Дорога императора (СИ)

Поэтому развернулся и зашагал к тому самому окопчику, где убили моих старичков.

Почему-то там было спокойнее. Да и тянуло меня к этому месту. Уж сам не знаю отчего. Но хотелось отстоять свой последний дозор в этом месте.

Присел на дно окопа и глаза прикрыл. Нет, не для того, чтобы поспать. Просто как-то погано на душе стало. Хотелось хоть чуть-чуть глаза прикрыть, чтобы не видеть ничего вокруг, да голову освободить.

Как вдруг услышал голоса. Не сразу разобрал, кто это говорит, и насторожился. Однако не стал дёргаться, отчего-то понимал, что хоть голос и раздаётся где-то рядом, но говорившие не представляют опасности.

Прислушавшись, разобрал слова отдалённо на грани сознания, и только сейчас понял, что слышу не ушами.

Раскрыл глаза и увидел перед собой светящийся образ. Вот только что это за образ был, разглядеть было сложно.

— Ты поспал бы, пан Александр, — услышал я, — а мы уж покараулим. Второй раз не ошибёмся. Прости ты нас и попроси, чтобы другие простили. Или, нет нам уже прощения?

Уж не знаю от чего, но у меня по щекам потекли слёзы. Сами собой. Видимо, это ветром надуло.

Всё-таки я уснул. Правда, судя по тому, как сместилась новорожденная луна, спал совсем недолго, едва ли час.

Сначала напрягся. Не просто же так я проснулся. Может, мертвые старики что учуяли? Так ведь могли и сказать, я бы понял.

Засуетился и поднялся в окопе, согнувшись в пояснице.

Выложив винтовку на низенький бруствер, начал оглядываться по сторонам, пытаясь разглядеть подступающих врагов, но никого не было.

— Саша, ты меня слышишь? — услышал я в голове.

Это же Соня! У меня сразу отлегло от сердца, и я радостно выдохнул. Послал ей импульс: мол, «да, Сонечка, я тебя слышу».

— Сашенька, это очень хорошо. Где бы ты ни был, оставайся на месте. За тобой уже очень скоро придут. Мне доложили, что несколько поисковых групп уже прочёсывают территорию в том месте, где самолёт потерпел крушение. Рокоссовскому доложили, что отыскали остатки самолета, а рядом с ним могилу. Могилу раскопали, установили, что императора в ней нет. А я им говорила, что ты живой!

Саша, осталось недолго. Осталось только дождаться. Пожалуйста, потерпи. Очень скоро ты вернёшься домой.

Я улыбнулся от её слов. На душе стало очень светло и тепло. А окоп вдруг стал для меня по-домашнему уютным. Так, будто я сейчас был не в грязном окопе и не был перемазан землёй, а был рядом со своей женой на кровати и лежал, уткнувшись ей в родное плечо.

— Сашенька, а слово «дрязга» тебе о чём-нибудь говорит?

Я сначала не поверил услышанному, ведь Дрязга — так называлась деревня, в которой я находился и которая не пережила знакомство с немецкими солдатами.

Я тут же сосредоточился на импульсе, стараясь сделать его как можно более ощутимым, чтобы Соня поняла: да, деревня Дрязга мне и вправду знакома, я нахожусь именно в ней.

Однако Соня вдруг меня оборвала:

— Саша, я больше не могу с тобой говорить.

В этот момент связь с ней прервалась. Если раньше я ощущал её присутствие, то сейчас я не чувствовал ничего.

Больше я уснуть не смог. Так и глядел по сторонам, пытаясь высмотреть хоть что-то в темноте.

Спустя пару часов я услышал неровные шаги. Вот только доносились они из-за спины. Я тут же развернулся в ту сторону и прислушался.

Я увидел тонкую фигурку, что неровной походкой шагала в мою сторону и явно что-то несла. Пускай я не разглядел лица, да и вообще сложно было разглядеть что-то в такой темноте, но я точно знал, что это Ася.

Выдохнув и покачав головой, я негромко окликнул:

— Стой, кто идёт?

— Это я, Ася! — ответила девушка. — Я еды тебе принесла.

Я терпеливо дождался, когда она доберётся до меня и опустится в окоп.

Посмотрела на меня долгим грустным взглядом, затем принялась развязывать небольшой свёрток.

— Подумала, что ты здесь голодный совсем. Мы ведь весь день работали, а не ели ничего. Да и сама заснуть не могла. Всю ночь ворочалась, о тебе думала. Ещё и дети плачут. Вот я и не выдержала, ушла в лес. Вот сварила тебе похлёбки немного.

