Николай I. Освободитель. Книга 4 (СИ)

Ну а Китай-город, так же отреставрированный и приведенный в порядок, стал своеобразным духовным и развлекательным центром Первопрестольной. В этом, небольшом в общем-то по современным меркам квартале, к середине столетия практически не осталось обычного жилья, только лавки, ресторации, гостиницы, различные театральные и художественные студии и даже спортивные общества. При этом старую застройку старались по возможности не сносить, а приспосабливать к текущим вызовам времени.

В целом же реконструкция Москвы превратила ее центр в один наиболее узнаваемых архитектурных ансамблей и положила начало моде на «русский стиль» в архитектуре не только в империи, но и за ее пределами.

Ну и еще об одном моменте стоит упомянуть. Пока я разбирался с делами в Москве, в столице в закрытом — на этот раз мы решили не выносить сор из избы — формате прошел суд над членами «Союза благоденствия», которые в этом варианте истории не стали декабристами.

Повязали большую часть зачинщиков сего балагана достаточно мягко, без шума и пыли, а учитывая большое количество информаторов СИБ в их рядах, никакого смысла в открытом процессе не было. Дело каждого участника разбирали по-отдельности, и в итоге вынесли главным организаторам достаточно жесткие приговоры. Обошлись без смертной казни, однако одиннадцать человек были отправлены на бессрочную каторгу, что в эти времена было не многим лучше той самой смертной казни. Еще два десятка человек были высланы на Сахалин с поражением в правах, а остальные отделались более мягкими карами. В том числе чтобы среди них «спрятать» и наших информаторов.

Что касается реакции общества, то особого ажиотажа на этот раз новость о разгроме злоумышлявшего против имперской власти тайного общества не вызвала. Общее положение в стране было достаточно стабильным с устойчивым трендом к улучшению, а потому идея вот так взять и все поменять, устроить революцию или еще какой переполох, понимания в сердцах обывателей не нашла. Соответственно и особого сочувствия к заговорщикам тоже не сложилось.

Собственно и особого упоминания эти люди были бы не достойны если бы не очевидные исторические параллели. В составе «Союза благоденствия» нашлось место как минимум для четверых «декабристов». Пестель, Трубецкой, Каховский, Якубович — может их было и больше но не на столько хорошо я помнил историю восстания на Сенатской площади, чтобы сказать точно.

Забегая несколько наперед можно отметить, что история с «Союзом благоденствия» стала на многие годы вперед последней реальной — всякие клубы по интересам, привлекающие прекраснодушных мечтателей мы тут не учитываем конечно же — попыткой насильственной смены власти. Нет, были и покушения, и террористические акты, и откровенные диверсии, устроенные иностранными государствами, но именно попыток устроить вооруженный переворот с опорой на внутренние силы — не случалось. Чего тут было больше — хорошей работы СИБ и органов пропаганды или просто государство двигалось в действительно правильном направлении — а скорее всего играли оба фактора, — я бы сказать не взялся даже спустя годы. Да и не так важно это, главное результат мы получили на данном фронте сугубо положительный. Можно было немного перестать бояться за свою «спину» и больше думать о дальнейших свершениях.

Глава 19

— Добрый день, господа! — При моем появлении в зале весь цвет московского купечества, как и полагается в таком случае, дисциплинированно поднялся на ноги, приветствуя представителя императорской фамилии, — присаживайтесь. Я рад, что нам удалось так собраться, поскольку у меня для к вам есть несколько важных вопросов и несколько интересных предложений.

В первопрестольной мы с Александрой и детьми задержались больше чем на месяц. Отпраздновали Пасху, в Москве городе значительно более патриархальном, чем почти полностью европеизированный Питер, масштаб гуляний воистину поражал воображение. Ну и мы волей-неволей были вовлечены в происходящее тоже.

В начале мая я собрал в Екатерининском дворце большое совещание, на которое пригласил самых «дорогих» по совокупному капиталу и наиболее уважаемых глав торговых семейств. Четыре десятка наиболее оборотистых и предприимчивых представителей этого сословия сейчас сидели вдоль длинного стола, и кто с интересом, кто с нескрываемым скепсисом, а кто и с откровенным недоверием смотрел на меня, толкающего речь перед собравшимися.

Вообще купечеству в этом варианте истории грех было жаловаться на государство. Впрыск больших денег в экономику в десятых годах, а потом десятилетнее «активное неучастие» в большой европейской войне дало мощнейший буст экономике, что естественно торговый люд почувствовал на себе как никто другой.

Плюс к этому государство — во многом с моей подачи — проводило достаточно жесткую протекционистскую политику, направленную на развитие собственного производства, поощрение экспорта и ограничение импорта. На отдельные товары, такие как ткани, оружие или предметы роскоши пошлины устанавливались в сто и более процентов, что позволяло отечественным предпринимателям не боясь вкладываться в развитие и потихоньку вытеснять английские и французские товары из тех ниш, где раньше они были безраздельными гегемонами.

