Майкрофт продолжал:

— А там лежит пылесосный фильтр для игрушек «лего». К твоему сведению, ежегодно в мире затягивает в пылесос детали конструктора «лего» общей стоимостью примерно миллион фунтов, и целых десять тысяч человеко-часов рабочего времени тратится впустую — на сортировку содержимого пылесборника.

— Ничего себе!

— Мое устройство сортирует все затянутые детали конструктора «лего» по цвету или форме, в зависимости от того, как повернута вот эта рукоятка.

— Впечатляет.

— Но все это просто хобби. Ты на подлинное новшество посмотри!

Он подозвал меня к доске, покрытой замысловатой вязью сложных алгебраических функций.

— На самом деле это Поллино увлечение. Новая математическая теория, в свете которой работы Евклида — всего лишь деление столбиком. Мы назвали ее Нонетотовой геометрией. Не стану загружать тебя деталями, просто взгляни сюда.

Дядя засучил рукава рубашки, положил на верстак большой шар теста и раскатал его скалкой в овальный блин.

— Сдобное тесто, — объяснил он. — Для чистоты эксперимента изюм я не клал. В традиционной геометрии формочка для теста всегда оставляет неиспользованные края, так?

— Так.

— Но не в Нонетотовой геометрии! Видишь эту формочку? Правда, с виду круглая?

— Да. Совершенно круглая.

— Отлично, — возбужденно продолжал Майкрофт. — Так вот, не круглая она, смотри! Она кажется круглой, но на самом деле она квадратная. Это Нонетотов квадрат. Видишь?

С этими словами он вырезал двенадцать совершенно круглых лепешечек из теста, не оставив никаких краев. Я нахмурилась и уставилась на кучку кружков, не веря глазам своим.

— Но как…

— Хитрая штука, да? — хихикнул он. — Правда, работает она пока только с Нонетотовым тестом, а оно плохо поднимается и на вкус как зубная паста, но мы над этим думаем.

— Дядя, просто невероятно!

— Мы не знали природы молний и радуг около трех с половиной миллионов лет, котенок. Не отворачивайся от того, что кажется невероятным. Если бы мы замкнулись в своем невежестве, у нас никогда не появилось бы ни гравиметро, ни антивещества, ни Прозопортала, ни термоса…

— Минуточку! — перебила я его. — А термос-то каким боком сюда затесался?

— А таким, моя дорогая девочка, — ответил Майкрофт, протирая доску и рисуя на ней грубое изображение термоса со знаком вопроса, — что никто понятия не имеет, почему эта штука работает. — Он несколько мгновений смотрел на меня в упор, затем продолжил: — Ты ведь не станешь отрицать, что в этой вакуумной фляжке жидкость зимой сохраняется горячей, а летом — холодной?

— Да, но…

— Да, но как? Я изучал вакуумные фляжки много лет, и ни одна из них не дала мне ключа, каким образом им удается распознавать время года. Для меня это, признаюсь тебе, чудо.

— Ладно, ладно. Дядя, а как насчет применения Нонетотовой геометрии?

— Их сотни. Упаковочное и складское дело когда-нибудь переживет революцию. Я могу упаковать шарики для пинг-понга в картонную коробку так, что между ними не останется свободного пространства, штамповать без отходов жестяные крышки для бутылок, просверливать квадратные отверстия, проложить туннель на Луну, правильно разрезать кексы и еще — что круче всего — свертывать материю!

— А это не опасно?

— Какое там, — отмахнулся Майкрофт. — Ты согласна, что материя по большей части представляет собой пустое пространство? Пустоту между ядром и электроном? Ну так вот, приложив Нонетотову геометрию на субатомном уровне, я могу свернуть материю до крошечной частицы ее первоначального размера! Почти все можно уменьшить до микроскопических размеров!

Он на мгновение остановился и погрузился в свои мысли.

— Миниатюризация — это технология, которую просто необходимо применять! — продолжал дядя. — Можешь себе представить наномеханизмы размером с клетку, которые строят, скажем, пищевые белки всего-навсего из мусора? Сладкий горошек из отходов, корабли из лома! Это же фантастика! «Объединенное Пользопричинение» уже сейчас финансирует некоторые мои научно-исследовательские работы.

— А «Майкротех»?

— Да, — коротко ответил он. — Откуда ты знаешь?

— Уилбур сказал, что получил там работу — по совпадению, конечно же.

— Конечно, — кивнул Майкрофт, который не поддерживал никаких проявлений непотизма и никогда сам в них не признавался.

— Кстати о совпадениях, дядя. У тебя нет никаких мыслей по поводу того, как и почему они случаются?

Майкрофт на несколько минут погрузился в молчание, пока его бездонный мозг взвешивал и отбрасывал факты по мере их переваривания.

