Последний опыт

— Я собираюсь сделать сестре укол — она не совсем здорова, но когда вернусь, я гляну, что там пишет этот шарлатан. Я знаю Миллера. Это проклятый подхалим и неуч, я не думаю, что у него хватит мозгов украсть мое открытие из того немногого, что он видел.

Дальтон внезапно понял, что он не должен допустить, чтобы Джорджине сделали укол. Во всем этом было что-то зловещее. Судя по ее словам, Альфред слишком долго возился для того, чтобы развести обычную таблетку морфия. Он решил как можно дольше задержать доктора и тем временем как можно осторожнее все выяснить.

— Мне жаль, что Джорджина нездорова. Ты уверен, что инъекция ей поможет? Что она ей не повредит?

То, как судорожно дернулся Кларендон, доказывало, что его вопрос попал в цель.

— Повредит? — воскликнул он. — Что за чушь! Ты же знаешь, что Джорджина должна чувствовать себя отлично, чтобы служить науке, как все Кларендоны. Она, во всяком случае, гордится тем, что она моя сестра. Она считает, что нет таких жертв, которые она не могла бы мне принести. Она такая же жрица истины и всего нового в науке, как и я сам.

Почти задохнувшись, он прервал свою визгливую тираду. Взор его был явно безумен. Дальтон заметил, что его внимание переключилось на что-то новое.

— Впрочем, дай-ка мне взглянуть на то, что там пишет этот мошенник, — продолжал он. — Если он думает, что его псевдомедицинская риторика может провести настоящего врача, то он еще больший дурак, чем я думал.

Кларендон нервно отыскал нужную страницу и начал читать стоя, стиснув в руке шприц. Дальтон снова задал себе вопрос о том, как же обстоит дело в действительности. Макнейл уверял его, что автор статьи является медиком высшего ранга и что, какие бы ошибки ни заключались в его статье, ум, ее создавший, был мощным, эрудированным и абсолютно честным.

Наблюдая за доктором, Дальтон видел, как его бородатое лицо побледнело. Большие глаза засверкали, и страницы захрустели в напрягшихся длинных тонких пальцах. Пот выступил на высоком, цвета слоновой кости лбу, над которым волосы уже начинали редеть. Наконец читавший, задыхаясь, повалился в кресло, которое только что освободил его гость, продолжая поглощать текст. Затем раздался дикий вопль, словно кричал загнанный зверь, и Кларендон повалился вперед на стол, сметая вытянутыми руками книги и бумаги, пока сознание его не померкло, как пламя свечи, потушенное ветром.

Дальтон вскочил, чтобы помочь другу, подхватил его худое длинное тело и откинул обратно в кресло. Заметив рядом на полу графин, он плеснул воды в искаженное лицо, и большие глаза медленно открылись. Теперь это был взгляд вполне разумного существа. На Дальтона смотрели глубокие, печальные и, безусловно, нормальные глаза, и он почувствовал себя неловко перед лицом трагедии, глубину которой он никогда не надеялся и не осмеливался полностью постичь.

Золотой шприц все еще был зажат в тонкой левой руке, и когда Кларендон издал глубокий дрожащий вздох, он разжал пальцы и внимательно посмотрел на блестящую вещицу, перекатывающуюся на ладони. Потом он заговорил — медленно, печально, голосом, полным невыразимого отчаяния.

— Спасибо, Джимми, я в полном порядке. Но я должен еще многое сделать. Ты недавно спрашивал меня, не повредит ли Джорджи этот укол морфия. Теперь я могу сказать тебе, что не повредит.

Он повернул маленький винтик в шприце и положил палец на поршень, одновременно ухватив левой рукой кожу у себя на шее. Дальтон тревожно вскрикнул, когда увидел, как Кларендон стремительным движением правой руки ввел содержимое цилиндра под кожу.

— Боже мой, Эл, что ты наделал?

Кларендон мягко улыбнулся — улыбкой почти покойной и смиренной, так не похожей на его сардонические усмешки последних недель.

— Тебе следует узнать все, Джимми, если тебя еще не оставил здравый смысл, благодаря которому ты стал губернатором. Наверное, ты кое-что понял из моих записей, чтобы прийти к выводу, что мне ничего больше не остается делать. С твоими оценками по греческому, какие ты получал в Колумбии, я думаю, ты немногое упустил. Я могу только подтвердить, что все правда. Джеймс, я не хочу перекладывать свою вину на чужие плечи, и лишь справедливости ради говорю, что это Сурама втянул меня. Не могу тебе объяснить, кто он, или что он такое, потому что сам не знаю до конца, а то, что знаю, едва ли полезно знать человеку в здравом уме; скажу лишь, что он не является человеческим существом в полном смысле слова. Более того, я не уверен в том, что он вообще живой.