Причем важны были не сами тарифы и их процентные значения а то, что таможенная политика империи была максимально консервативна и понятна. Тарифы устанавливались на заранее определенный срок и не пересматривались по желанию левой пятки, что позволяло купцам не опасаясь резкой смены конъюнктуры рынка вкладываться в новые перспективные но и в то же время рискованные отрасли.

Одновременно с этим за время войны, голода и разрухи в Европе мы успели занять много вкусных, растущих рынков, вывозя не только зерно, пушнину, пеньку, воск и дёготь — российские, так сказать, природные товары, но и порой переходя на более высокий технологический уровень.

Понятно, что такая политика зачастую била по внутреннему потребителю — он получал товары худшего качества по более высокой цене, — но с этим приходилось мириться. Мне виделось развитие собственной промышленности более важным делом, чем возможность какого-то дворянина купить какую-нибудь модную импортную цацку задешево здесь и сейчас.

— Во-первых, я хочу выразить вам мое неудовольствие, — начать я решил с плохого. — Москва находится в ужасном состоянии: тут грязно, огромное количество мусора и конского навоза, постоянно стоит вонь, дороги разбиты до последней крайности, а фасады домов неухожены и обветшалы. Я понимаю, что формально, на городское устройство вы мало чем можете влиять, однако… Ну это же ваш дом, разве вам приятно жить в свинарнике.

Сравнение второго по численности полумиллионного города империи со свинарником хоть и покоробило собравшихся — по рядам купцов пробежали явно недовольные шепотки, — однако на деле оно было не так далеко от истины.

— Вы к нам несправедливы, ваше императорское высочество, — с места откликнулся видимо пораженный моими словами в самое сердце сорокалетний совершенно некупеческого вида мужчина с умными глазами и короткостриженой бородкой. Потом видимо смутился своего порыва и замолчал.

— Нет, что же вы, — я сделал приглашающий жест рукой, — продолжайте. Я сегодня собрал вас, господа именно для того, чтобы выслушать, скажем так, «глас народа». Как видите даже московского генерал-губернатора тут нет, дабы вы могли чувствовать себя свободнее. За это мне перед Дмитрием Владимировичем еще извиняться придется, будьте уверенны.

Эта фраза была воспринята купцами как шутка, где регент и наследник, а где какой-то князь Голицын, чтобы перед ним извиняться. Купечество в эти годы пока еще было крайне далеко от политики и старалось вообще поменьше — по возможности, конечно, — пересекаться с властью. Впрочем, я надеялся, что моя слава успешного фабриканта — самого успешного в империи, что с учетом возможностей не такое уж большое достижение — поможет мне наладить с присутствующими более тесный контакт.

— Несмотря на то, что сейчас формально действует устав 1785 года, на практике Московская городская дума ничего не решает, — собравшись с духом ответил Александр Григорьевич Найденов, один из наиболее влиятельных московских промышленников, человек редкой для этой среды образованности и широты взглядов, а еще выразитель интересов «европеизированной» части купечества. Естественно готовясь к собранию я просмотрел краткие характеристики на всех участников. — Даже будь у нас такое желание, ваше императорское высочество, мы просто не могли бы ничего сделать.

— Да! — Я поднял палец вверх, — и это один из вопросов, который я хотел бы с вами обсудить. Я вижу необходимость отдать часть полномочий выборным органам власти, которые бы позволили решать текущие связанные с повседневной жизнью города вопросы без оглядки на вышестоящих начальников. Поэтому прошу вас саморганизоваться и подать мне скажем в течении полугода ваш проект реформирования городской думы. Я хочу видеть стройную систему отбора представителей, роспись прав и обязанностей думы, ну и конечно же источники финансирования. Возможно кое-какие сборы можно будет передать из общегосударственной казны в местную, для обеспечения деятельности данного органа. Дабы вы могли влиять на жизнь москвичей не только словом, но и делом.

В зале повисла гробовая тишина. Такого купцы конечно же не ожидали, последние три десятка лет, не смотря на все разговоры о либерализации, за собственную власть центр держался крепко, не выпуская из рук ни одной ниточки. Наоборот наблюдался процесс еще большей централизации, когда самый простой вопрос мог решиться исключительно через санкцию в столице.

Я же со своей колокольни естественно видел в этом проблему. Собственно, именно оригинальному Николаю принадлежит фраза что империей управляет не он, а сотня столоначальников. Доводить ситуацию до абсурда я не хотел и потихоньку готовил проект земской реформы, отдающей часть полномочий на места. Ну а что касается Московской думы — это был всего лишь первый пробный шар, на который меня сподвигла скорее необходимость бросить местным купцам кость, дабы они в дальнейшем были более сговорчивыми, не больше и не меньше. Мне, пока Ротшильдовское золото уже закончилось, а никакое другое еще не было добыто, нужны были денежные вливания, и ничего умнее, чем немного потрусить московских толстосумов на предмет закопанных в дальних уголках ухоронок, в голову просто не пришло.

