Веревка из песка

Анатолий Степанов

Веревка из песка

Глава I

Неумело, а потому с ненужными усилиями, он втиснул себя в эластичный конькобежный комбинезон, от паха до подбородка протянул застежку засекреченной тонюсенькой молнии и предстал перед зеркалом. Рассмотрел себя без удовольствия, оттого скривившись личиком, и вдруг насмешливо приказал:

— На старт!

Как там у них, у конькобежцев, видел же по телевизору? Левая нога на линии носком вперед, правая ступней в развороте на девяносто градусов для первого толчка сзади, полуприсед, как в гопаке…

— Внимание! — И тут должен последовать выстрел.

Он не дождался выстрела, потому что выстрела не могло быть. Но старт все-таки будет. Скоро звякнет звонок вызова — вместо положенного выстрела — и он сделает рывок. Куда? Для чего? Нет, не к такому старту он готовил себя все эти лихорадочные ученические годы.

Звякнул звонок. На выход…

…С необозреваемой высоты по пятнисто-каменным в ядовитой зелени противоестественного мха ступеням к яростно освещенной площадке, на которой трехметрово торчало белое продолговатое нечто, спускаются двое — он и она. В неких старческих одеждах.

ОНА. Это наконец то?

ОН. Не знаю. Посмотри сама.

ОНА. Мне страшно.

ОН. Мне еще страшнее. (Приказно.) Ну!

Она делает шаг, поднимает с яркой земли хвост веревки и дергает за него. Хламида беспорядочно сползает, открывая беломраморную фигуру юного атлета. Скульптурный юноша застыл перед неотвратимым рывком в битву, в смерть, в бессмертие, в никуда.

ОНА. Ты сделал это?

ОН. Это сделало меня.

ОНА (потрогав скульптуру за колено). Холодный.

ОН. Как моя могила, которую я наконец заслужил.

ОНА. Ты заслужил бессмертие, а не могилу.

ОН. Я — гений?

ОНА. Ты — гений. Но гений устал и хочет чаю. Пойдем, милый.

Медленно, как и спускались, они поднимаются по ступеням. Исчезают. Дождавшаяся их ухода девица в лифчике и шортах спускается по той же лестнице в отчетливом ритме степа.

ДЕВИЦА. Ну-с, посмотрим, что наваял мой дед, в дальнейшем именуемый старым хреном. (Идет вокруг скульптуры.) Как поживаешь, каменный гость? Молчишь? Гордый, да? (Поднимается на приступочек пьедестала и трогает мраморного атлета за причинное место.) Э, да ты не каменный?!

Скульптурный юноша подхватывает ее под мышки и возносит к себе на пьедестал. Девица обеими руками обнимает его за шею.

ДЕВИЦА. А я его старым хреном обозвала. Ужель он прав, и он — гений?

Скульптура деловито расстегивает на ней лифчик.

Пошел занавес. За ним глухо, но обвально аплодировали. Мраморный юноша длинно, от горла до промежности, развалил молнию на разрисованном под мрамор конькобежном комбинезоне и злобно сказал прятавшей титьки в бюстгальтер девице:

— Ты что, идиотка? Не понимаешь, по чему бьешь?

— Премьера же! Знаешь, как я волнуюсь?! Ну, прости, прости, Димочка. — Она прислушалась: за занавесом некоторые ретивые любители андеграунда кричали «браво». — Застегнись, сейчас на вызов пойдем.

— Без меня, — решил Дима и двинулся навстречу боевой толпе, которая уже высыпалась из кулис в страстном ожидании премьерных почестей.

— Дима, ты куда? — не столько спросил, сколько начальственно возмутился кругломордый от плешивости режиссер, он же его, Димы, учитель, он же мастер.

— Что-то плохо себя чувствую, Захар Захарыч, — соврал Дима, но соврал правдоподобно — после пятнадцати минут полной неподвижности в неудобной позе можно себя неважно почувствовать, — соврал так, что мастер поверил.