Это она рассказывала, развязывая узел. Затем и вправду выставив передо мной небольшой чугунный котелок, из которого повалил пар.

От вида тёплой еды у меня аж слюни потекли.

— Я знаю, что ты очень пострадал, тебе нужно восстанавливать силы, — продолжала приговаривать она.

— Ты бы тоже поела, — заявил я. — Тут и на двоих вполне хватит, — кивнул я на котелок.

— Я не хочу, — произнесла она, но я твёрдо посмотрел на неё. — Не спорь, ложка у нас одна на двоих, так что есть будем по очереди. Ты первая.

Мы очень быстро справились с содержимым котелка, потом так и сидели молча, друг на друга не смотрели.

— Плакать уже не могу, устала, а слезы текут. А небо красивое, звёздное, — произнесла она, посмотрев наверх.

Я молча покивал.

— Пойдём, что ли, на звёзды поглядим, раз уж друг на друга глядеть не желаем, — произнесла она.

Выбравшись из окопа, она легла прямо на землю и устремила взгляд куда-то в глубину чёрного неба. Я лёг рядом. Надо бы хоть что-то подстелить, земля холодная, но холода я не чувствовал.

Я так и не посмотрел на девушку. Не было неловкости, просто не хотелось. Я знал, что она плачет, но не было сил её успокаивать, да и слов утешения никаких не было.

Внутри была и радость от слов Сони, а еще и какая-то пустота, точно такая же, что нависла над нами, вот только без звёзд.

— Алесь, — произнесла вдруг она, — мне очень страшно.

— Я знаю, — покивал я.

— Ты мне очень люб, Алесь. Но поняла я, что ты не сможешь быть со мной рядом никогда. Ты так же далёк, как эти звёзды.

А я лишь промолчал. Мне было нечего ответить. Она была абсолютно права.

Глава 17

Наши!

Несмотря на то, что вчера я почти весь день работал, а ночью почти не спал, утром был довольно свежим и готов был трудиться дальше. Во мне было много энергии, хоть я и отдавал себе отчёт, что это злая энергия, дремучая, готовая уничтожать, но не созидать. Однако я ещё давно в прошлом мире научился использовать её во благо. Не выпускать своих демонов наружу, а заставлять их крутить шестерёнки, придавая мне сил. Тут главное действовать, не останавливаться. Глядишь, что-то хорошее и получится.

Вот мы и работали, продолжая разгребать завалы, оттаскивать с сторону куски спекшейся глины. Позже, когда в весенних работах возникнет пауза, можно все это вывезти куда-нибудь подальше, а пока просто свалим все в кучи, чтобы не мешало.

Вскоре появились первые гости. Увидев фигуры вдалеке, я вначале обругал себя за беспечность, что покинул пост и никого не поставил вместо себя, но потом вдруг понял, что это не солдаты. Это явно были обычные люди, такие же селяне, как и жители этой деревни.

Соседи пришли на помощь землякам. И приходили не с пустыми руками. Они тащили с собой кто что мог: несли еду и тёплые одеяла, старую одежду и лишние сельскохозяйственные инструменты. Одна бабуля принесла целое ведро горячей варёной картошки. Ну, это с её слов. Видимо, картошка была горячей, когда бабушка вышла к нам, да вот только остыло лакомство, путь-то не близкий. Стоит ли говорить, что картошка ушла на ура? Люди успели изголодаться.

Соседи приходили сразу с нескольких деревень, причём и те, кому досталось добытое у немцев зерно, но и те, кому зерна не досталось. Они помогали разбирать завалы и, если находили хоть что-то целое, складывали это в специально отведённое место. Помогли починить раскуроченные двери храма, а выбитые окна забили досками. Стекла нынче не найти, хоть бутылочные донца вставляй, так не наберется в деревне столько бутылок.

Притом соседи работали не покладая рук, будто это была их земля. Вскоре я и вовсе перестал различать, где свои, а где пришлые.

Те мужчины, что постарше, пообещали, что когда начнётся пахота, то обязательно придут и не одни, чтобы помочь. Несколько молодых неженатых парней и вовсе решили остаться в деревне. Поглядывали с интересом на наших девок, хоть при этом и работали, не разгибаясь. А один парень высокий, чернобровый, то и дело пялился на Аську.