— Хм… Озадачили вы нас, ваше императорское высочество, — видя, что я не кусаюсь, подал голос другой представитель торговой элиты города. Михаил Верещагин тоже относился «западникам», которых даже по виду было легко отличить от бородатых и одетых в глухие кафтаны старообрядцев. — Но, надо признать, приятно озадачили. Мы сегодня же выберем гласных ответственных за подготовку устава городской думы.

— Только учтите, — я шутливо, но с намеком, погрозил Верещагину пальцем, — устав все равно я утверждать буду. Буду вашим строгим цензором, берите ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе.

Последняя фраза вызвала у меня непроизвольную улыбку. Понятно, что отсылки никто кроме меня не понял, но как говорил один литературный персонаж, самую лучшую шутку могут понять только двое — ты и некий теоретический всезнающий слушатель, который понимает вообще все.

— Сделаем в лучшем виде, ваше императорское высочество, — высказал общее мнение третий, и все присутствующие закивали, соглашаясь с ним. Упускать такую возможность никто естественно не хотел.

— Хорошо, с этим разобрались. А теперь я хотел бы поговорить с вами, господа, не как регент с подданными, а как самый успешный промышленник империи с коллегами, — такой заход купечеству явно понравился. Торговый люд на Руси испокон веков чувствовал себя обделенным, поскольку власть опиралась в первую очередь на дворянство и защищала их интересы, часто в ущерб экономике. И здравому смыслу, если уж говорить совсем честно. Собравшиеся начали переглядываться, кое-кто заулыбался и приосанился: как же, второй человек в империи, можно сказать, поставил себя на один с ними сословный уровень, честь-то какая. — Видите ли в чем дело. Последнее время, особенно когда венценосный брат переложил на мои плечи основную часть бремени управления империей, я столкнулся с невозможностью заниматься моими предприятиями в том объеме, в котором занимался ранее. Как вы понимаете, на пользу ранее успешным начинаниям такое отношение совсем не идет. Без присмотра даже у великого князя подчиненные начинают подворовывать, торговля хиреет, а работники разбегаются.

Тут я, конечно, немного сгустил краски, однако потребность «сбросить» часть непрофильных активов из-за невозможности их полноценно контролировать и развивать, назрела давно. Я, конечно, человек жадный и много лет греб под себя, патентуя сотни разнообразных изобретений, запуская их в производство и налаживая торговлю, но в какой-то момент стало понятно, что дальше в подобном ключе продолжаться просто не может.

Первым звоночком стал провал с керосиновыми лампами и их логичным развитием — примусами. Казалось бы, товар, который способен себя продавать сам, какие вообще могут быть проблемы, но нет. Прошло добрых пять лет, но этот бизнес так и не вышел на самоокупаемость, продолжая поглощать деньги вместо того, чтобы их зарабатывать.

Вторым звоночком стало раскрытие большого хищения на производстве канцелярских изделий. Оказалось, что поставленный туда управляющий уже несколько лет безбожно завышал расходы, выводя фабрику на грань рентабельности, а разницу клал себе в карман. Управляющего конечно поймали, деньги отобрали — не все к сожалению — и отправили на каторгу, но быстро исправить ситуацию оказалось невозможно.

Ну и третьим звоночком стало то, что на очередные «гениальные» идеи, которые потенциально могли принести миллионы прибыли в карманы и сотни тысяч государству в качестве налогов, просто некому было воплощать в жизнь. Да и не за что. Кончились резервы подготовленных и мотивированных кадров, кончились деньги. Только идей было еще огромная куча. Такая, что порой не знаешь, за что хвататься в первую очередь.

— Что вы конкретно предлагаете, ваше императорское высочество? — А это уже подал голос представитель старообрядческой «прорусской» части купечества Василий Петрович Щукин. Один из наиболее старых, богатых и уважаемых представителей старообрядческой группы, чья семья занималась торговлей уже сильно не в первом поколении.

Забавно, что все фамилии известные мне из будущего: Тертьяковы, Второвы, Рябушинские, Мамонтовы, Морозовы — пока в этом варианте истории еще вообще ничем себя не зарекомендовали. Тут правили бал совсем другие люди, и приходилось выстраивать с ними отношения без опоры на послезнание. Анализируя впоследствии эту ситуацию, я пришел к выводу, что причиной ее стало несожжение Москвы. В тот раз все сидящие передо мной люди от вторжения Наполеона явно пострадали гораздо сильнее: кто-то потерял дом, кто-то фабрику, а кто-то и жизнь, и на выпаленное огнем поле — весьма нужно признать плодородное — пришли другие. Молодые и наглые. Тут же им, видимо, пробиться сквозь крепкий строй «старичков» будет гораздо сложнее.

