на запыленные носки своих старых ботинок. — Главное — делать то, что считаешь правильным. Без этого жизнь — не жизнь, а американские горки. А сам ты не человек, а, извините, говно в проруби. Ведь если человек перестаёт верить в свою мечту, значит, он уже умер.

С каждой минутой батюшка мне нравился всё больше и больше. Давно я не встречал таких простых и до наивности искренних людей. Но вместо добрых слов поддержки, которые я хотел ему сказать, почему-то отвечал раздраженно и даже зло. Скорее всего, я ему просто завидовал.

— Что же теперь? Теперь вы, вместо того учителя, будете новый музей собирать, чтобы связи восстановить? Поднимете упавший флаг? Или крест? Станете утешать людей тем, что на том свете им воздастся и будет хорошо? — язвительно спросил я. — Вот вы их в безверии упрекаете, в безразличии. А вы им про российские традиции будете в своем музее рассказывать? Как они жили рабами-холопами в своей стране триста лет? Как потом заезжие мошенники и мерзавцы обещали им рай на земле, а вместо этого из всей страны сделали лагерь за колючей проволокой? Как заставляли их работать за миску баланды, рассказывая сказки про светлое будущее? Расскажите, как их недавно обокрали подлецы и мерзавцы, как только высчитали, сколько стоит то, что эти люди своим рабским трудом создали?.. Безразличие? Хорошо, что они ещё вилы с топорами не достали. А вы до сих пор от них какой-то веры ждете? Что вы им можете предложить? Очередную сказку про загробную жизнь? Или наберётесь смелости и расскажите им правду?

Поп растерялся, не ожидая от меня такого цинизма. Мне его стало жалко. Зачем я это сказал? Такого я и сам от себя не ожидал. Я не злой человек и больше всего не люблю обижать людей. Наверное, по сравнению со мной батюшка выглядел таким светлым и чистым, что мне стало обидно.

— Да я и сам толком не знаю, — нерешительно ответил Илья. — Может наоборот: буду учить не верить ни в загробную жизнь, ни в обещания сказочников из телевизора. Может быть, учить их тому, чтобы они сами создавали свою жизнь и сами за неё отвечали. Мне вот кажется, именно этого им не хватает. Но я точно не знаю…

— А если не знаете, то может вам лучше действительно в строители пойти? Или попросить приход побогаче? Здесь же, знаете, спиться можно.

— Ну нет. Это точно нет. Извините за пафос, но мой окоп здесь и здесь мое поле битвы! — горячо воскликнул батюшка, да так убедительно, что я понял — он действительно в это верит.

— А никак нельзя без окопов и без битв? Нельзя просто жить? Выпивать с хорошими людьми. Вот здесь, на этом самом месте, на этой ржавой скамейке от списанного автобуса.

— Мир создан не для розовых пони. Зло постоянно рядом. И оно борется с добром. Это будет всегда. Не хочешь быть чьей-то добычей — держи меч под рукой. И да, назвался попом — неси свой крест. Я и по статусу своему обязан быть поводырём и защитником народа. Своего народа

— А как же щека, которую нужно подставить, когда тебя ударили?

— Мне больше нравятся те страницы, где «око за око, зуб за зуб».

— Так строго? Не попрут вас с работы? Стоит ли оно того? Вот это вот всё, — я махнул рукой, показывая на лес с кладбищем, на светлый луг, — стоит?

— Вы про Россию? Вы же человека принимаете или целиком, или не принимаете вообще. Так же и с Родиной. Не получится частями. Да и не всегда у человека есть выбор, за кого ему играть. Точнее, выбора нет вообще. Мы же не футболисты-хоккеисты и не кукольные политики из телевизора. Нам Родину поменять нельзя. Зато и отнять её у нас никто не может.

Батюшка неторопливо поднялся со скамейки, взял со стола-катушки свои удочки и напоследок добродушно сказал:

— Пойду я, а то прозеваю вечернюю зорьку.

Эпилог

После визита в отдел полиции московского олигарха оперуполномоченный Пётр Воробьёв запил. Причин для этого у него было полно.

Во-первых, он не любил москвичей. Когда соседний участок земли, который Петя уже считал своим, купил какой-то старый козёл из Москвы, он начал мечтать, чтобы все жители столицы сдохли в страшных муках от болезней, и первым бы помер этот покупатель. Во-вторых, он не любил богатых. А сегодня какой-то наглец, прилетевший на вертолёте, буквально вытер ноги не только об него, но и об весь их отдел. Может, конечно, начальнику что-нибудь и перепало, но ему, Петру Воробьёву, опять не досталось ничего.

Когда Петя шёл работать в полицию, то был уверен, что любой сержант патрульно-постовой службы — как минимум подпольный миллионер, а уж опер…

Но служба шла, а денег в его карманах не прибавлялось. Вместо них каждое утро он получал разнос от начальства за нераскрытые дела. «А зачем их раскрывать? — думал Петя. — Мне-то что от этого?»

