ВПЗР: Великие писатели Земли Русской

– Может, это таки национальный мазохизм?

– Нет, я бы не могла это назвать национальным мазохизмом. Но есть какая-то обреченность. Все время нужна сверхидея какая-то! И все становятся заложниками этой идеи. И вдруг – исчезает человеческое.

– У меня есть термин – «духовность в хорошем смысле слова». Большевики уничтожали материю. И сейчас власть этим занята. Это как староверы уходили в леса. Не надо смеяться над духовностью, она таки есть, и она важна для русских. Лыковы ушли в леса, про это «Таежный тупик» Василия Пескова…

– Вы любите теории интеллигентские, а я исследую массовое сознание. Исследую формы, в которых масса перетекает. А то, что вы говорите, – я называю это мережковщиной, Мережковский любил такое.

– По мне, так это почетно – быть мережковцем!

– А я это из себя всегда вычищаю. Вот почему у меня мало комментариев. Потому что то, что я достаю из жизни, – что можно рядом с этим поставить? То, о чем вы говорите… Я не люблю такие интеллигентские теории. Они красивые – так, иногда потрепаться за столом. Друг перед другом – мы можем поупражняться.

– Да ну, какой из меня интеллигент… Я – человек из глубин пролетариата. Я уверен, что вы читали Захер-Мазоха, Зимбардо и прочих про страдания и насилие.

– Конечно.

– А вы не ходите в секс-шопы?

– Ни разу не была.

– Вот! А надо бы.

– Да, надо найти какою-то лесбиянку и сходить, – не пойдешь же туда с мужчиной.

– Я вас призываю непременно сходить. Чтоб вы заглянули в подсознание народа еще и с этой стороны. Плетки, хлысты, наручники, кляпы…

– Это дальше Достоевского?

– Думаю, это другой аспект. Одни люди мучают других. (Вам это ничего не напоминает?) Люди платят деньги за то, чтоб их били. Это огромный рынок! На рынке страданий крутятся огромные деньги! Обещайте сходить!

– Да, надо сходить. Может, это как-то связано с наслаждением?

– Ну да. О чем я и говорю. Таковы мазохисты. Люди и этносы. Это я к вашей теме страданий. Вот и водка, не чужая нашим народам: люди кривятся, морщатся, крякают, запивают, им противно. Выбор напитка народом – это же архиважно. Или, ладно, водка – но ее ж можно разбавлять, ну, там, березовым соком, патриотически. Но нет! Надо чтоб было противно. Не просто пьют, а помногу, чтоб утром похмелье, это ужасное состояние – впрочем вам не понять, вы ж не пьете. В армии и в тюрьме мучают друг друга. Ну вы понимаете, о чем я говорю.

– Да, понимаю.

– Вот этот список мазо. Не получается ли так, что Россия (и Белоруссия тоже, а Украина уходит от этого) – страны такого православного фундаментализма…

– Нет, я думаю, это только Россия.

– Ну вот как исламские террористы. Шахиды.

– Я видела, как моджахеды спокойно говорили о смерти. В плену.

– Возможно, Россия – страна победившего фундаментализма, того же мазохизма. Мой дед рассказывал, что замполит на фронте ставил задачу – воспитать в бойцах презрение к смерти. Прекрасный термин, ныне забытый. Ну и дальше – уничтожить сельское хозяйство, вообще экономику… Вы думаете, что я перебарщиваю?

– Вы подгоняете под идею, а жизнь всегда богаче идеи.

– Да я не подгоняю, а пытаюсь понять и объяснить происходящее. У меня вот такая версия, такое оправдание, объяснение. А у вас какая версия?

– Я думаю, что мы просто опоздавшие люди. Когда в Болонье основали университет – и когда у нас?

– XI век?

– Ну вот. А у нас что было тогда? Кривичи и вятичи бегали?

– Ну так и что ж тогда делать? «Что делать?» Сидеть в деревне тихо?