— Я предлагаю вам либо купить, либо войти в долю путем акционирования и выкупа части акций, кое-какие мои предприятия. Я собираюсь сосредоточиться на более тяжелой промышленности, поэтому все мелочёвку хочу «сбросить». Производство канцелярских принадлежностей, застежки-молнии, «кнопки» и другая фурнитура, стальные перья и авторучки, керосиновые лампы и кухонные бензиновые горелки, фабрика по выделке йода из водорослей, кое-что еще по мелочи. Еще мне в руки совершенно случайно в процессе деятельности попала пара ткацких производств, и я бы хотел их продать тому, кто занимается этой отраслью, так сказать, профильно. Плюс, если вам это будет интересно, то у меня есть несколько новых очень перспективных задумок, до воплощения в жизнь которых у меня просто не дошли руки. Вот, например.

Я достал из внутреннего кармана сложенный в несколько слоев кусок ткани и бросил его на стол. Сидящий ближе всего Найденов взял небольшой — буквально тридцать на тридцать сантиметров — кусок и с видом знатока потер пальцами. Ну конечно, как может великий князь удивить куском ткани человека, занимающегося производством и продажей данного товара всю сознательную жизнь. Но нет, судя по вытянувшемуся лицу купца у меня получилось.

— Что это, ваше императорское высочество?

— Ткань, пропитанная каучуком. Это дает полную водонепромокаемость. Поскольку каучука нужно не так чтобы очень много, выходит не слишком дорого, но очень практично. Мои химики последние пару лет занимались тем, что боролись с характерным каучуковым запахом в конечном продукте, и как видите, — купец поднес ткань к лицу и понюхал, посторонний запах если и был, то совсем далеко, на грани различимости, — нам сопутствовал успех. По сути, это готовый продукт: хоть завтра бери и шей из него плащи и накидки, зонты, тенты, чехлы для оружия или музыкальных инструментов. Вариантов применения масса, мало ли что можно придумать. Перед вами, господа, потенциальные десятки миллионов рублей.

С самого начала моего выступления — второй его части — купцы стали преображаться буквально на глазах. Если раньше они хмурились, пытаясь понять, что что именно от них нужно, и где подвох, то перспектива зайти капиталом в часть производств самого великого князя вызвала у них неподдельный восторг. Про меня в купеческой среде вообще ходили слухи один чуднее другого. Бенкендрф их собирал и раз в квартал приносил мне подшитыми в толстую папочку, чем обеспечивал отличный вечер презабавнейшего чтения. Кое-кто даже называл меня «царь Мидас» намекая на то что, все, к чему я прикасаюсь, превращается в золото. Впрочем, опять же, имея такие как у меня стартовые позиции, глупо было бы добиться меньшего результата.

— А каучук? — Вопросительно посмотрел на меня Щукин.

— А каучук, мои корабли регулярно доставляют из Южной Америки. Кстати, возможно кто-то желает отправиться туда и заняться выращиванием каучуконосной гевеи? Я бы вошел капиталом в это дело, обещает быть выгодным, — мое предложение собравшиеся привыкшие мыслить категориями куда более узкими и зачастую вообще не выезжавшие дальше границ губернии, восприняли как шутку, по залу прокатилась волна смешков. А ведь я совсем не шутил, когда еще местные «доны Педро» там в Бразилии почешутся и организуют полноценное товарное производство. Очевидно, того, что там растет сейчас диким образом очень скоро станет совершенно недостаточно. Я тяжело вздохнул и вернулся мыслями обратно в Москву. — Вот мои предложения. Я открыт для сотрудничества, но, как вы понимаете, преимущество получит тот, кто успеет первым. Кто рано встает… Впрочем, вы сами знаете.

Учить прописным истинам людей, занимающихся коммерцией сильно не в первом поколении, было как минимум глупо.

Пока я разглагольствовал, помощник подхватил объемную стопку с одинаковыми размноженными под копирку — патент на ее производство я за небольшие деньги, пока она еще не производилась массово, купил в Англии и активно использовал в связи с неумолимо растущим документооборотом — списками моих предложений и раздал по экземпляру каждому из присутствующих.

Мы еще немного обсудили подробности и отдельные моменты, но в целом было понятно, что на этом встречу можно заканчивать. Содержимое розданных бумаг увлекло торговый люд гораздо плотнее, чем сам разглагольствующий великий князь.

Ежели говорить об итогах этого «совещания», то они в краткосрочной перспективе оправдали мои ожидания сильно не на сто процентов. Нет, основной пакет активов, на которые у меня не хватало времени, так или иначе спихнуть получилось, но по большей части не в виде продажи, а в виде акционирования и создания открытых товариществ. Впрочем, купцов тоже можно было понять, даже само участие наследника трона в деле, пусть даже миноритарным пакетом ограждало предпринимателя от многих административных проблем. Как ни крути, а наехать на тебя, когда в компаньонах числится великий князь, становится гораздо сложнее.