Я вовсе не ревновал. Девка красивая, и дай бог ей отыскать своё счастье. Уж кто-кто, а она точно заслужила. И семью нужно создавать. Матери давно нет, отец погиб.

Ещё предстояла одна важная работа. Надо было спихнуть с дороги тот самый покорёженный танк. Сначала думали, а не запрячь ли коней в это дело? Но животных решили пожалеть. И уцелевшим волам, и коням ещё землю пахать. Поэтому танк обмотали сохранившимися верёвками, а там, кто как мог, тот так и работал. Кто-то тащил, кто-то толкал.

С невероятным трудом люди стащили с дороги покореженную груду железа и сбросили в кювет. Может, со временем его удастся распилить, а там либо отправить в металлолом, либо потихоньку перековать на какие-то полезные инструменты в хозяйстве.

Когда танк тащили, я почти не участвовал. Нет, впрячься-то впрягся, но тащил в меру самых обычных сил, не стал рвать поджилки. У меня была мысль применить свою суперсилу, но подумав, решил этого не делать. Во-первых, ни к чему давать лишних поводов для рассуждений. И так народ на меня косится, а многие даже опасаются лишний раз словом перекинуться в моём присутствии, не говоря уже о том, чтобы поговорить со мной лично. Всё глаза отводят. Да и сложно их не понять. По всем понятиям, после стольких пуль, что в меня выпущены, я должен быть мертвецом. Причём как минимум четыре раза. Опять же, крушение самолёта пережил.

Ещё переживал из-за того, что такое сверхусилие может вычерпать тот запас энергии, что я потихонечку успел накопить.

Поначалу, когда не удавалось сдвинуть танк, была даже мысль оставить его на дороге, как препятствие для немцев в случае чего. Но немцы придут уже вряд ли. А эта махина мешала сейчас соседям, которые везут по этой дороге еду. Им приходится объезжать преграду, а это неудобно.

В итоге, к полудню танк-таки забросили в кювет. После этого отправились на обед.

С приходом соседей люди как-то оживились. Поняли, что они не одни в этом мире. Тёмная тягучая тоска стала потихонечку отступать.

Люди хоть и были грустными, но обречённость из их взглядов пропала. Надо жить дальше. А жизнь — это движение. Не зря старики говорят, что работа — она от любых горестей исцелить может.

После обеда люди споро отправились в поля. И если не оглядываться за спину и не глядеть на уничтоженную деревню, то можно было бы представить, что всё как прежде. Жизнь продолжается, люди работают, земля пашется, и скоро жизнь вокруг забурлит вместе с приближающимся летом.

Я же на поле не пошёл. Решил ещё разок сходить в дальний окопчик. Не отпускала меня мысль, что те два старика так и остались там. Я, конечно, не верил во всякую там мистику, но это в прошлой жизни. В этой в неё сложно не верить, она просто происходит.

Видимо, те старики так и остались там, потому что чувствовали вину за собой и думали, что раз не сделали они своё дело исправно, пропустили врага, то так и должны нести свой дозор. А я же решил сказать спасибо старичкам за их службу, да отпустить их с добром. Вдруг услышат. И с чувством выполненного долга отправятся дальше. Ведь необходимости нести дозор больше нет, а их уже, наверное, ждут где-то там, на той стороне.

Отчего-то я был уверен, что тем старичкам попросту стыдно из-за того, что они проспали. Вот только они ведь ни в чём не виноваты. За свою долгую жизнь они давно заслужили отдых. А то рвение, с которым они взялись за тренировки, уже стоит похвал. Так что пусть уж идут с миром туда, куда ушли их друзья и соседи. Допустим, они бы не спали, то что бы это изменило? Крикнуть бы не успели, сопротивляться солдатам смогли бы недолго.

К тому же всё, считай, обошлось. И наши усилия были оправданы. Да, это с большой натяжкой, но большую часть жителей деревни мы всё-таки спасли. А это уже что-то. Ведь если бы не наши усилия, скорее всего, живых бы и вовсе не осталось.

Самое интересное, что из-за всей этой истории изменилось моё отношение к полякам. Я ведь, хотя и с уважением относился к польской культуре — фильмы польские очень люблю, книги, но к самим полякам относился без уважения. Горлопаны и хвастуны. Но здесь понял, что одно дело польская шляхта, или политики, что важно топорщит усы и считает себя пупами земли. И другое дело простой народ — тёплый, честный, открытый друг другу, и готовый делиться последним, даже когда совсем тяжело и ничего не осталось.