– Вот Россия пытается что-то сделать… Идея эта, по-моему, дугинская – что Россия сделает рывок и спасет цивилизацию. Но меня больше интересуют не эти отвлеченные темы – а битва добра и зла, скажем так, больше вот эти вещи.

– Поле битвы – сердце человека, а ля Достоевский?

– Я круг вопросов сузила вот до этого предела.

– А вот еще же Игорь Шафаревич, был такой автор. Я в самиздате читал его книжку с названием приблизительно «Социализм как явление в мировой истории». Там было про то, что в разное время возникали – независимо друг от друга, потому что никакой связи между ацтеками и большевиками же не было, никакой преемственности – цивилизации, в которых не было собственности, кроме государственной, не было свободы и народ истреблялся просто так, без всякого смысла. И они все почему-то строили пирамиды, типа нашего мавзолея. Это в продолжение темы мазохизма и самоуничтожения.

– Я к социализму не отношусь так воинственно. Мне кажется, что это красивая человеческая идея. Но почему она кончается кровью? Пока мы не готовы к ней…

– Ну, все дело тут, я думаю, в принуждении. И колхозы, и лагеря – хорошо, была б добровольность! Хочешь в лагерь – запишись в зэки и сиди себе 25 лет. Захотелось тебе коллективной собственности – иди в колхоз. Считаешь, что надо все поделить поровну – раздай свои деньги бедным. Но если ты начинаешь чужое делить, тут-то тебя надо срочно остановить и примерно наказать.

Фрикативное «г»

– Вот скажите, Светлана… У вас иногда идет «г» русское литературное, а иногда – фрикативное. Такой разброс туда-сюда.

– Да. Но я и не прислушиваюсь особо к себе. Но знаю, что у меня много неправильных ударений. Вообще Сталин же сделал «наркомовку», тот белорусский язык, который у нас сейчас, – он же не настоящий! Был настоящий, но Сталин его испортил. Совсем другой язык стал… Он теперь больше похож на русский. Другие ударения…

– Так у вас в основном фрикативное «г»?

– Думаю, что да.

– Вот что мне еще приятно в вашем награждении. Смотрите, из русских нобелевских лауреатов (по литературе) у двоих было фрикативное «г» – это Шолохов и Солженицын. У третьего – Пастернака – этого не было, ну так он и от премии отказался, так что… Что касается Бунина, точно не знаю, но это Воронеж, а фрикативное «г» уже в 150 км от Москвы начинается. Чехов не успел получить «Нобеля», но и он наш, парень из Таганрога, с юга. И вот теперь – вы!

– А еще же Горбачев.

– Ну, у него не по литературе премия, но давайте вставим и его в этот список! Фрикативное «г» – его пора бы уже сделать нормой. Так говорят и говорили люди, которые прославили русскую словесность! Но вот сидят какие-то безвестные клерки в институтах и министерствах и навязывают нам эту столичную «г»… Спрашивается – на каком основании? С чего вдруг? И еще. Вы ведь белорусский знаете.

– Ну да. Я его понимаю, читаю.

– Вас когда спрашивают по-белорусски, вы отвечаете на русском. Барьер? Стесняетесь?

– Не стесняюсь. На белорусском я могу говорить, но я поняла, что в нем не буду равна себе. В белорусском я не так свободна, как в русском.

Эмиграция

– Вы не хотели уезжать из Белоруссии в эмиграцию. Долго. Но потом у вас начали душить диссидентов, и вы таки уехали…

– Начали душить. Но причина другая была. Понимаете… Бывало, придешь на собрание, и писатели радостно говорят друг другу: «Слушай, как наши хлопцы дали этим ментам, аж кровь текла!» Тогда еще не было таких зачисток, как сейчас… Я посмотрела на нас со стороны и подумала: «Какой кошмар! О чем мы, писатели, говорим? Баррикады – опасное место для художника. Там человек исчезает, видишь только мишень в человеке». Я не хотела стать Демьяном Бедным! Я уехала, чтоб вернуть нормальное зрение. Потому что это было ужасно. Я тогда уехала (и Василь Быков уехал в то же время) и прожила на Западе 12 лет. Италия, Франция, Германия, Швеция. И действительно, та жизнь дала мне более широкий взгляд.