Ты думаешь, что я несу вздор. Хотел бы я, чтобы это было так, но все это до ужаса реально. Я начинал жизнь с чистой совестью и благородной целью. Я хотел избавить мир от лихорадки. Я сделал попытку — и провалился, и Боже мой, если бы я был достаточно честен, чтобы признать поражение! Не верь моим разговорам о науке, Джеймс, я не нашел никакого антитоксина и никогда не был даже на полпути к нему!

Не смотри на меня так изумленно, старина. Такой опытный политический боец, как ты, должно быть, навидался всякого. Говорю тебе, я никогда и не начинал работу над лекарством. Но мои исследования привели меня в некоторые загадочные области, и так сложилась моя проклятая судьба, что мне довелось наслушаться рассказов некоторых еще более странных людей. Джеймс, если ты когда-нибудь захочешь сделать человеку добро, посоветуй ему остерегаться древних, таинственных мест, что еще существуют на нашей Земле. Старые тихие заводи опасны — там происходят такие вещи, от которых нормальным людям не поздоровится. Я слишком много беседовал со старыми жрецами и мистиками и понадеялся, что смогу достичь темными путями того, чего не смог достичь законными.

Не стану тебе объяснять, что именно имею в виду, потому что я причинил бы тебе этим такое же зло, как и те жрецы, что погубили меня. Могу лишь сказать, что с тех пор, как я узнал это, я содрогаюсь при мысли о мире и его судьбе. Мир дьявольски стар, Джеймс, в его истории были целые главы еще до появления органической жизни и связанных с ней геологических эпох. Жутко сказать — целые забытые циклы эволюции, живые существа и расы, их мудрость, их болезни — все это жило и исчезало до того, как первая амеба зашевелилась в тропических морях, о чем толкует нам геология.

Я сказал исчезли, но это не совсем так. Хотя было бы лучше, чтобы это было так. Кое-где сохранилась традиция — не могу сказать тебе, каким образом, — и некоторые архаические формы жизни сумели в потайных местах пробиться сквозь века. Знаешь, в землях, сейчас погребенных в море, существовали жуткие культы, отправляемые целыми толпами жрецов зла. Атлантида была их очагом. Это было жуткое место. Бог даст, никто никогда не поднимет этот ужас из глубины.

Однако, одна колония жрецов зла не утонула, и если близко сойтись с одним из африканских туарегских шаманов, он, возможно, и расскажет о ней дикие истории, которые ходят среди безумных лам и полоумных погонщиков яков на азиатских плато. Я все это слышал и в конце концов узнал главное. Ты никогда не узнаешь, что это было, но это имело отношение к кому-то или чему-то, что пришло из невыразимо далеких времен и снова может быть вызвано к жизни — или казаться снова живым — при помощи некоторых приемов, которые были не слишком понятны человеку, рассказавшему мне все это.

Ну вот, Джеймс, несмотря на мое признание по поводу лихорадки, ты знаешь, что я неплохой врач. Я усердно занимался медициной и постиг в ней почти столько, сколько вообще возможно — может быть, даже чуточку больше, потому что там, в стране Хоггар, я сделал то, что никогда не удавалось ни одному жрецу. Они привели меня с завязанными глазами в место, которое было запечатано в течение многих поколений — и я вернулся назад с Сурамой.

Спокойно, Джеймс! Я знаю, что ты хочешь сказать. Откуда он знает все то, что знает? Почему он говорит по-английски или на любом другом языке без акцента? Почему он пошел со мной и так далее? Я не могу тебе обо всем рассказать, но могу лишь поведать, что он воспринимает идеи, образы и впечатления чем-то помимо мозга и чувств. Он использовал меня и мои знания. Он многое рассказывал мне. Он учил меня поклоняться древним, изначальным и нечистым богам и наметил путь к чудовищной цели, о которой я даже намекнуть тебе не могу. Не заставляй меня, Джеймс, ради твоего же рассудка и разума мира!

Для этого существа нет пределов. Он состоит в союзе со звездами и всеми силами природы. Это не бред сумасшедшего, Джеймс, клянусь, что нет! Я слишком много видел, чтобы сомневаться. Он подарил мне много новых наслаждений, происходящих из его древнего культа, и самым большим из них была черная лихорадка.

