Императорские изгнанники

Они оставили свой багаж в Остии, где одному из людей Катона было поручено доставить его в Рим. Они направлялись в большую собственность Катона на холме Виминал, одном из самых богатых районов города. Его повышение до командира вспомогательной когорты несколькими годами ранее ввело его в сословие всадников, социального класса на одну ступень ниже уровня сенаторов. Он также был весьма состоятельным человеком, во многом благодаря тому, что ему было пожаловано имущество и состояние своего бывшего тестя, который замышлял заговор против императора. Предателям удалось бы убить Нерона, если бы не вмешательство Катона. Прекрасный дом сенатора Семпрония на Виминале был также передан ему в награду.

Катон размышлял, как изменилась судьба римской знати при цезарях. Он сознавал, что то, что император может дать, он может легко и забрать. Теперь, когда ему нужно было растить сына, он был полон решимости сохранить свой нос чистым и сохранить свое счастье. Не то чтобы это было легко, учитывая неудачное начало конфликта с Парфией в предыдущие два года. Попытка заменить правителя Армении ставленником Рима привела к катастрофе, а восстание небольшого приграничного царства практически было на грани распространиться по восточным провинциям еще до того, как оно было подавлено. Катон принимал участие в обеих кампаниях и теперь боялся, что он заплатит цену, как только он представит свой отчет в императорский дворец.

Хор смеха привлек его внимание к трактирщику и другим посетителям, когда тот повернулся, чтобы выкрикнуть приказ обслуживающей девушке. Затем он подошел к Катону и его товарищам и весело улыбнулся.

— Скажите мне, ведь еда такая же вкусная, как я вам и говорил, а?

— Вполне удовлетворительно, — ответила Петронелла и сделала вид, что осмотрела один из хлебов. — Хлеб мог бы быть и свежее.

— Сегодня его испекли первым делом.

— Возможно, его испекли первым делом. Но не сегодня.

Хозяин гостиницы стиснул зубы, прежде чем продолжить. — А в остальном все хорошо? Я так понимаю, более чем удовлетворительно? Что скажешь, сынок? Он взъерошил кудри Луция. Юноша, челюсти которого упорно работали над хрящом, стряхнул руку и поднял глаза.

Катон быстро сглотнул и вмешался. — Вполне неплохо.

Несмотря на вполне оправданные возражения Петронеллы, он не хотел чрезмерно раздражать трактирщика. Такие люди были полезными распространителями сплетен и информации, которые они получали от торговцев, идущих по Остийской дороге, и он очень хотел узнать о ситуации в Риме, прежде чем они вошли бы в город. Он поспешно проглотил кусок пропитанного маслом хлеба во рту и откашлялся.

— Мы уже несколько лет как были на восточной границе.

— Ах! — кивнул трактирщик. — Сражались с парфянскими ублюдками, а? Как идет война?

— Война? — Катон переглянулся с Макроном. — На самом деле она еще не началась.

— Нет? В прошлый раз, когда я был в Риме, в имперском воззвании, размещенном на форуме, говорилось о серии пограничных столкновений. В них также говорилось, что мы их хорошо пнули.

— Ну, ты же не веришь всему, что читаешь в воззваниях, — сказал Макрон. — О времени сражений сказано достаточно верно. В остальном же… — Он пожал плечами.

Трактирщик нахмурился. — Ты утверждаешь, что воззвание было фальшивым?

— Поддельные воззвания? Не обязательно. Но я бы не стал ставить на это свои сбережения.

— Как бы то ни было, — продолжил Катон, — мы оторвались от столичной жизни. Что-нибудь новое, о чем нам следует знать?

— За последние несколько лет? Смотря сколько у тебя времени!

— Хватит, чтобы перекусить, и нам снова в путь. Так что говори кратко.

Трактирщик почесал щеку, собираясь с мыслями. — Хорошая новость в том, что Паллас выглядит так, как будто собирается нас навсегда покинуть.

— Паллас? — Макрон приподнял бровь. Паллас был одним из имперских вольноотпущенников, унаследованных Нероном от Клавдия, и был главным советником императора. Это была должность, для которой требуемые навыки включали шпионаж, нанесение ударов в спину, жадность и амбиции, и все это он отточил в высшей степени. Только видимо, он на чем-то попался, или же он встретился с сильным соперником. — Что же произошло?

— Его обвиняют в заговоре с целью свержения императора. Судебный процесс начнется через месяц или около того. Должно получиться хорошее представление; его защищает сенатор Сенека. Я бы обязательно пошел посмотреть на это зрелище, если бы не был так занят здесь.