– Как это было оформлено?

– Там, в Европе, много организаций, которые занимаются писателями. Они дают квартиру, стипендию, переводчика. Я жила там, смотрела на чужую жизнь, много читала и писала, ездила на презентации своих книжек. Василь Быков там умер… Владимир Войнович вернулся. Что там делать? Вы не поймете ту жизнь. Она иначе устроена. Я вот тоже вернулась.

– Помните, Есенин объяснил, почему не остался в Америке: «Там не перед кем раскрыть свою душу». Вот предпочел повеситься на родине.

– Там все другое, за границей… Есть, конечно, интеллектуалы – но все равно таких глубоких разговоров, как у нас, они там не ведут. Я могла остаться во Франции, в Германии, мне предлагали. В Берлине у меня был кабинет с видом на озеро… Но я сказала: отдайте эту квартиру сомалийцу, которому действительно некуда вернуться, а я – поеду домой.

– Вы говорили, что одна из причин вашего возвращения – ваша внучка.

– Да, Яночка! Ей десять, она такая прелестная девчонка. Мы дружим! Родители, мне кажется, ее упустили: она не хочет читать. Я нашла сейчас ход такой, мне один друг посоветовал, который своего ребенка приучил к чтению, давая ему комиксы. Вот и я попробую этим путем зайти.

– Какая ирония судьбы – вы писатель и вообще нобелиатка, а внучка не хочет читать.

– Да, да, да! Я сама виновата: подарила ей планшет. Наверно, не надо было, это слишком рано, в таком возрасте.

– Значит, вы вернулись, чтоб проводить с ней больше времени.

– И с ней, и вообще – здесь мне лучше. А там – чужой мир. Ну что там? Другая жизнь. Не совсем наша. Ну и потом, тот жанр, в котором я работаю… Он такой, что мне надо быть здесь, с людьми.

– Помню, сколько-то лет назад в инете выступила ваша почитательница Маргарита Урицкая, сообщила, что, подначитавшись ваших книг, вернулась из эмиграции. Где она сейчас?

– Не знаю, где она теперь. В 90-е годы было много разговоров про будущее страны, людям было интересно жить! А сейчас… Кому интересно жить в путинской России, скажите? И тем более в Белоруссии? Мы же оказались ни с чем, не там, где думали. Не там, где хотели. Сейчас никому в голову такая мысль не придет, о возвращении, – это не девяностые годы!

– Многие сейчас говорят: «Уезжайте!»

– Да. Это абсолютно верно. Уезжайте – и как можно скорее. Из России, из Белоруссии. Как подрастает новая генерация – так выходит на площадь. Их выкидывают из университетов, они уезжают в Европу, есть разные программы западные. Уезжают – и всё, пропадают для Белоруссии. Находят там ниши для себя. Приезжают сюда, побудут неделю – и говорят: «Нет, не можем тут больше тут жить!» Быстро привыкают к тому, что там с людьми иначе разговаривают… По моей рекомендации отправили одну девушку в Германию, учиться. Говорит, что не хочет возвращаться. Меня иногда спрашивают – может, вернуться? Я говорю: Пока нет. Беру такой грех на душу… Есть надежда на новые времена, но когда они настанут? Наш, по-моему, без крови не уйдет.

– А мы с вами – живем здесь!

– Мы-то – да, а вот молодые… Они же молодые совсем… Я, кстати, спросила вашего Яковлева (основатель «Коммерсанта». – И. С.), когда мы с ним встретились в Израиле: «Ну как вы тут живете, здесь же всё так провинциально! Я сама живу в провинциальной стране, но вы-то всё же из Москвы! Ну в крайнем случае, жили б в Берлине…» Он мне говорит: «Светлана, да здесь все, кто был со мной в Москве! Все тут! И еще больше приедет!»

Журналистика

– Журналистика и писательство – это кошка с собакой или болонка с бульдогом? Пропасть между ними есть?