Господи, Джеймс! Ты все еще не понимаешь? Неужели ты еще веришь, что черная лихорадка пришла из Тибета и что я там узнал о ней? Пошевели мозгами, дружище! Посмотри сюда, на статью Миллера! Он нашел основной антитоксин, который за полвека покончит со всеми лихорадками, когда его научатся применять для различных форм. Он выбил из-под меня почву, сделал то, чему я отдал мою жизнь, убрал ветер из всех парусов, на которых я когда-либо плыл под бризом науки! Тебя удивляет, что эта статья так подействовала на меня? Тебя удивляет, что она потрясла меня и вернула из безумия к давним мечтам юности? Слишком поздно! Слишком поздно! Но не поздно спасти других!

Я думаю, что сейчас немного заговариваюсь, старина. Это, знаешь, от укола. Я тебе сказал, что ты так ничего и не понял насчет черной лихорадки. Но как бы ты смог? Разве Миллер не пишет, что вылечил семь больных своей сывороткой? Все дело в диагнозе, Джеймс. Он лишь думает, что это черная лихорадка. Я же читаю у него между строк. Вот здесь, старина, на странице 551, ключ ко всему. Прочти снова.

Видишь, да? Больные с побережья Тихого океана не реагировали на его сыворотку. Это поразило его. Их случаи даже не были похожи на настоящую лихорадку, известную науке. Что ж, это были мои больные! Это была настоящая черная лихорадка! И на свете нет антитоксина, чтобы вылечить ее!

Почему я так уверен в этом? Да потому, что черная лихорадка не с этого света! Она откуда-то еще, Джеймс, и один Сурама знает, откуда, потому что он принес ее сюда! Он принес, а я распространял! Вот она, тайна, Джеймс! Вот для чего я добивался назначения! Вот чем я всегда занимался на самом деле! Я распространял лихорадку с помощью этого золотого шприца и еще более смертоносного кольца со шприцем, которое ты видишь у меня на указательном пальце! Наука? Слепец! Я хотел убивать, убивать и убивать! Простое нажатие пальца, и черная лихорадка привита. Я хотел видеть, как живые существа извиваются и корчатся, вопят, а их рты покрываются пеной. Простое нажатие на шприц, и я мог наблюдать, как они умирают. Я не мог жить и мыслить, если рядом не было моих пациентов. Вот почему я колол всех подряд этой проклятой полой иглой. Животных, преступников, детей, слуг, а следующей была намечена…

Голос Кларендона прервался, и он заметно согнулся в своем кресле.

— Вот… вот, Джеймс… такова… была моя жизнь. Сурама сделал ее такой, он учил меня и поддерживал в этом, пока наконец я уже сам не мог остановиться. Потом… потом это стало слишком даже для него. Он попытался сдерживать меня. Но теперь я получил последний экземпляр. Это мой последний опыт. Хороший материал, Джеймс — я здоров, дьявольски здоров. Какая, однако, ирония — безумие прошло, поэтому не будет никакого удовольствия наблюдать за агонией! Не может быть… не может…

Жестокие судороги скрутили доктора, и Дальтон, оцепенев от ужаса, переживал, что не может по-настоящему пожалеть его. Насколько рассказ Альфреда был вздором, а насколько кошмарной правдой, он не мог сказать. Но в любом случае он чувствовал, что этот человек был скорее жертвой, чем преступником, и, кроме того, он был другом детства и братом Джорджины. Мысли о прошлом мелькали в его голове. «Маленький Элфи — площадка в Эксетере — четырехугольный двор в Колумбии — драка с Томом Кортландом, когда он спас Элфи от побоев…»

Он посадил Кларендона в кресло и тихо спросил, что он может сделать. Ничего. Альфред теперь мог лишь шептать, но он попросил прощения за все оскорбления и поручил свою сестру заботам друга.

— Ты… ты… сделаешь ее счастливой, — выговорил он задыхаясь. — Она заслужила это. Мученица… мифа! Придумай что-нибудь, Джеймс. Не… давай ей… узнать… больше… чем нужно!

Его голос упал до невнятного бормотания, и он потерял сознание. Дальтон позвонил, но Маргарита уже спала, поэтому он отправился по лестнице за Джорджиной. Она держалась уверенно, но лицо ее было бледным. Крик Альфреда напугал ее, но она доверяла Джеймсу. Она верила ему и в тот момент, когда он указал ей на фигуру, лежавшую без сознания в кресле, и попросил вернуться в свою комнату и не волноваться, какие бы звуки она ни услышала. Он не хотел, чтобы она присутствовала при страшной картине бреда, который неизбежно должен был наступить. Он попросил ее поцеловать брата на прощанье, пока он лежал тихо и неподвижно, совсем как хрупкий мальчик, каким он когда-то был. Таким она и оставила его — странного, помешанного, читавшего по звездам гения, которого она так долго лелеяла, и образ, который она унесла с собой, был мил ее сердцу.