Макрон перевел взгляд на своего друга. — Вездесущие фурии, как все перевернулось местами. Я думал, что Паллас крепко зарылся мордой прямо в свое корыто. Особенно когда связал свои дела с Агриппиной, — осторожно заключил он.

Катон кивнул, размышляя о смене власти в столице. Паллас заключил союз с Агриппиной и ее сыном Нероном в последние годы правления предыдущего императора. Однако его отношения с матерью нового императора были не только политическими. Катон и Макрон раскрыли секрет несколькими годами ранее и мудро держали рот на замке. Не то чтобы языки не болтали за обеденными столами аристократов или среди сплетников, которые собирались вокруг общественных фонтанов в Субуре. Но слухи — это одно, а знание правды было гораздо более опасной ситуацией. Теперь казалось, что перспективы Палласа пошли на убыль. Возможно со смертельным исходом. И, возможно, не только для него.

— Судят ли еще кого-нибудь кроме него?

— Не то, чтобы я знал о них. Он мог действовать один. Скорее всего, император положил глаз на его богатства. Невозможно стать таким богатым, не наживая врагов. Люди, которых вы свалили по пути наверх. Или люди, которые просто возмущены вашим успехом и богатством. Вы знаете, как это сочетается среди власть имущих в Риме. Всегда кто-то готов воткнуть нож в спину… это просто такое выражение. — Он вдруг взглянул на Катона с тревогой. — Как вы сказали, какие у вас были дела в Риме?

— Нас отозвали. Точнее сказать, мою когорту преторианской гвардии.

— Твою когорту преторианцев? — Трактирщик натянуто улыбнулся и как будто побледнел, когда понял, что ступил на опасную почву, высказывая свое мнение о мотивах императора, тем более не кому попало, а преторианцу.

— Я командующий трибун. Макрон — мой старший центурион. Мы сели на первый корабль, направляющийся в Остию. Остальные люди на транспортах на несколько дней позади нас, так что, возможно, тебе повезет, когда они пройдут этим путем.

— Я не имел в виду никакой критики, только из лучших побуждений, господин. Это просто разговоры на улице. Я не имел в виду ничего обидного.

— Успокойся. Твои взгляды относительно Нерона достаточно безопасны среди нас. Но что с Агриппиной? Ты знаешь, имела ли она какое-либо отношение к обвинению Палласа в заговоре? Когда мы отправились на восточную границу, эти двое были ближайшими советниками императора.

— Уже нет, господин. Как я уже сказал, Палласа судят, и она впала в немилость. Император выгнал ее из императорского дворца и лишил официальных телохранителей.

— Это сделал Нерон? — поинтересовался Макрон. — В последний раз, когда я видел их двоих вместе, она вертела его на своем мизинце. Похоже, у мальчика наконец-то выросли яйца, и теперь он распорядитель представления. Молодец.

— Может быть, — задумался Катон. Судя по опыту общения с новым императором, он сомневался, что Нерон проявил такую ​​инициативу в одиночку. Скорее всего, его рукой руководила другая фракция во дворце. — Так кто же в эти дни советует императору?

Хотя его несколько успокоили, что его слова не будут использованы против него, трактирщик понизил голос. — Некоторые говорят, что настоящая власть теперь в руках Бурра, командира преторианской гвардии. Его и Сенеки.

Катон переварил эти сплетни и приподнял бровь. — А что говорят другие?

— Говорят, Нерон стал рабом своей любовницы Клавдии Актэ.

— Клавдия Актэ? Никогда о ней не слышал.

— Я не удивлен, господин. Не слышали, если вы отсутствовали несколько лет. Ее видели в его компании только как последние несколько месяцев. В театре, на скачках и т. д. Я видел ее сам в последний раз, когда был в Риме. Симпатичная, но говорят, что она вольноотпущенница, а консервативным людям это не нравится.

— Могу представить. — Катон знал, насколько скрупулезно обидчивые сенаторы, более склонные к традиционным взглядам, относились к социальным различиям. Они рассматривали случайность рождения, которая дала им огромные привилегии, как некое право, данное богами, относиться ко всем другим людям как к неполноценным от рождения. Наигранный вид превосходства худших из них действовал ему на нервы. Даже если они думали, что их дерьмо пахнет лучше, чем у немытой черни, это было не так. Более того, как правило, большую часть содержимого их головы занимало все то же дерьмо, а не та остаточная материя, принимаемая ими за мозг. Мысль о том, что император демонстрирует миру свою низкорожденную женщину и утирает им нос этим фактом, привела бы наиболее чувствительных сенаторов в заговорщицкое безумие. Нерон играл в опасные игры, даже если и не подозревал об этом.