Поэтому, когда рядом с его домом произошло убийство, и главным подозреваемым стал именно тот гадёныш, который купил тот самый участок, Петя возликовал. Он уже прикидывал, сколько денег с него возьмёт. Хватит погасить все кредиты и ещё останется. А может быть, получится забрать и сам участок. Но произошёл облом: соседа, который должен был снести ему золотые яйца, отпустили.

И сейчас, когда Петя, сидя у окна, в одиночестве допивал вторую бутылку, этот гад как ни в чём не бывало прошёл по улице к себе на участок. А рядом с ним шла большая собака.

Ни жены, ни детей у Петра не было. Не было даже приятеля, с которым можно было выпить-поговорить. А главное, не было ни одной женщины, которая могла бы откликнуться на его приглашение. И это было самым обидным.

С женщинами у него было плохо ещё с юности. И дело было не в неказистой внешности. Было в Пете то, что любая женщина чувствует на расстоянии: злобная ненависть ко всем окружающим, вызванная чувством собственной неполноценности. Поэтому о красавицах он не мечтал. А когда насмешки знакомых перешли все границы, Петя купил маленькое золотое колечко и предложил его бывшей однокласснице за секс и, главное, демонстрацию того, что они пара влюбленных. Девушка согласилась. Но вышло так, что вместо удовольствия, Петя получил психологическую травму.

Вначале всё было хорошо. Они долго гуляли по деревне, держась за руки. Люди при встрече здоровались, улыбались, перешёптываясь за спиной. То есть всё шло так, как он и хотел.

Но дома, когда они остались наедине и приступили к выполнению второй части договора, всё пошло не так, как Петя надеялся. Он так быстро возбудился, что первая попытка заняться сексом закончилась для него раньше, чем он успел раздеться. Девушка промолчала, но Пётр решил, что она скрывает своё презрение. Поэтому больше в этот вечер у него ничего не получилось. Окончательно его добили слова девушки, которые она сказала, собираясь утром домой:

— Да уж, Петя, секс — это не твоё. Так что про женщин тебе лучше забыть, пока не заработаешь много денег. Без денег, Петя, тебе придётся всю жизнь самого себя за свою маленькую пипку дергать.

И сейчас, вспомнив тот разговор, сидя с недопитой бутылкой, оперуполномоченного Петра Воробьёва обуяла ярость. Он проверил наличие патронов в табельном пистолете и пошёл к новому соседу.

*****

Я сидел на берегу реки. Джинсы были подвёрнуты до колен, и вода мягко обтекала опущенные в воду пальцы. Сначала я подумал, что пришёл сюда, чтобы найти батюшку, но судя по тому, что река была вся скрыта густым туманом, было уже раннее утро, а значит, он давно уже выловил всех своих окушков и ушёл домой.

Я совсем не помнил ни прошлого вечера, ни как пришёл сюда. Кто-то покашлял у меня за спиной.

— Пора, — услышал я незнакомый голос.

— Куда? — спросил я, совсем не удивившись.

— Не «куда», а «зачем».

Я встал с травы и начал искать свои носки и ботинки.

— Забудь ты про них, — сказал голос.

Наконец я увидел своего собеседника: из тумана вышел старик, похожий на персонажа рублёвских икон. Вытянутое лицо, длинная белая седая борода и такие же волосы, доходящие до плеч. Он был бос, а из одежды на нём было что-то похожее на старый банный халат.

— Вы тот самый учитель? — спросил я.

— Тот самый, — нетерпеливо ответил старик. — Ты готов?

— К чему?

— Неужели ещё не догадался?

— Я умер?

— Ну, вообще-то смерти нет, но в вашем понимании — да, ты умер.

— И что теперь?

— Теперь? Теперь ты будешь искать ответы.

— Ответы на что?

— Ответы на собственные вопросы, — рассмеялся старик. — Все, кто при жизни их не нашёл, получают дополнительное время… будь оно неладно.

— А остальные?

— Остальные получают по заслугам. Праведники наверх, грешники вниз.

— Где же я буду искать?

— Тут инструкций и схем нет. Я бы, конечно, таких, как ты, к грешникам определял: прожить жизнь и ни в чём не разобраться… Уметь надо.

— В чём разобраться? Я не очень вас понимаю.

— Было бы удивительно, если бы понимал, — старик откашлялся и махнул рукой, приглашая идти за ним. — Жизнь тебе была дана, чтобы ты ещё живым сообразил, для чего она тебе.

— Ну, а если я не смог?

— Вот для тех, кто не смог, и существует эта дорога.

— Где дорога? Я ничего не вижу…

— Когда увидишь… Если увидишь… тебе дадут ещё один шанс.

— А если не увижу?

— Будешь вечно блуждать в тумане…

— Вы можете мне ответить на один вопрос?

— Про Васю? Да что здесь непонятного?.. Приятели его грохнули по пьянке. Потом повесили, чтобы следы запутать. А ноги ему местные кабаны обгрызли… Не думай ты о нём. Есть у тебя вопросы поважнее.

Из тумана вышла знакомая мне чёрная собака.

— Вот тебе поводырь и собеседник. Через мостик я вас переведу, а дальше сам…

— А вы?

— А у меня другая обязанность.