Дальтон же, вероятно, унесет с собой в могилу более жестокое воспоминание. Его опасения насчет бреда подтвердились, и все ночные часы он с трудом сдерживал судороги безумного страдальца. То, что он слышал из этих распухших, почерневших уст, он не повторит никогда. С тех пор он уже не был прежним Джеймсом. Он уверен, что никто, услышав такое, не сможет остаться таким, как был. Поэтому ради всего мира он не осмелился рассказать об этом и благодарил Всевышнего, что его невежество в некоторых научных областях, сделало многие из этих откровений загадочными и бессмысленными для него.

К утру Кларендон внезапно пришел в себя и заговорил твердым голосом:

— Джеймс, я не сказал тебе, что нужно сделать со всем этим. Вычеркни все греческие записи и отошли мою тетрадь доктору Миллеру. И все остальные мои записи, какие найдешь. Он — крупный специалист, и его статья лишь подтверждает это. Твой друг в клубе был прав.

Но все, что есть в клинике, нужно уничтожить. Все, без исключения, живое или мертвое. Адская чума заключена в бутылках на полках. Сожги их, сожги все! Если хоть что-то уцелеет, Сурама разнесет черную смерть по всему миру. И самое главное, сожги Сураму. Это существо не должно дышать чистым воздухом небес. Ты теперь знаешь, почему этому существу нельзя позволить остаться на земле. Это не будет убийством — Сурама не человек; если ты все так же религиозен, как был, Джеймс, мне не надо убеждать тебя. Вспомни старые строки «Не стоит жалеть о ведьме» или что-то в этом роде.

Сожги его, Джеймс! Не позволяй ему опять смеяться над муками смертной плоти! Сожги его… Огненное Возмездие — вот единственное, что может справиться с ним, Джеймс, если только ты не застанешь его спящим и не вонзишь ему кол в сердце… Убей его, истреби — очисти мир от этого порока, который я пробудил от векового сна!..

Доктор приподнялся на локте, и его голос сорвался на пронзительный крик. Усилие, однако, оказалось чрезмерным, и он внезапно впал в глубокую неподвижность. Дальтон, не боясь лихорадки, так как знал, что ужасная болезнь незаразна, положил Альфреда на кресло и набросил на его тело легкий шерстяной плед. В конце концов, может быть, все это только преувеличение и бред? Возможно, старина док Макнейл сумеет вылечить его? Губернатор боролся со сном и быстро ходил по комнате взад и вперед, но это оказалось слишком большим испытанием для его сил. Он присел в кресло у стола отдохнуть на минуту и вскоре уже крепко спал.

Дальтон вскочил, когда в глаза ему ударил ослепительный свет. На секунду он подумал, что рассвело. Но это было не утро, и, потерев тяжелые веки, он увидел, что резкий свет исходит от горящей клиники во дворе. Прочные доски строения пылали, гудели и трещали в самом громадном костре, какой ему приходилось когда-либо видеть. Это действительно было «огненное возмездие», которого так желал Кларендон, и Дальтон подумал, что какое-то необычное горючее вещество должно было способствовать этому пожару — настолько бурному, что причиной его не могла быть обычная сосна или красное дерево. Он с тревогой взглянул на кресло, но Альфреда там не было. Вздрогнув, он пошел позвать Джорджину, но встретил ее в холле, разбуженную, как и он, заревом пожара.

— Клиника горит! — воскликнула она. — Как Альфред?

— Он исчез, пока я спал! — ответил Дальтон и протянул руку, чтобы поддержать ее.

Осторожно проведя ее в ее комнату, он пообещал немедленно найти Альфреда, но Джорджина только покачала головой, а бушевавшее снаружи пламя бросало через окно причудливый отсвет на лестничную площадку.

— Я думаю, он мертв, Джеймс. Он бы не смог оставаться в здравом уме, сознавая, что он сделал. Я слышала, как он ссорился с Сурамой, и знаю, что здесь творились ужасные вещи. Он мой брат, но… так лучше.

Ее голос упал до шепота.