— Тогда я оставлю вас заканчивать вашу трапезу, господин. — Трактирщик кивнул Катону и его товарищам и отошел к своему табурету в конце стойки.

Макрон сделал быстрый глоток вина из своей чаши, затем рыгнул и улыбнулся. — Похоже, в Риме все изменилось к лучшему. Если повезет, эта змея Паллас направится в подземный мир и больше не причинит нам неприятностей. За это стоит выпить.

Но его друг не отреагировал на приглашение, задумчиво глядя вниз.

— Что случилось, Катон? Нашел способ увидеть обратную сторону ситуации? Хоть раз, почему бы не отпраздновать хорошие новости?

Катон вздохнул и взял свою чашу. — Справедливо. Но скажи мне, мой друг, исходя из нашего предыдущего опыта, как часто плохие новости сменяют хорошие?

— Да, к фуриям долбанный пессимизм и насладимся вином, почему бы и нет?

Петронелла толкнула его локтем. — Следи за языком! Ты хочешь, чтобы молодой Луций заговорил как ты?

Макрон взглянул на мальчика и подмигнул. Луций ухмыльнулся.

— Тогда будем надеяться, что я ошибаюсь, — сказал Катон. Он поднял чашу. — За Рим, за дом и за мирную жизнь. Мы это заслужили.

ГЛАВА ВТОРАЯ

«Возвращение домой по-прошествии нескольких лет всегда сопряжено с некоторым неудобством», — размышлял Катон, когда они въезжали в столицу и пробирались по ее многолюдным улицам. Несмотря на то, что его чувства были переполнены знакомыми видами, звуками и запахами города, что-то в нем казалось странным и тревожным. Это чувство, что все ушло вперед, и он вдруг стал чужим в том месте, где родился и вырос. Кроме того, город ощущался теперь каким-то маленьким. Когда-то Рим был для него целым миром, огромным и всеобъемлющим. Казалось невозможным поверить, что его улицы, храмы, театры и дворцы можно превзойти в своем великолепии, что ассортимент предлагаемых развлечений может быть где-то лучше, что изысканность его библиотек и ученых может сравниться с каким-либо другим городом в империи или за ее пределами. Однако с тех пор, как Катон покинул город, он успел увидеть богатство Парфии и Великую библиотеку в Александрии, чьи галереи раскинулись в тени возвышающегося маяка Фароса, гораздо выше и внушительнее любого здания в Риме. «Но потом, — рассуждал он, — все места, как и все впечатления, кажутся менее впечатляющими, когда мы снова их посещаем. Опыт постоянно преобразовывал восприятие памяти, так что воспоминания о его первоначальном удивлении теперь казались немного постыдной наивностью».

Несмотря на это, в погружении в привычное было что-то приятное. Вымученное чувство причастности, решил он, лучше, чем отсутствие корней. Несмотря на вонь сточных канав и мусора на улицах, здесь ощущался теплый аромат свежеиспеченного хлеба, древесного дыма и пьянящий запах специй с рынков. Вспоминаемые переулки и широкие улицы вставали на свои места, пока они прокладывали свой маршрут рядом с императорским дворцом, пересекали Форум и поднимались по склону Виминальского холма, проходя через переполненные и разрушающиеся многоквартирные инсулы в трущобах у подножия холма. Взяв Луция за руку, чтобы убедиться, что людской поток не раскидает их на узкой оживленной улице, Катон посмотрел вниз и увидел возбужденный блеск в глазах сына, когда тот бросил взгляд на суетящихся вокруг людей.

— Знаешь. Когда мы покинули Рим, ты, был слишком мал, чтобы помнить об этом месте.

— Я помню, отец, — вызывающе ответил Луций. — Мне шесть лет. Я не ребенок.

Катон рассмеялся.

— Я никогда не говорил, что ты малыш. Ты быстро растешь, мой мальчик. Слишком быстро, — добавил он с горечью.

— Слишком быстро?

— Ты поймешь, что я имею в виду, когда сам станешь отцом.

— Я не хочу быть отцом. Я хочу быть солдатом.

Выражение лица Катона ожесточилось, когда в его мыслях промелькнули как душераздирающие, так и славные воспоминания.