— Знаешь, — задумчиво проговорил он, — по моему твердому убеждению, большая часть совпадений — всего лишь выверт случайности. Если ты применишь к ним гауссову кривую вероятности, то обнаружишь статистические аномалии, которые покажутся тебе необычными, но на самом деле они вполне нормальны, если учесть количество людей на нашей планете и количество различных поступков, совершаемых нами на протяжении всей жизни.

— Понятно, — протянула я. — Это объясняет вещи на минимальном совпаденческом уровне. Но что ты скажешь о крупных совпадениях? Семь пассажирок воздушного трамвая носят одно и то же имя Ирма Коэн! Отгадки кроссворда образуют цепочку «Надоеда Четверг прощай», а сразу после этого меня пытаются убить! Как ты оценишь такое совпадение?

Майкрофт поднял брови.

— Странное совпадение. Но возможно, больше чем совпадение. — Он глубоко вздохнул. — Четверг, задумайся на мгновение над тем фактом, что Вселенная всегда движется от упорядоченности к хаосу. Стакан падает и разбивается, но никогда не случалось, чтобы разбитый стакан сам собрался из осколков и вспрыгнул на стол.

— Согласна.

— Но почему такого не бывает?

— Чтоб я знала!

— Все атомы разбитого стакана опровергли бы законы физики, соберись они снова вместе, — но на субатомном уровне все взаимодействия частиц обратимы. Там мы не можем сказать, какое событие какому предшествует. И только здесь, в нашем мире, можно увидеть, как стареют вещи, и определить четкое направление движения времени.

— И что ты скажешь, дядя?

— Скажу, что этому препятствует второе начало термодинамики, а оно гласит, что разупорядоченность во Вселенной только возрастает. Количественная характеристика этой разупорядоченности известна нам под именем энтропии.

— Но как это связано с совпадениями?

— Вот к этому я и веду, — пробормотал Майкрофт, постепенно увлекаясь объяснением и оживляясь с каждой секундой. — Представь себе ящик с перегородкой: левое отделение заполнено газом, а в правом — вакуум. Убери перегородку, и газ хлынет в другую часть ящика, так?

Я кивнула.

— Но ты ведь не ждешь, что газ сам собой снова соберется в левом отделении ящика?

— Нет.

— Ага! — многозначительно улыбнулся Майкрофт. — Не совсем так! Понимаешь, все взаимодействия атомов газа обратимы, и когда-нибудь, рано или поздно, газ просто обязан собраться в левой половине!

— Обязан?

— Да! Но вопрос в том, когда именно. Поскольку даже в маленьком ящике могут содержаться миллиарды миллиардов атомов газа, время, необходимое для прохождения ими всех возможных комбинаций, дольше срока жизни Вселенной. Падение энтропии, достаточно сильное для того, чтобы газ собрался в левом отделении, разбитый стакан восстановился, а статуя святого Звлкикса слезла с пьедестала и направилась в паб, мне кажется, не противоречит законам физики, но чрезвычайно маловероятно.

— Значит, — подвела я итог, — ты считаешь, что мои действительно странные совпадения вызваны падением энтропии?

— Именно так. Но это всего лишь теория. Насчет того, почему энтропия может спонтанно падать и как проводить эксперименты в локализованном энтропийном поле, у меня имеются только предположения, я сейчас тебе их излагать не стану, но знаешь, возьми-ка вот эту штуку. Вдруг она спасет тебе жизнь.

Он достал с одной из многочисленных полок банку из-под варенья и вручил ее мне. Содержимое ее с виду составляли рис и чечевица — примерно пополам.

— Спасибо, я не голодна.

— Нет-нет. Я называю это устройство энтроскопом. Встряхни-ка его.

Я встряхнула банку, и рис с чечевицей перемешались в случайном порядке, как обычно и бывает.

— Ну и что? — спросила я.

— Ничего необычного, — ответил Майкрофт. — Стандартное распределение, уровень энтропии нормален. Встряхивай ее почаще. Если произойдет падение энтропии, ты это увидишь: рис и чечевица распределятся не так хаотично, а значит, стоит ожидать совершенно невероятных совпадений.

В мастерскую вошла Полли и обняла мужа.

— Привет, ребята, — сказала она. — Развлекаетесь?

— Я показываю Четверг свои разработки, дорогая, — любезно ответил Майкрофт.

— А ты показал ей устройство для очистки памяти, Крофти?

— Нет, — ответила я.

— Да, — ответил Майкрофт и с улыбкой добавил: — Милая моя, ты иди, а мне еще поработать надо. Я ухожу на пенсию ровно через пятьдесят шесть минут.

Тем вечером мой папа так и не появился, и это очень разочаровало маму. Без пяти десять Майкрофт, верный своему слову, вышел из лаборатории в сопровождении Полли, чтобы вместе с нами сесть за обед.