Вдруг через открытое окно донесся звук низкого, отвратительного смеха, и пламя от горящей клиники приняло новые очертания, в которых наполовину обозначились какие-то гигантские, кошмарные образы. Джеймс и Джорджина замерли в нерешительности, всматриваясь в окно и затаив дыхание. Затем в небе прозвучал громовой раскат, и зигзагообразная стрела молнии с ужасной точностью ударила в самую середину пылающих развалин. Смех замер, и вместо него раздался неистовый, завывающий вопль, как будто в муках кричали тысячи вампиров и оборотней. Он затихал с долгими отзвуками, и через некоторое время пламя обрело обычные формы.

Наблюдавшие стояли не шевелясь, и ждали, пока столб огня не стал затухать. Они были рады, что пожарные не приехали вовремя, а стена отгородила происходившее от любопытных взоров. То, что произошло, не предназначалось для толпы — слишком уж много вселенских тайн было заключено в этой истории.

В бледном свете утра Джеймс мягко сказал Джорджине, которая плакала, склонив голову ему на грудь:

— Любимая, я думаю, он искупил свою вину. Видимо, он устроил пожар, пока я спал. Он говорил мне, что нужно сжечь клинику и все внутри, Сураму тоже. Это единственный способ спасти мир от неведомых ужасов, которые он пробудил к жизни. Он сделал так, как лучше. Он был великим человеком, Джорджи, не будем забывать об этом. Мы должны гордиться им, потому что он начал с желания помочь человечеству и был титаном даже в своих грехах. Когда-нибудь я расскажу тебе о нем. То, что он сделал, хорошо это или плохо, до него не делал ни один человек. Он первым и последним проник сквозь таинственные преграды, и даже Аполлоний Тианский идет на втором месте после него. Но мы должны молчать об этом. Мы должны помнить лишь маленького Элфи, которого мы знали ребенком и который хотел быть врачом и победить лихорадку.

Днем нерасторопные пожарные разобрали руины и нашли два скелета с клочками почерневшей плоти — лишь два, так как остальные были уничтожены в известковых ямах. Один скелет был человеческий, о принадлежности второго все еще спорят биологи побережья. Этот скелет не принадлежал ни обезьяне, ни ископаемому ящеру. Он возбуждал тревожные предположения о линиях эволюции, еще не известных палеонтологии. Обугленный череп, как ни странно, был вполне человеческой формы и, видимо, принадлежал Сураме; но остальные кости разрушали привычные биологические представления. Только хорошо скроенная одежда могла бы сделать это тело похожим на человеческое.

Человеческий скелет принадлежал Кларендону. Никто не спорил с этим, и весь мир до сих пор оплакивает безвременную кончину величайшего врача своего времени, бактериолога, чья универсальная сыворотка далеко бы превзошла антитоксин доктора Миллера, проживи он достаточно, чтобы довести ее до совершенства. Последующие успехи Миллера в большой степени приписываются тем заметкам, которые достались ему от жертвы пожара. Ушли былые соперничество и ненависть, и даже доктор Уилфред Джоунз теперь гордится своим знакомством с погибшим.

Джеймс Дальтон и его жена Джорджина хранили молчание, которое вполне можно было объяснить скромностью и семейным горем. Они опубликовали кое-что, как дань памяти великого человека, но никогда не подтверждали и не оспаривали ни расхожих мнений, ни редких намеков на нечто удивительное, которые шепотом высказывали догадливые умы. Факты просачивались наружу очень медленно и тихо. Возможно, Дальтон о чем-то намекнул доктору Макнейлу, а у этой доброй души не было секретов от сына.

Дальтоны, в общем, жили очень счастливо, так как все ужасные события остались на заднем плане, а глубокая взаимная любовь сохраняла мир вечно юным для них. Но есть вещи, которые странным образом волнуют их — мелочи, на которые другие не обращают внимания. Они не выносят худых людей и людей с очень низкими голосами, ниже определенного уровня, а Джорджина бледнеет при звуке гортанного смеха. Сенатор Дальтон испытывает смешанный страх перед оккультизмом, путешествиями, подкожными инъекциями и незнакомыми алфавитами, что как будто сложно объединить, и некоторые обвиняют его в том, что он тщательно уничтожил обширную часть библиотеки погибшего доктора.

Хотя Макнейл, видимо, его понял. Он был человеком простым и произнес молитву, когда последняя из странных книг Альфреда Кларендона превратилась в пепел. И никто из тех, кому довелось бы заглянуть внутрь этих книг, не пожелал бы, чтобы хотя бы одно слово из этой молитвы осталось непроизнесенным.