Глядишь, и вправду стоит побороться за этих людей, за их будущее. Убрать так называемую шляхту, что не привечает москалей, а с простыми людьми мы всегда сможем договориться. А уж я постараюсь, чтобы им здесь стало житься куда проще, чем при немцах.

Подойдя к окопу, я принялся внимательно его осматривать. Затем оглядываться по сторонам, будто действительно хотел отыскать кого-то глазами. У меня были мыслишки, что быть может это всё мне вчера просто приснилось, но дело есть дело. И как бы это глупо со стороны не выглядело, я пришёл сюда именно за тем, чтобы отпустить стариков. Поэтому и сказал им всё, что думал. Речь моя была довольно длинная, и если уж они могли меня услышать, то всё бы прекрасно поняли. И со спокойной душой отправились бы дальше по своему пути.

Пускай я и не католик, но я помазанник божий, и уж имею право чуть больше, чем простой человек. Не важно, что я православный, Бог-то у нас один.

Я уже хотел было возвращаться обратно, но в этот момент вдруг заподозрил неладное. Принялся оглядываться по сторонам и обратил внимание на небольшие заросли кустарника. Что-то с ним было не так. Кто-то там сидит. Волки? Нет, не похоже. Ну, сейчас узнаю.

— Эй, парень, — услышал я вдруг.

Я напрягся, но дёргаться не стал. Лишь сощурившись посмотрел в ту сторону, откуда доносился голос.

— Эй, хлопчик, к тебе обращаюсь, — снова донеслось из кустов.

Разговор шёл по-польски, но отчего-то я понял, что польский язык для говорившего неродной. Слишком уж грубоватый акцент. Язык хоть и славянский, но каждый язык по-своему уникален и отличается от всех остальных.

Я же хоть и пребывал в определённых сомнениях, но решил рискнуть:

— Бойцы, а чьи вы будете? — спросил я на чистом русском языке, повернувшись к кустам.

Там наступила короткая пауза. Снова раздался голос:

— А ты сам-то, кто будешь?

На этот раз говоривший использовал русский язык. И здесь уж стало ясно, что этот язык для него родной. А я внутренне расслабился и едва держался, чтобы не расплыться в улыбке.

— А вот сейчас на тебя посмотрю и решу, представляться тебе или нет. А то сидите в кустах, как сычи, вопросы странные задаёте.

Говорил это, а у самого сердце едва из груди не выпрыгивало.

— Я здесь один, — продолжил я, — а вас…

Я сделал небольшую паузу, пытаясь понять, сколько там человек скрывается. Уловил по дыханию, что их там трое. А чуть поодаль, метрах в тридцати, заметил какое-то шевеление. Причём почувствовал его, будто шестым чувством. Любой другой человек вряд ли бы разглядел.

— И один снайпер вон там прячется. Всё верно говорю?

После этого повисла пауза. А я же встал, сложив руки на груди и уставился в кусты. Видимо, русские солдаты — в этом уже не было сомнений, — о чём-то переговаривались.

— Больно уж ты парень глазастый, — раздался голос из кустов.

— А вы слишком много болтаете. Будьте добры, господа офицеры, выйти и доложиться по всей форме. И не говорите, что у вас с собой нет фотографии императора Российской империи или что вам её не показывали. В крайнем случае — на серебряный рубль гляньте. Правда, я на нем слишком важный, но узнать можно. Есть рубль в хозяйстве?

Из кустов тут же выскочил, как чёртик из табакерки, бравый мужичок. Он сначала порывался выпрямиться и встать по стойке смирно, но всё-таки мы были не на плацу. Он огляделся по сторонам и быстро подошёл ко мне, так и не разгибаясь:

— Ваше величество? — наконец спросил он.

— Моё, моё, величество! — хохотнув, ответил я.

Тут же раздалось радостное сопение из кустов, и оттуда появились ещё двое солдат.

— Ваше императорское величество! Мы все ноги стоптали, пока вас искали. А как узнали, что деревню сожгли, которую мы пытались разыскать, так сначала…

Я поднял руку, пытаясь их прервать:

— Всё, полно. Нашли уже императора.

Я окинул ребят взглядом. Одеты они были по-простому, в крестьянскую одежду. По движениям и цепким взглядам было сразу видно, что это не крестьяне. Сколько бы они ни пытались соответствовать образу, но хоть табличку на лоб вешай, что это опытные матёрые бойцы. Обнять бы их, но не буду. Я, конечно, безумно рад появлению своих, но нужно соблюдать строгость и невозмутимость.