Жажда мести

— Я что сказала! — повторила разгневанно Лена и, взяв с полки книгу, ударила Мизинчика по голове. — Я повторяться не люблю! Как звать этого невоспитанного осла? Сейчас я вызову милицию, чтоб его взяли.

Мизинчик, словно его кто окатил ушатом холодной воды, вскочил и, молча потряс головой, дрожавшими руками поставил книгу на полку и выскочил вон.

— Как ты можешь здесь жить? — спросила она и прошлась по комнате. — Тут омерзительно пахнет, воняет потом этого идиота. Он шиза! Не видишь? Он тебя ночью прирежет за то, что ты красивый, умный, высокий! Слушай, застрели его, он же стучать на тебя будет. У дедушки есть пистолет. Именной! Слушай, я придумала, где тебе можно жить.

— Куда ты меня приглашаешь?

— Да нет, тут мы живем, папа с мамой за границей, а у дедули имеется один домик, ну то есть двухкомнатная квартира, он же охотник, вот туда приезжают и останавливаются его дружки-охотники, простые мужики, из его деревни, где он родился. Там две комнаты, холодильник, телевизор.

— Нет, Лена, спасибо, лучше я не буду ни от кого зависеть, за свои рубль двадцать в общежитии.

— Но ты эти рубль двадцать можешь мне платить, хотя мне деньги не нужны. Но если у тебя такой принцип, то пожалуйста. Просто не хочу, чтобы ты с этим отвратительным типом жил вместе. Он же чудовище! Он же стоит у двери и подслушивает наш разговор. Квазимодо! У него рот — кривой, нос — кривой, глаза — врозь. — С этим выродком я тебя все равно не оставлю.

— Скажи, чем я привлек внимание сегодня милиционера? Проходили мимо него студенты, не остановил, а меня остановил. Что они от меня хотят? За Казакова?

— А кто такой Казаков? — поинтересовалась Лена.

— Он обладает магией слова. Твой дедушка обладает социальной магией, так скажем, послал на три солдатских буквы и — его поняли. А Казаков — магией слова! Вот я и думаю.

— Я пошла домой, а ты думай.

Он кивнул, а сам подумал о том, что хорошо бы побыстрее побродить одному по скверу подле общежития.

V

Никогда еще осень так не действовала на него. Он не ожидал ни встреч с Леной, ни с Борисом, который вернулся из Крыма, и снова зачастил на кафедру, на которой осталась после учебы Татьяна Козобкина, готовившаяся заочно поступить в аспирантуру. Он ходил словно неприкаянный, равнодушно встретил сестру Надю, приехавшую из родной Бугаевки с целой сумкой варенья и вяленой рыбы. Его ничего не интересовало после того, как профессор Дрожайший недвусмысленно намекнул на «провал защиты». Просто намекнул: он никогда не говорил определенно.

— Стоило бы сдать экзамены. А на всякие там занятия можешь не ходить, молодой человек. Мне кажется, твоя работа — это полноценная докторская диссертация, — подбадривал профессор, а сам думал, что после защиты диплома Волгину не предложили защиту диссертации, значит, имеются влиятельные силы, которые категорически против Волгина. Дрожайший все понял и перестал хлопотать. В конце концов, собственное спокойствие важнее и не стоит волноваться. Он считал, что сделал для талантливого юноши все, что мог.

Волгин чувствовал, что жизнь проходит мимо него. Он потерпел полнее фиаско с диссертацией, женщин после Самсоновой серьезно не воспринимал. Он сел и написал как-то об этом статью в форме письма-раздумья. Получился рассказ. Волгин понимал, что он не художник, лишь аналитик, но узнал адрес Юрия Казакова и положил в почтовый ящик свой рассказ. Волгин вложил записку, в которой обращался к Казакову как к непревзойденному мастеру магии слова. Писатель ответил коротким письмом, предлагая встретиться в журнале «Юность». Они встретились на пять минут, не больше.

Рослый, могучий, полный, лысый, с красивым классическим римским профилем Юрий Казаков слегка заикался. Он разговаривал с Волгиным как с равным. Они проговорили пять минут, но было ощущение, что они давно знают и понимают друг друга.

* * *

Однажды в сквере перед общежитием Волгин встретил Бориса. Тот разговаривал с каким-то мужчиной. Борис поднял руку, давая понять, что увидел приятеля. Волгин в ответ тоже вскинул руку. Он словно почувствовал в мужчине, ведущим беседу с Борисом, какую-то опасность.