На круг вместе с доставшимися за долги ткацкими фабриками и еще кое-какой недвижимостью вышло чуть больше восьми миллионов рублей. Огромная сумма по меркам любого из присутствующих на встрече купцов, но достаточно незначительная для меня.

Однако был и другой выигрыш, который проявился несколько позже. Своим аукционом невиданной щедрости я сумел расположить к себе лицом торговых людей Первопрестольной, и когда в 1830 году мы просто не смогли найти лишних денег на запланированную ранее дорогу Москва-Нижний Новгород, московские купцы согласились без дополнительных условий выкупить все сорок девять процентов организованного под ее эксплуатацию товарищества. Остальные пятьдесят один процент, как и во всех иных случаях принадлежали РЖД, которая в свою очередь на 51% принадлежала государству.

Такая схема позволяла по максимуму привлекать частный капитал к строительству железных дорог, но при этом сохранять над ним полный контроль со стороны центральной власти.

Ну и ещё одно важное событие произошло весной 1827 года, правда не в Москве, а Петербурге. Там на адмиралтейских верфях был заложен киль будущего боевого парохода водоизмещением в полторы тысячи тонн для Балтийского флота.

Он являлся логическим продолжением и развитием идей, заложенных в уже несколько лет активно эксплуатируемом «Суворове» и строился во многом с оглядкой на полученный за это время опыт. Полностью паровой, имеющий две машины по двести пятьдесят лошадиных сил каждая и предполагаемый запас угля для примерно тысячи километров хода с крейсерской скоростью в восемь узлов и максимальной в двенадцать, полностью стальными пушками и самое главное -имеющий два трехлопастных бронзовых винта вместо дурацких колес по бортам. В общем корабль должен был нести в себе буквально все возможные новинки, которые мы были способны в него впихнуть.

Понятное дело, что такой пароходофрегат не мог быть серийным и строился скорее, как вторая итерация плавучей лаборатории — как собственно и «Суворов» — дабы выявить все недочеты и узкие места, и учесть их в будущих проектах. С другой стороны, если посмотреть на него чуть шире, то и в боевом плане современным парусным кораблям — которые в общем-то продолжали строиться на всех верфях и вероятно строиться будут еще не один десяток лет — он не только не уступал, но и вполне себе превосходил одноклассников по водоизмещению. А если дурацкие дульнозрядные пушки в будущем заменить на нормальные казнозарядные орудия, то… Впрочем об этом думать было пока рано.

Второй боевой пароходофрегат при закладке на стапеле получил имя «Фельдмаршал Кутузов».

Интерлюдия 3

Лондонская биржа в это обычное в общем-то утро понедельника гудела как растревоженный улей. И в кой это веки данное сравнение действительно было не далеко от реальности. Основной темой для обсуждений стала вышедшая на выходных большая статья в «Таймс», с перепечаткой материала из русской «Правды». Британские газетчики даже напечатать фотографию не постеснялись по новомодному русскому методу, хотя ранее все время отказывались покупать у тех технологию, говоря, что это им не интересно.

На фотографии — несколько размытой и страдающей от недостатка контраста по меркам будущего, но весьма приличной по меркам начала 19 века — был изображен регент Российской империи Николай, с улыбкой смотрящий прямо на читателя, а рядом с ним сложенная из больших слитков гора — ну горка, если честно, как ни крути, золото очень тяжелый химический элемент — металла и табличка внизу «первые 100 пудов».

В пояснениях к данной фотографии газетчики указывали что в Петербург была доставлена первая добытая на Аляске сотня пудов — в скобочках для незнакомых с русскими мерами веса редактор услужливо перевел в привычные фунты: 4000 фунтов — американского золота.

На самом деле золотишко мыли много где, и ничего в этом не было странного или удивительного. Что бы там кто не говорил, а метал этот встречается не так чтобы очень уж совсем редко. Начиная с времен легендарного Ясона плававшего за золотым руном куда-то на восток Черного моря, заканчивая золотыми караванами из Нового Света.

Сложнее, собственно, придумать часть света, где бы презренного металла не было бы вовсе. Однако лондонских дельцов взволновало другое. Совсем другое.

— Ну вы слышали, Уильям, — махая зажатым в кулаке свежеотпечатанным экземпляром газеты, Грейг тяжело упал на услужливо отодвинутый лакеем стул. — Вы видели котировки их акций? Ах если бы знать еще вчера, можно было бы на одной сделке сделать целое состояние.

— Это да. — Названный Уильямом, господин Джонсон только поморщился и кивнул. Во-первых, его в данный момент больше занимала запечённая вырезка, лежащая перед ним на тарелке, а во-вторых за прошедшие полпонедельника подобных разговоров он слышал уже несколько десятков. Впрочем, ради справедливости, нечасто так случается, что стоимость акций какой-то компании за сутки увеличивается в двадцать раз. Во всяком случае конкретно он на своем веку такого припомнить не мог совершенно точно.