— Когда придет время, мы об этом поговорим, если это действительно то, чего ты хочешь.

— Я этого очень хочу. Дядя Макрон говорит, что я буду хорошим солдатом. Таким же, как ты. Я даже буду командовать своей собственной когортой. — Он протянул свободную руку и потянул Макрона за тунику. — Так ты сказал, не так ли, дядя Макрон?

— Ты прав, мой мальчик. — Макрон кивнул, крепко держа Кассия за поводок. Возбужденный обилием запахов и звуков вокруг, пес стремился исследовать все вокруг.

— Быть воином у тебя в крови. Это сделает из тебя мужчину.

Катон почувствовал, как его сердце замирает при виде этой перспективы. В отличие от своего друга, он не рассматривал войну как возможность обрести славу. В лучшем случае это было необходимое зло. Последнее средство, когда все попытки найти мирное решение споров между Римом и другими империями и царствами терпели неудачу. А также для восстановления порядка в случае восстания или другого гражданского конфликта. Он знал, что Макрон мало симпатизировал его взглядам на этот вопрос, и поэтому они вдвоем редко обсуждали этот вопрос в лоб. Именно поэтому Катона раздражало то, что Макрон поощрял его сына. Он достаточно хорошо знал своего друга, чтобы понимать, что это не попытка использовать Луция в качестве посредника в их дискуссиях с расходящимися взглядами; просто невинное поощрение. Это еще больше затрудняло противодействие, ибо могло показаться, что он слишком остро реагирует. Отвлечение внимания было бы лучшей стратегией.

— Мы должны найти тебе наставника, как только устроимся, Луций.

Мальчик нахмурился.

— Не хочу. Я хочу играть с дядей Макроном и Петронеллой.

Катон вздохнул. — Ты прекрасно знаешь, что они скоро покинут Рим. Тебе понадобится кто-то, кто присмотрит за тобой и начнет твое образование, когда Петронеллы больше не будет рядом.

Она бросила на него мрачный взгляд. — Я научила его буквам и цифрам, хозяин. И немного читать.

— Да я знаю. Прошу прощения… Я благодарен тебе. Заменить тебя будет непросто.

Успокоившись, она кивнула. — Я попробую найти кого-нибудь, кому вы можете доверять. Я поспрашиваю других домочадцев на Виминале. Наверняка найдется кто-то, кто сможет занять мое место.

— Любовь моя, — улыбнулся Макрон, — никто не сможет занять твое место. Ты практически вторая мать для парня.

— Я не хочу, чтобы она уходила, — пробормотал Луций, опустив взгляд. — Разве они не могут остаться?

— Мы уже говорили об этом, сын, — ответил Катон. — У них своя жизнь, которую они должны вести.

— Разве ты не можешь приказать им остаться, отец?

— «Приказать им?» — Макрон зарычал от смеха. — Хотел бы я посмотреть, как кто-нибудь прикажет Петронелле сделать что-нибудь. Я бы заплатил хорошие деньги за то, чтобы посмотреть, как их растерзают и сотрут в порошок.

Они свернули на улицу, где стоял дом Катона. По обеим сторонам улицы располагались небольшие магазины, арендованные у владельцев больших домов, которые находились за ними. В ближнем конце улицы находилось несколько многоквартирных домов, которые уступали место домам более богатых соседей. Входы в большие дома располагались между магазинами и представляли собой большие двери с шипами на улицу. Когда они дошли до дома Катона, он увидел, что по обе стороны скромной лестницы, ведущей с улицы к парадной двери, по-прежнему работают торговец скобяными изделиями и пекарь, которые арендовали у него помещения. Он ненадолго остановился, чтобы полюбоваться аккуратно ухоженными бревнами и бронзовыми гвоздиками, затем поднялся по ступенькам и резко постучал в дверь.

Мгновение спустя узкая задвижка откинулась, и пара глаз коротко осмотрела его через решетку, прежде чем приглушенный голос потребовал: — Что у тебя за дело?

— Открой дверь, — нетерпеливо приказал Катон.

— Кто ты?

— Трибун Квинт Лициний Катон, теперь открывай.

Глаза сузились, прежде чем привратник ответил: — Сейчас.

Затвор с грохотом встал на место, и Катон повернулся к остальным. — Должно быть, новый привратник. Или я изменился больше, чем думал с тех пор, как мы в последний раз были в Риме.