Полковник Свинцов, а именно он разговаривал с Борисом, в последнее время очень изменился. Он стал чувствовать временами противную дрожь в руках. Когда ему доложили о скандале в отделении милиции Рыдрогоненко и о замеченном покровительстве Волгину со стороны Маршала Советского Союза, он впервые почувствовал, как задрожала его рука, сама по себе, в запястье, стала выгибаться и вибрировать. Душевный комфорт его был нарушен. Он видел истинное положение дел: сокращалась армия, увольнялись достойные люди, рушились построенные Сталиным советские бастионы. Его перестали посылать за границу, что он особенно остро переживал, намекали, что, возможно, отправят на пенсию. Свинцов был мнительным человеком и решил встретиться с Волгиным как исходной точкой всех его неудач.

Он обернул свое большое прыщавое, постаревшее лицо с маленькими глазками к Волгину и доброжелательно кивнул ему, как старому знакомому.

— Товарищ Волгин, — громко сказал Свинцов, проходившему мимо Волгину. Тот обернулся и вопросительно, словно впервые видел этого дядю, глянул на полковника. — Я хотел бы с вами поговорить.

Волгин с презрительной улыбкой, словно говоря, о чем же еще можно говорить, вернулся, и Борис, решив, что разговор касается их двоих, отошел в сторону.

— Садитесь, — предложил Свинцов, показывая на лавку.

— Спасибо, я постою.

— Я муж женщины, которую вы любили. Нас с вами объединяет она, Людмила, нам есть о чем поговорить. Можете уделить минуту?

Волгин молчал, ожидая вопроса. Свинцов с ненавистью смотрел на молодое красивое лицо.

— Я хотел узнать, что Людмила Самсонова сказала вам в последний день? — спросил дрогнувшим голосом Свинцов. — Для меня это важно, я места себе не нахожу. Я должен знать, о чем она думала в последнюю секунду своей жизни?

— Мне? — лицо у Волгина вытянулось, и он остановившимися широко раскрытыми глазами уставился на Свинцова.

— Мне сказали, что вы были при последних ее минутах, может, ошиблись, но я так понял, — проговорил Свинцов, и маленькие его глазки забегали.

— Кто вам сказал? — спросил Волгин, стараясь взять себя в руки. Как ему хотелось плюнуть в лицо этому ничтожеству и — дело с концом. «Не имеет ли Свинцов непосредственное отношение к убийству Самсоновой», — подумал Волгин.

— Еще один вопросик? Как мужчина мужчине. Вы с ней спали? — спросил Свинцов, наблюдая, как бледнеет и меняется в лице Волгин.

— Чудовище! — пробормотал Волгин и пошел прочь.

Прошло несколько лет с тех пор, но при воспоминании об этой встрече со Свинцовым, в Волгине рождалось чувство прикосновения к чему-то гадкому.

VI

Лена взяла очередной академический отпуск и, имея достаточно свободного времени, довольно часто приходила к Волгину в аспирантское общежитие, где он имел комнату. Они ходили в кино, обсуждали его статьи, вели ночами долгие разговоры. Она за последние несколько лет изменилась, одевалась в рваные джинсы, застиранную кофту и растоптанные туфли, считая, что творческие натуры так и должны выглядеть.

К ее появлению в общежитии привыкли, дежурившие на вахте после нескольких сцен, разыгранных Леной, перестали требовать от нее документы и уже не реагировали на ее появление. Она любила сидеть прямо на столе, болтать оголенными ногами, о красоте которых догадывалась, рассказывала Волгину смешные истории из высшего света, обзывая всех членов Политбюро баранами, у которых нет мозгов. Она с не меньшей долей злорадства перемывала косточки и президенту Соединенных Штатов, и королеве Англии. По ее мнению в Советском Союзе есть один умный человек, и этот человек — женщина, министр культуры Фурцева.

— Кто сказал тебе, Лена?

— Дедушка. Он еще не ошибался ни разу в жизни. Когда ему еще на фронте однажды посоветовали устроить наблюдательный пункт на водонапорной башне, он сказал: не надо, сейчас немцы ее собьют снарядом. И точно, через минуту башню снесли снарядом. Вот Екатерина Алексеевна будет у нас в гостях, можешь убедиться сам. Она красивая, хотя, признаться, старая. Так что я могу быть спокойной за тебя.

— Когда она к вам приедет?

— Завтра. После обеда. Дедушка с двенадцати до часу отдыхает, а потом в три она приедет.

— Мне делать завтра нечего весь день, поедем с утра, познакомишь со своим ангелом-хранителем, дедушкой, — предложил Волгин, что было тут же с восторгом принято.