Обеды семейства Нонетот всегда шумные события, и нынешний вечер не стал исключением. Лондэн сидел рядом с Орвиллом и изо всех сил притворялся, будто ему интересно слушать собеседника. Джоффи, сидевший рядом с Уилбуром, обозвал его новую работу полным дерьмом, а Уилбур, которого Джоффи подкалывал почти тридцать лет, ответил, что вера во Всемирное Стандартное Божество — самая большая брехня, которую ему только доводилось слышать.

— Ага, — надменно отвечал Джоффи, — ты подожди, пока не столкнешься с Братством Неограниченного Красноречия.

Глория и Шарлотта всегда садились рядом. Глория — чтобы поболтать о каких-нибудь мелочах, например пуговицах, а Шарлотта — чтобы с ней соглашаться. Мама с Полли разговаривали о Женской федерации, а я сидела рядом с Майкрофтом.

— А что ты будешь делать на пенсии, дядя?

— Не знаю, котенок. Давно хотел написать пару книг.

— О своей работе?

— Нет, о работе скучно. Могу я опробовать на тебе кое-какие задумки?

— Конечно.

Он улыбнулся, огляделся по сторонам, понизил голос и наклонился ко мне.

— Ладно, так вот. Блестящий молодой хирург Декстер Кольт принят на работу в скудно финансируемую детскую больницу, где тем не менее не щадя сил спасают детей. Он будет делать новаторские операции, облегчая страдания сирот-инвалидов. Старшая медсестра — упрямая, но очень красивая Тиффани Торшерр. Тиффани только что пережила неразделенную любовь к анестезиологу доктору Бернсу, и…

— …они полюбили друг друга?

Майкрофт помрачнел.

— Значит, ты уже слышала?

— Насчет детей-инвалидов задумка хороша, — сказала я, пытаясь не добивать его. — И как ты назовешь роман?

— Думаю, «Любовь среди сирот». Что скажешь?

К концу обеда Майкрофт изложил мне основные сюжеты нескольких своих книг, каждый страшнее предыдущего. В это время Уилбур с Джоффи продолжили в саду дискуссию по поводу святости мира и прощения под удары кулаков и хруст разбиваемых носов.

В полночь Майкрофт обнял Полли и поблагодарил нас всех за то, что мы пришли его навестить.

— Я всю жизнь посвятил поискам научной истины и распространению просвещения, — торжественно заявил он, — разрешению загадок и объединению всевозможных теорий. Может быть, мне следовало чаще бывать на свежем воздухе. За сорок пять лет ни я, ни Полли ни разу не ездили в отпуск, так что сейчас мы восполним это упущение!

Мы вышли в сад, пожелав Майкрофту и Полли счастливого пути. Они остановились у дверей мастерской, переглянулись, а потом посмотрели на нас.

— Что же, спасибо за вечер, — сказал Майкрофт. — Грушевый суп, грушевое жаркое под грушевым соусом и под конец гвоздь программы — груши — были истинным наслаждением. Необычно, но вкусно. Присматривай за «Майкротехом», Уилбур, пока меня не будет. Спасибо за ужин, Среда. Ну вот и все, — завершил он. — Мы уезжаем. Пока-пока!

— Счастливо! — сказала я.

— О да, мы счастливы! — улыбнулся дядя, еще раз попрощался с нами и исчез в мастерской.

Полли расцеловала всех нас, помахала на прощание рукой и вошла следом, закрыв за собой двери.

— А ведь нам будет не хватать его и его дурацких прожектов, правда? — сказал Лондэн.

— Да, — ответила я. — Как будто…

И тут мы ощутили какое-то покалывание, как летом во время грозы, и в лаборатории без единого звука вспыхнул ослепительный белый свет. Он тонкими лучиками пробивался из всех щелей и пазов, на окнах ясно проступили все грязные пятна, все трещинки вдруг расцвели радужными бликами. Мы зажмурились и прикрыли глаза руками, но свет, неожиданно вспыхнув, так же внезапно погас под треск электрических разрядов. Мы с Лондэном переглянулись и шагнули вперед. Дверь легко отворилась, и мы оказались в большой и теперь совершенно пустой мастерской. Исчезло все оборудование, до последнего винтика. Даже стиральная машина.

— Не станет он писать любовных романов на досуге, — заметил Джоффи, просунув голову в дверь.

— Нет, — ответила я. — Скорее всего, он забрал все это с собой, чтобы никто не мог продолжить его работу. Его совестливость равна его интеллекту.

Моя мать сидела на перевернутой тачке. Вокруг толпились дронты — вдруг зефиринка перепадет?

— Они не вернутся, — печально сказала мама. — Ты ведь понимаешь это, да?

— Да, — ответила я, обнимая ее. — Да, понимаю.