— Как они смогли втереться в доверие этому восточному сфинксу? Удивительно! И ведь еще в пятницу об этой конторе вообще не знал практически никто.

Ради справедливости опять же, это было не совсем так. «Североамериканская торговая и промышленная акционерная компания» была основана лет шесть примерно назад и занималась в основном перевозками, имея в собственности несколько больших судов океанского класса. Ну и остальным по мелочи: добычей полезных ископаемых на американском континенте — именно их корабль привез первый груз чилийской селитры в Лондон, — пушниной и другими не слишком крупными и не слишком громкими делами, ничем в общем-то не выделяясь среди сотен подобных предприятий, представленных на главной бирже планеты.

— Ладно, я все понимаю, но почему он согласился на такие грабительские условия? Всего четверть от общего объема добычи. Это же чуть больше чем ничего? — Сделав пару глотков принесенного официантом виски и быстро оформив заказ, Альфред Грейг продолжил разоряться уже чуть менее эмоционально.

— Аляска — это очень далеко от цивилизации, мой друг, — покончив с вырезкой и перейдя к дижестиву, задумчиво ответил собеседник. — Мы сидя тут, в столице мира, с трудом можем себе представить, сколько может вообще стоить обустройство промышленной добычи золота в тех далеких и холодных краях. Сколько реально этот самый Дюплесси кладет себе в карман. Не исключаю, что пока они вполне могут работать себе в минус.

Имя канадского француза, по иронии судьбы являвшегося главным руководителем и мелким акционером «СТПАК» в один день так же стало знаменитым. Во всяком случае именно его газетчики выставили главным отцом случившегося триумфа.

— Справедливо, — вынужден был признать Грейг. — Нанять суда, закупить инструменты, оборудование, провизию, найти где-то людей…

— Ну с этим-то проблем не будет, — усмехнулся Джонсон.

Термина «золотая лихорадка» пока еще не существовало, а вот само явление уже — вполне. Желтый металл во все времена имел над людьми по-настоящему мистическую власть и притягивал авантюристов всех мастей не хуже магнита. Пока на Аляску еще ехать никто не торопился, тем более что получившая монопольное право добычи золота в Русской Америке компания сразу заявила, что не потерпит сторонних старателей и даже попросила регента выделить для охраны тех мест тысячу казаков, обещая их вооружить, снарядить и перевезти на американский континент за свой счет. Николай, что характерно, тут же согласился.

— И поэтому именно сейчас была слита информация о добыче золота, — задумчиво пробормотал Грейг и сделал еще один глоток виски. — Звучит разумно, впрочем, не думаю, что там могут быть такие затраты, которые нельзя было бы перекрыть двенадцатью тысячами фунтов золота. Семьсот пятьдесят тысяч фунтов стерлингов за первый год добычи! И очевидно, что дальше будет только больше!

По информации газетчиков из «Таймс» между «СТПАК» и «РАК», которая считалась номинальным владельцем тех земель — при этом регент российской империи совершенно случайно оказался чуть ли не главным акционером «РАК», такое вот совпадение — было заключено соглашение о том, что русским достается четверть всего добытого золота вне зависимости от понесенных американцами затрат на его добычу. Плюс империя имела право на преимущественный выкуп желтого металла по курсу Санкт-Петербургской биржи на момент оформления сделки, остаток же золота американская компания могла пускать в оборот по своему разумению без согласования с правительством в городе на Неве.

С одной стороны условия можно было назвать грабительскими, но с другой — поди еще добудь то золото в условиях сурового климата, да еще и находясь на расстоянии тысяч километров от ближайшего приличного города. Не считать же русские городки и крепостицы, во множестве выросшие за последние годы по тихоокеанскому побережью Америки с населением в несколько сотен, в лучшем случае — пару тысяч человек, в действительности городами.

— Однако нужно дождаться реакции нашего короля и правительства на такие новости, — продолжая оставаться на позициях разумного скепсиса, заметил Джонсон, — граница в тех краях между территорией, принадлежащей русским и землями, которые считают своими наши компании весьма эфемерна. Вернее, ее просто нет, по факту. Ранее в том, чтобы лезть в глубь континента и ставить посреди безлюдной пустыни пограничные столбы смыла не было. Теперь все может измениться.

— Да ладно вам, Уильям, — отмахнулся Грейг. — Не думаю, что лорд Каннинг полезет ссориться с русскими из-за такой мелочи. Слава богу у нашего флота есть куда приложить свои усилия с очевидной выгодой и без необходимости ссориться с русскими. Тем более, что отправка в те места хоть сколько-нибудь серьезной эскадры встанет в такой пенни… Нет парламент этого точно не одобрит. Тем более сейчас.