— А хочешь, если сегодня поедем, останешься на ночь у нас, я к тебе ночью приду. Собаки наши все уснут, а дедушка начнет храпеть. Он так храпит, что закрывай уши и убегай из квартиры. Это у него с войны. Кантузия.

На следующий день Лена поджидала Волгина у знакомого подъезда в новой импортной дубленке, в красивой собачьей шапке, новеньких с иголочки сапожках.

— Красивая я? — спросила она и засмеялась.

— Очень, — сказал Волгин. — Показывай свою Фурцеву.

— Она еще не приехала, пойдем знакомиться с дедушкой. Он уже заранее с моих слов тебя любит, только не ударь лицом в грязь, скажи, что лучшие люди — это фронтовики, которые много пережили, что русский народ вынес больше, чем все остальные народы мира.

Дедушка выглядел еще довольно энергичным и моложавым: крепкое телосложение, без единой сединки густые русые волосы, мужественная осанка. Его немного портил большой некрасивый нос, под которым топорщились усы. Он был одет в старый военного образца китель, стертые в коленях галифе, замызганную рубашку и тонкие, но достаточно высокие, чтобы прикрыть коленки, сибирские валенки-катанки. Он протянул жилистую широкую ладонь:

— Алексей Павлович. Садитесь. Мне Леночка о вас кое-что рассказала. Чаю будете? Полина! Чаю гостям!

— Чай! Слышу, — отвечал с кухни далекий голос.

— Дедушка, он гений, — сказала Лена, раскрасневшись от волнения.

— В нашей советской стране все гении, — подтвердил старый маршал и подмигнул как-то очень свойски Волгину. — Дураков нет!

— Да уж, — понимающе рассмеялась Лена. — Но я только всерьез, дедушка.

— А я разве понарошку, Лена. Хотя, правду говоря, на наш век дураков хватит. Много на свете умного, да хорошего мало, Лена. Она у меня нынче отпуск академический взяла. Куда с ее-то здоровьем целыми днями сидеть и худеть за книгой. Не выросла та яблонька, чтоб ее черви не точили.

Он круто повернулся и в сопровождении собак отправился на кухню за чаем.

— Вот видишь, какой мой дедуля добрый, он мне и вправду за маму и папу, он все умеет. — сказала Лена. — Вот сейчас приедет к нему Фурцева. О музее одном для танковых войск покалякают.

Появившийся в дверях маршал протянул поднос с чайными чашками внучке, а сам пошел открывать дверь, в которую настойчиво звонили. Из коридора послышались голоса — мужской и женский. Лена вскочила с кресла и бросилась в коридор, откуда тут же раздавался энергичный и чистый женский голос. Через секунду Фурцева появилась в дверях, оглядываясь и говоря что-то Лене. В гостиной она остановилась — среднего роста, в приталенном строгом дорогом костюме, от нее исходил запах тонких духов.

— А это кто? — спросила она Лену, удивляясь, с улыбкой, и оглядываясь на нее. — А что же ты молчишь? Лена, ну, знакомь меня.

— Это Владимир Волгин, — представила его Лена Фурцевой. — Это Екатерина Алексеевна.

— Да уж, да уж, — говорила Фурцева, крепко пожимая Волгину руку. — Вижу, серьезный молодой человек.

— Он написал много работ просто замечательных, — проговорила Лена, краснея и глядя на Волгина и вдруг понимая, что ей не о чем больше говорить. — Он такой замечательный, умница, но его не понимают. Он — гений.

— Не сомневаюсь, никогда умниц не понимали, — сказала Фурцева, бесцеремонно усаживаясь в кресло и доставая из кармана какую-то бумажку.

Волгин молчал. Он не смог определить, сколько лет Фурцевой, но в облике этой немолодой женщины было столько очарования. Хотелось говорить при ней умные слова, вести себя как-то особенно красиво.

— Я тут ненадолго, Алексей Павлович, мы вас, наших защитников, в обиду не дадим, — обратилась она к маршалу, усевшемуся напротив. — Вот только с открытием повременим. Я говорила с Леонидом Ильичам; он — за.

Старый маршал кивал в ответ, довольный, что есть люди, которые все понимают и знают, что без старой гвардии новую не создашь.

Фурцева говорила, а сама то и дело взглядывала на Волгина, словно ожидая случая заговорить с ним, и в ее внимательном взгляде отчетливо виделся интерес к нему.

— Кто ж его не понимает? — обратилась Фурцева к Лене с лукавой улыбкой.

— Да вот у него есть эссе, а никто не печатает, слишком смелое, — прошелестела Лена.