— Ладно, можешь отдохнуть перед банкетом.

— …Хрен тебе, а не банкет, — бормотал Дима в гримерной, стягивая с себя комбинезон.

— …Хрен тебе, а не банкет, — пробормотал он уже на выходе, услышав новый рев зрительного зала.

— Хрен тебе, а не банкет, — сказал охраннику у служебного входа.

Охранник, естественно, обиделся.

* * *

Он сам себе устроил мини-банкет. В круглосуточном магазинчике, что в устье Петровского бульвара, на последние взял две жестянки джин-тоника, одну вмиг опорожнил, а вторую — про запас — сунул в карман суконной куртки. И — на прогулку по ночной Москве.

Капал на удивление теплый майский дождь, от которого не было желания прятаться. Под дождем он поднялся к Петровке. Каретным Рядом к Садовому, через Садовое к Тверским-Ямским.

…Темные и большие дома с редкими освещенными окнами, в которые так интересно заглядывать и рассматривать люстры. Люстры были разные, чаще всего нынешние имитации под старину, но попадались и истинно старинные — в дореволюционных доходных домах.

Запрокидывал голову, чтобы полюбоваться истинно старинными, и теплые дождевые капли осторожно падали на его лицо.

Миновав огромный новостроенный комплекс «офисы-кондоминиум», Дима вырулил к пятачку меж продырявленным в земле входом в метро и церковью. Здесь, у реечно-пластиковых палаток и магазинчиков, еще колбасился редкий народец. Какая-никакая, а компания. Он опростал — за компанию — вторую жестянку и спустился в метро. В метро было еще совсем не поздно.

Прошагав светлый зал, Дима эскалатором вознесся и вышел на волю — под непрекращающийся веселый дождь. Магазин был в полусотне метров, за углом.

— К нам приехал, к нам приехал Дмитрий Дмитрич дорогой! — фальшиво, но громко спела продавщица и изобразила плечами цыганскую дрожь.

А продавец метнул от прилавка к дверям банку с пивом, которую пришлось ловить.

Дима с отвращением рассмотрел этикетку отечественной «Баварии» и швырнул банку обратно. Продавец с трудом поймал ее.

— Чего-нибудь полегче, — потребовал Дима и невинно добавил: — В долг.

— Как премьера, Димон? — осторожно поинтересовалась продавщица.

— Дай съездить в Бухару, Наталья.

Дима уже отвинчивал головку «Смирновской», которую без слов вручил ему продавец. Но Наталья не могла терпеть, повторила:

— Как премьера?

— Козлы! — сказал Дима и отхлебнул из горла. Наташа дождалась момента, когда он перестал нюхать пахучий суконный рукав, и вежливо задала вопрос:

— Кто, Дима?

— Все. Сраный новатор — автор под аристократической фамилией Растопчин, Захар, который старается бежать впереди прогресса, наши маразматические знаменитости, играющие эту графоманскую шелуху на полном серьезе. — Дима хлебнул еще разок, чтобы завершить тираду. — И я в белых подштанниках на пьедестале.

— Дай хлебнуть, — попросил продавец.

— Ты на работе, — строго напомнил Дима, но бутылку отдал. Продавец сделал глоток, вогнал его поглубже и сказал:

— Чего ты возбухаешь? Третьекурсник, и уже роль на настоящей сцене.

— Роль у Ксюшки, — возразил Дима. — А я — часть декорации.

— И у тебя роль, за которую платят бабки. Ты на сцене, а мы с Натальей, через ночь, вот тут. Нас-то мастер не взял.

— Утешаешь, Лexa? А не ты ли вчера, меня благословляя, стишок прочитал? «Стоит статуя под ветра свист, а вместо… лавровый лист». Я мускулант, Арнольд, бивень, который благодаря черному поясу в карате только и может, что в пантомиме корячиться. А я настоящим актером быть хочу.