После смерти графа Ливерпула, овеянного славой победителя Наполеона, многолетнее доминирование тори в парламенте, судя по всему, стремительно катилось к своему логическому завершению. Пришедший на смену занимавшему эту должность пятнадцать лет подряд предшественнику, Каннинг виделся обществу политиком откровенно слабым, и на человека способного повести за собой страну откровенно не тянул. Мало кто сомневался, что Каннинг был фигурой исключительно переходной, и понятно, что затевать ссору с самым мощным континентальным государством, с которым только недавно удалось наладить сносные — относительно — отношения, никто желанием не горел. Ведь всегда оставался фактор Франции, которой хоть и щелкнули по носу, указав на ее место в Мюнхене, однако полностью клыки не вырвали. Полноценный союз Парижа и Санкт-Петербурга все так же виделся в Лондоне худшим из возможных кошмаров.

— А вот я думаю, что такой вариант вполне возможен, — покачал головой Джонсон.

— Думается мне, что это будет прекрасно отображено в виде соответствующего роста или падения курса акций «СТПАК», — хохотнул Грег. — Наш парламент — это не императорский дворец. Если будет приниматься решение о выделении средств на отправку эскадры к Аляске, удержать информацию в тайне точно не выйдет, и акции этой компании тут же рухнут.

— Вполне вероятно, — согласился менее эмоциональный собеседник. Он позвал официанта и попросил счет. Впереди была еще половина рабочего дня, у деловых людей Сити времени на полноценную сиесту по типу испанской просто не было.

История же с золотом имела продолжение. Очевидно, что добыть презренный металл — это только полдела, гораздо интереснее, куда эти деньги потом американцы собирались вкладывать. Кое-кто всерьез рассчитывал, что всю полученную с аляскинского золота прибыль великодушно раздадут акционерам в виде дивидендов, но серьезные люди понимали, что так дела не делаются. И надо признать, что «СТПАК» и лично господин Дюплесси их не разочаровал. Уже в конце 1827 года было объявлено о создании «акционерного общества Никарагуанского канала», и все прибыли от добычи золота американцы собирались направить на рытье канала на перешейке, который позволил бы существенно сократить путь из Европы к Тихоокеанскому побережью Америки, Японии и Дальнему Востоку России.

Уже был заключен договор с Мексиканской Республикой, по которому будущий канал должен на сто процентов принадлежать новосозданному акционерному обществу, а то в свою очередь будет выплачивать регулярный фиксированный платеж в золоте в пользу недавно получившего независимость от Испании государства. Собственно, такой сговорчивости правительства в Мехико никто и не удивился, республике хронически не хватало денег, и даже небольшой, но регулярный «золотой» доход мог кардинально повлиять на стабильность кабинета Гуадалупе Виктори. В лучшую естественно сторону.

Это сообщение и вовсе подбросило стоимость акций «СТПАК» и новосозданной «АОНК» прямо в небеса. Если брать стоимость акций американской компании в 1826 году, когда о такой фирме слышали в лучшем случае редкие профессионалы, то к 1830 она выросла в пятьдесят четыре раза, показав просто небывалый взлет. Ценные бумаги компании очень быстро начали котироваться на лондонской бирже примерно на одном уровне с таким мастодонтом — ну все же поменьше, но если сравнивать «хайповость», как сказали бы в будущем, то вероятно американцы тут уделали бы всех — как Британская Ост-Индская компания.

В большую знаменитость превратился и сам Дюплесси. Он стал регулярно появляться на таких приемах, куда раньше обычному нетитулованному дворянину — вроде бы Дюплесси был и родом из мелких французских шевалье, естественно проверять это никто не торопился — вход был настрого заказан. Дошло даже до того, что в ответ на заказ на верфях города Росток, пребывающих в откровенно плачевном состоянии и готовых взяться за любой контракт, десяти больших трехтысячетонных транспортников для перевозки грузов в Никаргуа, король Пруссии наградил Дюплесси баронским титулом. Случай хоть и не уникальный, но весьма показательный сам по себе.

Большую роль в имидже «СТПАК» сыграла постоянная подпитка новостями из газет. Американцы позиционировали себя как максимально публичную и открытую компанию, поэтому регулярно выходили заметки то о добычи золота, то начале разметки трассы будущего канала, то о каком-нибудь благотворительном взносе, сделанном лично его милостью бароном Дюплесси в Англии, Пруссии или России.

Публиковались как максимально красочные ежедневные достижения — типа ввода в строй новой более продуктивной драги, оснащенной паровым двигателем аж на триста лошадиных сил производства Санкт-Петербургского машиностроительного завода, — так и мелкие, забавные неудачи — как транспортник со странным названием «Желтый кек» наскочил на мель у берегов Аляски, но был спасен героическим действиями экипажа, — с которыми работники «СТПАК» регулярно справлялись.