Створка снова открылась, и за решеткой показался пожилой мужчина. Одного взгляда было достаточно: засов на дальней стороне отодвинулся, и дверь распахнулась, обнаруживая Кротона, управляющего домом. Он быстро поклонился и улыбнулся, отступая в сторону, чтобы дать возможность Катону и остальным войти.

— Господин, мое сердце радуется вашему возвращению. Мы не знали, что вы вернетесь домой.

— Мы только вчера высадились в Остии. Мы были в пути с самого рассвета.

Кротон быстро справился со своим удивлением, закрыв дверь и отгородившись от уличных шумов. В тихом вестибулуме единственным звуком было легкое журчание фонтана из атриума.

— Я сейчас же подготовлю спальные и жилые помещения, господин. И вам понадобится еда после вашего путешествия.

— Еда может подождать, — перебил Катон. — Нам нужна ванна и свежая одежда. Разожги огонь в терме, а потом займись другими делами.

Кротон осмотрел их и приподнял бровь. — А ваш багаж, господин?

— Идет вверх по реке из Остии. Должен добраться до дома завтра. За него будет отвечать человек по имени Аполлоний. Он будет жить в доме вместе с нами, так что приготовь для него комнату.

— Какая жалость, — пробормотал Макрон. Он не испытывал особой симпатии к шпиону, который служил проводником Катона во время его недавней миссии в Парфию и согласился служить с трибуном, когда преторианская когорта вернется в Рим. «Не то чтобы подразделение не нуждалось в новых людях, — размышлял он. Не более ста пятидесяти человек из первоначальных шестисот или около того пережили сражения последних двух лет. Несмотря на то, что их штандарт получил несколько наград за доблесть, пройдет некоторое время, прежде чем когорта наберет прежнюю боевую мощь и снова будет готова к бою». И не то чтобы Макрон примет участие в этом процессе. На мгновение он почувствовал сожаление и тоску по карьере и братьям по оружию, которых он оставит после отъезда в Британию. Больше всего — по Катону.

Макрон был там, когда Катон впервые прибыл к лагерному валу Второго легиона на Рейне, худой, промокший и дрожащий как дворняга. Он нехотя стал наставником молодого человека, но только после того, как Катон справился со своими нервами и стал хорошим солдатом, понял, какие перспективы лежат перед ним. С тех пор Катон служил под началом Макрона, затем стал равным ему по званию, а, в конце концов, получил звание выше него. За последние пятнадцать лет они были почти неразлучны, служа на границах Империи. Вскоре им предстояло расстаться, и, учитывая расстояния, они, скорее всего, никогда больше не увидятся. С этой правдой было трудно смириться.

То, что Аполлоний будет подле Катона во всех предстоящих кампаниях, утешало мало. Макрон с самого начала не доверял этому шпиону. Полководец Корбулон поручил Аполлонию сопровождать Катона в его миссии в Парфию. Он был худощав, кожа на его бритой голове так плотно прилегала к черепу, что он был похож на какой-то дух умершего. Его глубоко посаженные глаза метались по сторонам, а острый ум ничего не упускал. Раздражало то, что этот же острый ум высмеивал тех, кто обладал меньшей эрудицией и быстротой мышления. Если кто-либо заслуживал фразы «чересчур уж умный», то, несомненно, Аполлоний был первым в очереди. Макрон признавал, что греческий вольноотпущенник был не без достоинств. Мало кто мог сравниться с ним в мастерстве владения клинком, и он был просто отличным бойцом, которого только можно было иметь на своей стороне. В то же время к нему было сложно повернуться спиной. Было в нем что- достаточно долго и имел достаточный опыт, чтобы доверять таким инстинктам.

Когда Кротон направился в жилые помещения, Макрон стал рядом со своим другом и негромко произнес. — Не уверен, что я бы так хотел видеть Аполлония, будь я на твоем месте, мой друг. Он сшит из той же ткани, что и Паллас, Нарцисс и все остальные греческие вольноотпущенники.

Катон тонко улыбнулся. Как и многие римляне, Макрон был склонен смотреть на греков свысока, считая их нацией, склонной к вычурному интеллектуализму и интригам. Это было слишком уж поверхностное представление, которое не более чем льстило римской вере в собственную прямоту и превосходную честность. За все годы их совместной жизни Катону не удалось изменить позицию своего друга, и не было смысла предпринимать новые попытки на этом позднем этапе.

— Аполлоний доказал свою ценность в Парфии. Если бы не он, меня бы сейчас не было в живых.

— Он хотел спасти свою шкуру. То, что он спасал и твою жизнь, было последним, о чем он думал.