Наташа отобрала бутылку у Алексея и тоже хлебнула из горла. От ее неумения водочка погуляла в ней сверху вниз, вызывая неподдельные, не актерские, слезы. Но Наталья героически преодолела трудности и произнесла:

— Ты будешь настоящим актером, Дима. Все только начинается.

Не по правилам, конечно, — тост после того, как выпито, — но трогательно, и Дима растрогался. В умиленной расслабухе вернул себе бутылку и причастился в третий раз. За его спиной спросили:

— Можно бутылочку «Балтики»?

Сильно отвлеклись и увлеклись «Смирновской», потому и не заметили, что у прилавка уже стоял славный парень в кожаной куртке на многих молниях.

— А почему нет? Можно, и еще как! — виновато засуетилась Наташа.

Она вынула из холодильного шкафа пивную бутылку и прошла к кассе. Парень проследовал за ней с купюрой в руке. Наташа пробила чек и открыла ящик, чтобы дать мелочь на сдачу.

Парень резко толкнул Наталью в плечо — ее бросило к стене — и со знанием дела протянул руку к отделению ящика, в котором хранились крупные.

Именно этого и не хватало Диме для полной разрядки. Объявилась точка приложения для выплеска скопившейся в нем тихой ярости. Два беззвучных молниеносных шага и подсечка. Кожаный уже лежал на кафельном полу, а сотенные, которые порхнули из его руки при падении, еще парили в воздухе.

Навалившись на парня, Дима положил его на живот и синхронно обеими руками завел его руки вверх за спину. От резкой боли парень вскрикнул, потерся щекой о кафель и отрешился. Шок. На мгновение. И тут же воскрес. Прикрыв глаза, он попросил бешеным шепотом:

— Милицию вызывай! Милицию скорей зови!

Дима моргал в тупом недоумении. Потом заорал:

— Лexa, Наталья, к метро! Там мент!

Дуя на ходу в переливчатый свисток, Алексей выскочил из магазина.

Наталья, по-куриному кудахтая, замешкалась.

— Димка, а ты как тут один?

— Мы вдвоем! — взревел Дима. — А ну, быстро! Лexa к метро, а ты к менту у сберкассы!

Заполошная Наталья в дверях столкнулась с приличным господином, который интеллигентно осведомился:

— Чем я могу вам помочь?

Неизвестный доброхот был франтом: верблюжье пальто, касторовая шляпа, дымчатые драгоценные очки. Такому можно доверять.

— Не мне — Димке! — прокричала она и умчалась.

Доброхот присел рядом с Димой. Поверженный грабитель, вывернув глаз, увидел франта и вдруг завопил:

— Нет! Нет!

Франт успокоительно положил ладонь на шею парня и вдруг воскликнул:

— Смотрите, смотрите! Там второй!

Дима резко обернулся к двери, но за стеклянной стеной никого не было.

— Нету никого, — сказал он растерянно.

Франт уже поднялся с колен.

— Был, был! Ну, я его сейчас догоню!

Франт пробежал через зал, вырвался на улицу и запрыгнул на пассажирское место черного джипа. Джип тотчас рванул.

Парень находился в обморочном безразличии. Дима поднял руку парня. Она была бессильно-податливой. Уронив руку, Дима спросил встревоженно:

— Ты что, чувак?

Чувак не отвечал. Дима поспешно перекатил его с живота на спину. Парень смотрел в потолок мертво застывшими глазами.

Деловой милиционер, который хозяином объявился в торговом зале, перво-наперво приказал, увидев валявшиеся на полу сотенные:

— Деньги подберите, — строго так приказал. Наблюдая за тем, как Наталья заполошно подбирает бумажки, спросил наконец: — Где преступник?

Стоя над пареньком, Дима сверху глядел в мертвые глаза.

— Преступник уже покойник, — понял он.

— Ты его убил?! — радостно спросил мент.

— Не знаю, — искренне ответил Дима.