Если бы в начале тридцатых годов выходил журнал «Time», выбирающий человека года каждый декабрь, то барон Дюплесси без сомнения мог претендовать на эту роль сразу несколько лет подряд.

Глава 20

В середине 1827 года я вновь неожиданно для себя почувствовал последствия изменений истории, связанных непосредственно с моими действиями. Резко обострились отношения между Австрией и Пруссией. Причина тут была проста и банальна: оба государства претендовали на господство над всеми относительно независимыми германоговорящими королевствами. Причем, если для Австрии это был вопрос престижа и возврата пошатнувшегося во время Наполеоновских войн имперского статуса, то для Пруссии это был вопрос экономического выживания. В этом варианте истории Пруссия не получила богатые и самые развитые в промышленном плане западногерманские земли и банально не вывозила набранные за прошедшие годы кредиты. Королевство задыхалось от недостатка рынков сбыта свой продукции и нехватки внешних инвестиций.

При этом остальные европейские страны, которые могли бы стать третьей стороной конфликта — Англия, Франция, Россия и даже, прости господи, Испания были заняты более интересными вещами нежели начало новой общеевропейской бойни. От прошлой еще не отошли.

Поначалу казалось, что это размолвка между двумя главными германскими государствами имеет чисто сиюминутный и экономический характер. Что дальше обмена дипломатическими нотами и ужесточения тарифной войны дело не пойдет. Но рано утром 12 августа меня подняли с постели панической телеграммой из Берлина о том, что Австрияки мол начинают скрытую мобилизацию войск и постепенное выдвижение их на север к границам Пруссии. Война была пока не объявлена, но, судя по всему, дело к этому неумолимо шло.

Тут надо немного объяснить насчет соотношения сил. К 1827 году население Пруссии едва-едва перевалило за 10 миллионов человек, армия мирного времени королевства насчитывала примерно 120 тысяч и еще тысяч двести Берлин мог теоретически призвать из резерва. Если бы у северо-восточных немцев было, чем вооружать всю эту толпу. С лишним оружием у пруссаков были огромные проблемы. После окончания наполеоновских войн Пруссия была по уши в долгах, на погашение ранее взятых кредитов уходило до половины бюджета королевства, и на содержание армии последние несколько лет просто не было денег.

Фридрих Вильгельм посчитал видимо, что время постоянных войн закончилось, и начал усиленно вкладываться в экономику, даже не закончив перевооружать армию на нарезные штуцера. Большая нехватка была и в артиллерии, про флот и говорить нечего, его у Пруссии просто не было, впрочем, именно флот в этот момент был последней проблемой волнующей короля в Берлине.

Австрия в свою очередь могла похвастаться населением в примерно 26 миллионов человек и армией мирного времени в 250 тысяч штыков и сабель. Ну и по резервистам австрийцы тоже значительно обгоняли своих соседей. Плюс экономическое состояние Вены было гораздо более благоприятным как раз за счет проникновения на немецкие и итальянские рынки, а армия полностью перевооружена на современное — относительно конечно, ничего близкого по уровню к винтовке Маркова они, понятное дело, не имели — оружие.

В общем, соотношение сил было совсем не в пользу Пруссии, и тон присланной из Берлина телеграммы отлично отображал мнение самих пруссаков насчет своих перспектив в войне, буде она все-таки начнется.

Теоретически нам — Российской империи — от столкновения двух Германий было не горячо не холодно. Наоборот всегда можно было погреть руки на чужой войне: выгодно расторговаться оружием, продовольствием, лошадей второго сорта продать по цене первого, тут все понятно. Однако были и нюансы.

Во-первых, Фридрих Вильгельм торчал нам вполне солидную сумму денег, и Россия была заинтересована в том, чтобы он в итоге смог ее выплатить. Во-вторых, моя жена была прусской принцессой, и мне было бы достаточно сложно объяснить ей, почему я сижу и ничего не делаю, когда уничтожают ее родину. Ну и в-третьих, лично у меня и российского бизнеса в целом в последние годы образовалось не мало интересов в Пруссии: земельных владений, кое-каких производств, а также сети оптовых представительств занимающихся сбытом продукции моих заводов, расположенных в России, и все это терять совершенно не хотелось. С другой стороны, и помогать соседу забесплатно я тоже не собирался.

В итоге после короткого, но интенсивного обмена телеграммами, я плюнул на это дело, прыгнул на «Суворова» и под всеми парами двинул в Штетин, а оттуда в Берлин. Пытавшуюся увязаться со мной Александру я мягко, но не допуская возражений оставил в Питере.

— Прости солнышко, но не в этот раз, — покачал головой я, одновременно раздавая десятки распоряжений как относительно поездки, так и относительно текущих столичных дел.

— Но почему? — Немного обиженно нахмурилась жена, привыкшая уже кататься во все поездки со мной. Ну когда ее здоровье это позволяет, конечно.