— Очень такое умное эссе о Чехове, Бунине и Казакове.

— Сейчас все печатают, такое время, — не согласилась Фурцева. — Расскажите поподробнее, о чем вы пишете.

— О том, что Юрий Казаков по мастерству и таланту не уступает Чехову, а уж тем более Бунину, — отвечал Волгин.

— А кто такой Юрий Казаков? — удивилась Фурцева и посмотрела на маршала, который недоуменно пожал плечами.

— Писатель, современный, — отвечала Лена.

— Я понимаю, что писатель, но я не читала, — отвечала Фурцева.

— У меня с собой нет книжки его рассказов, но дома имеется, — буркнул Волгин.

— Я позвоню Твардовскому, он напечатает, хотя он рьяный поклонник Бунина, и обязательно сделает свои замечания. Теперь, Алексей Павлович, наше с вами дело сдвинуто, не беспокойтесь, в обиду не дадим. Вы вот что, Володя, позвоните мне, принесите свое эссе. Вот телефон.

— Я принесу, — сказала Лена. — Он стеснительный.

Лена явно не желала встречи Фурцевой с Волгиным, и это стало для всех настолько очевидным, что не заметил данное обстоятельство только старый маршал. Если эта молодая, не лишенная красоты девушка, которая годится ей в дочки, так ревниво ведет себя, то, видимо, есть для этого основания.

Фурцева принялась собираться, еще раз поблагодарила за чай.

* * *

Волгин позвонил Фурцевой через пять дней. Фурцева тут же попросила приехать, предложила выслать за ним автомобиль. Он отказался. Сказал: позвонит через день. Но позвонил через два дня. И по голосу понял, рада, просила приехать к ней домой, опять сказала, что вышлет машину. На этот раз он согласился.

Ее квартира вся сияла новой мебелью и чистотой. Фурцева была в длинном черном вечернем платье, из-под которого выглядывали носочки лакированных туфель. Кругом зеркала: огромное зеркало в холле, в ванной — во всю стену и в каждой комнате тоже по зеркалу. Они сели на кухне. Он подумал, что о встрече мечтал не для желания напечатать свои работы, а для того, что бы полюбоваться этой женщиной. Он любил именно такую зрелую красоту.

— Вы хотели бы выпить?

— С удовольствием, — согласился он.

Она внимательно на него посмотрела, подумала секунду и поднялась. Она принесла красного легкого крымского вина, и они выпили из больших хрустальных фужеров. В ее красоте было что-то от вечернего заката, от замирающего морского прибоя, как подумалось Волгину, и он, взяв ее руку, поцеловал. Она ничего не сказала. Женщина слишком знала себе цену, чтобы удивляться впечатлению, произведенному на молодого человека.

— Что у вас за эссе, можно посмотреть, — попросила она ласково.

Волгин все еще держал ее руку, она погладила его голове. Ему казалось, он ощущал прежнее, забытое им давно чувство, какое было с Самсоновой.

— Можно я вас поцелую? — спросил он дрогнувшим голосом.

Он прикоснулся к ее щеке губами, ее кожа была нежной и исчочала необыкновенный запах, от которого у него закружилась голова.

— Я вас видел много раз по телевидению, — сказал он. — Вы в жизни гораздо интереснее, элегантная, в вас столько чувств.

— Вечерних, — добавила она грустно.

— Я вас любил, не зная вас, — прошептал он. — Мне не надо помогать. Напечатают, не напечатают, не в этом дело, просто я о вас мечтал, еще не зная вас, и ожидал встретить.

— Вы красивый, Волгин, — покачала она головой и погладила его по щеке, как-то по-матерински. — Волнительный, соблазнительный, милый.

— Все говорят и думают только о делах, напечатать, не напечатать, защититься, не защититься. Я не доктор, вот уже три года утверждают мою диссертацию в ВАКе. Плевать на это, не в том дело, главное, я вас встретил. — От нее исходило какое-то легкое сияние, словно свет струился от ее рук, шеи, лица. Он с нежностью дотронулся до ее обнаженной ноги.

— Скажите, сколько вам лет? Вы такая красивая, у меня только однажды была женщина — совершенство, и больше я не встречал ничего подобного, — говорил он, обнимая ее.

— Сколько лет, не скажу, — сказала она, — это неинтересно. Но вы мне нравитесь.

— Каждая встреча — судьба.

— Все, что случается, мы называем судьбой, а вот что не случается?

— То же самое называется судьбой, — рассмеялся Волгин.

— У вас такая судьба?