– Смотря какая журналистика. Если она высокого класса, то сходится с литературой. Скажите, Игорь, а у вас нет четкого плана, по которому вы работаете? – вдруг спрашивает меня нобелиатка.

Я чего-то начинаю ей рассказывать про свои книжки, но быстро спохватываюсь:

– Мне лестно, что вы расспрашиваете меня про мое «творчество», но я б лучше расспросил вас про ваше.

– Я же слушатель в основном. И я в четвертом поколении учитель.

– А вот я б не смог! Это же требует железных нервов.

– Ну и некий повтор идет. Повтор самого себя.

– И ты привязан жестко ко времени и к месту.

– И еще же там суеверия, которые ты должен впихнуть в этих несчастных детей…

– Вы работали в газете – это что, как Ванька Жуков, который долго чистил селедку, прежде чем хозяин сказал: ты прошел уже школу послушания, теперь буду тебя учить ремеслу. Вот вы служили в газете – а потом вот стали писать книги.

– Нет. Мне легко было работать в журналистике. Мне нравились поездки! Это ж, в принципе, роскошная работа! Сегодня хочешь – говоришь с известным писателем, а завтра еще с кем-то известным, – летчиком например.

– Может, завтра мне достанется летчик, а сегодня вот как раз известный писатель.

– Это шикарная работа, в газетах, в журналах. Удовольствий много!

– Мне нравилось, что не надо было тупо ходить на работу каждый день.

– Да, свобода!

– Потом еще пьянство мне нравилось в газете. Впрочем, вы-то не пьете.

– Я не пью. И не курю. А эти мужчины пьяные, с которыми приходилось ездить…

– Вы как святая.

– Да уж где там! Но мне было неуютно в журнале. Я не могла вот полностью выложиться там. То, что мне было интересно, – то журналистике нашей не нужно было. Сейчас хоть сайты всякие есть, пиши, что хочешь. А тогда журналистика просто в кандалах была закована, в наручниках!

– А вам говорили: «Ты солдат партии!»?

– Конечно! Но у меня мозги были иначе устроены. Меня раздражало, когда меня начинали учить жить. Вроде и редактора ко мне хорошо относились… И вот они ко мне со всей душой – и вдруг наталкиваются на что-то совершенно непонятное…

Fiction vs non-fiction

– А вы мне скажите, Игорь, – отчего русские писатели травлю устроили мне? Чего они так взволновались? Как вы это объясните?

– Ну, может быть, потому что сейчас в русской литературе мейнстрим – это такие длинные придуманные истории, романы. Там персонажи подходят к окну, и долго смотрят вдаль, и произносят длинные внутренние монологи. Ну и есть, насколько я могу заметить, некое чувство превосходства…

– Над маленьким народом? Мне тоже так кажется. Мне иногда говорят: «Ой, Света, ну какой белорусский язык, о чем ты? Нету такого!»

– Вы вроде как ниже стоите в иерархии, белорусы, а тут вдруг такое…

– Имперское такое чувство. Я была удивлена! Прилепин – это понятно, он сказал, что, когда наши подлодки будут у Парижа (правда, непонятно, как они туда попадут), тогда русским дадут премию… Даже писатели, про которых я и не думала, что они смогут не спрятать это, не окультурить свои чувства… Даже Татьяна Толстая!

– Как, и она? Я просто не следил.

– Да. Сказала, что русский писатель не скоро теперь получит.

– Ну и еще же многие объявили вас не писателем, а журналистом. Были реплики того рода, что премию надо было дать не вам, а вашему диктофону. Переход из одного цеха в другой, с низшего уровня на более высокий, произошел очень литературно. Известна история о том, что вы ушли из журнала в творческий отпуск, взяли 5000 рублей в долг, купили катушечный магнитофон и принялись брать интервью у женщин, которые воевали. Кто дал вам тогда денег?

– Василь Быков, Янка Брыль, Алесь Адамович.

– А почему магнитофон катушечный, уже были кассетные?

– Так я и купила кассетный. Импортный, кто-то из знакомых привез из Германии – и продал мне.

– Что за творческий отпуск такой?