Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX–XX столетий. Книга IV

Газетная публикация, посвященная разбору апелляции на приговор Лео Франку и отклонению прошения о назначении нового суда.

Зимой защитники Лео Франка готовили кассацию, которую подали 24 февраля 1914 г. Она состояла из 21 пункта, главный упор в ней делался на том, что обвинение под чутким руководством солиситора Дорси не рассматривало все версии убийства Мэри Фэйхан, а быстро сосредоточилось на доказывании вины Лео Франка. Тем самым Дорси фактически обвинялся в предвзятости.

Для доказательства этого тезиса защита указывала на ряд существенных по её мнению обстоятельств. В частности на то, что Дорси был осведомлён о намерении рабочего Барретта [того самого, что обнаружил налипшие волосы на рукоятке суппорта своего станка] получить 1 тыс.$ из премиального фонда, однако скрыл данную информацию от защиты. Прошло более полугода, прежде чем адвокаты установили наличие у Барретта корыстного мотива, который мог подтолкнуть рабочего к фальсификации улики.

Другим немаловажным свидетельством, доказывающим пристрастность полиции, явилось по мнению адвокатов изменение первоначальных показаний Альбертом Макнайтом, мужем Минолы Макнайт. Альберт вызывался в суд в качестве свидетеля обвинения, его показания касались событий середины дня 26 апреля, когда Лео Франк явился домой на обед. Макнайт утверждал, будто находился тогда в доме Селиг и видел, что Франк не обедал и к столу вообще не подходил, а пробыл в доме буквально 10 минут и ушёл несколько позже 13:30. Однако 18 января 1914 г. свидетель изменил свои первоначальные утверждения и в присутствии адвоката Барка (C. W. Burke) сделал официальное заявление, из которого следовало, что 26 апреля он явился в резиденцию Селиг немногим ранее полудня, а ушёл сразу после 12:30 и Лео Франка не видел вообще. Альберт Макнайт настаивал на том, что неверные показания его вынудили дать детективы и он очень сожалеет о том, что его слова были использованы против обвиняемого.

В принципе, эти показания не опровергали аргументацию обвинения, а лишь свидетельствовали о том, что полиция была готова действовать грубо и не вполне законно. Однако в реалиях того времени подобные доводы мало весили — грубость полиции никого не удивляла и шансов на успех кассация имела немного.

В тот же самый день, когда была подана кассационная жалоба — то есть 24 февраля 1914 г. — произошло другое важное событие. В тот день был вынесен приговор по обвинению Джима Конли в пособничестве убийству. Дело рассматривал судья Бенджамин Хилл, который в своём наставлении присяжным напомнил о том, что показания Конли помогли осудить главного убийцу девочки, после чего присяжные, посовещавшись всего 12 минут, постановили, что подсудимый виновен, но заслуживает снисхождения. Получив такой вердикт, судья приговорил Конли к 12-месячному тюремному заключению, срок которого должен был закончиться буквально через пару месяцев [ибо подсудимый находился под стражей с 1 мая 1913 года].

Понятно, что столь смехотворное наказание по весьма серьёзному обвинению явилось своего рода платой за сотрудничество Конли с обвинением во время суда над Лео Франком. Сторонники последнего восприняли произошедшее как пародию на правосудие. Ведь даже если верить россказням Конли, получалось, что он деятельно помогал сокрытию следов убийства и отказывался от сотрудничества с правоохранительными органами практически месяц с момента ареста! Как можно осуждать такого соучастника всего лишь на 1 год лишения свободы?! Только ленивый не говорил в те дни о том, что негр купил себе свободу, отправив в петлю Лео Франка, и подобная трактовка событий, согласитесь, выглядела совершенно оправданной.

Судья Бенджамин Хилл.

Через 2 дня Лео Франк принял в своей тюремной камере журналистов, коим дал пространное интервью, опубликованное газетой «Atlanta Georgian» 27 февраля. В сравнении с тем, что и как Лео Франк говорил в суде, этот текст представляется верхом изящной словесности и адекватности. Трудно удержаться от того, чтобы не заподозрить связь этого текста с Люсиль Селиг, которая явно поработала с мужем над тем, чтобы тот предстал в глазах читателей по возможности обычным человеком.

Франк принял журналистов в своей камере, точные размеры которой указывались в тексте газетной публикации: длина 8 футов (2,4 м.), ширина 6 футов (1,8 м.), ширина дверного проёма 3 фута (0,9 м.), высота потолка 8 футов (2,4 метра). В этом тесном помещении, которое иначе как «пеналом» и не назвать, Лео Франк проводил всё своё время за исключением отведенного для прогулки и внутритюремную работу. За проведенные в этой камере 6 месяцев осужденный, по его словам, прибавил в весе около 15 фунтов (~6,8 кг), причиной тому стал малоподвижный образ жизни.

Слева: Лео Макс Франк во время слушаний по своему делу в Верховному суде штата (1915 год). Справа: Люсиль Селиг Франк, жена осужденного на казнь Лео Франка.

Рассказывая о своём быте, Лео Франк сообщил газетчикам, что, находясь в камере, читает фантастику и поэзию. Особенно ему нравятся стихи Оливера Холмса (Oliver Wendell Holms), которые отлично соответствуют царящей в тюрьме тишине. Также по его словам, он ведёт активную переписку и успел уже написать многие сотни писем. Часть переписки являлась сугубо деловой и была адресована адвокатам, другая часть представляла собой ответы на обращения всех, кто присылал осужденному письма и телеграммы со словами поддержки.

Некоторые сентенции и рассуждения Лео Франка прозвучали очень здраво и оказались не лишены юмора. Честное слово, прямо так и хочется спросить, почему он не говорил так во время суда?!

Например, он высказался о том, что ему совершенно очевиден сговор Дорси с Конли и Уилльямом Смитом (William M. Smith), адвокатом последнего. Припомнив фразу солиситора Дорси, брошенную во время суда, «вы видели негров, пишущих записки на месте убийства и оставляющих их возле трупа?», Лео Франк не без едкого сарказма пошутил, что её следовало бы переиначить. Фраза должна звучать так: «Вы видели негров, пишущих записки на месте убийства по приказу белого и оставляющих их возле трупа?»

Затем осужденный немного порассуждал о «спящем правосудии», что в его положении выглядело уместным.

До какого-то момента беседа Лео Франка с визитёрами носила характер обыденный и очень человечный, он словно бы с другой стороны открылся. Такое ощущение, что он говорил то, что было заблаговременно обдумано и одобрено адвокатами и женой. Но во второй части интервью Лео Франк, судя по всему, исчерпал все заготовки и сел на своего «демагогического конька», если можно так выразиться. Передать смысл его рассуждений невозможно — это просто набор неких пафосных тезисов, лишённых всякого рационального содержания. Вот цитата наобум: «Я верю, что с момента ареста я держался настоящим мужчиной. Я оставался мужчиной и старался демонстрировать всяческое милосердие тем, кто был несправедливо ко мне. Я не хочу сочувствия. Я не нуждаюсь в сочувствии, несмотря на то ужасное положение, в котором ныне нахожусь. Всё, что я хочу и в чём нуждаюсь — это справедливость. Я имею на это право как человек и гражданин. Но я не получил справедливости. Я заслуживаю большего внимания, но мне его не дали»[45].

Перечитайте слова Франка ещё раз! Все эти штампы — «настоящий мужчина», «мне не нужно сочувствие», «я демонстрирую милосердие», «я заслужил больше внимания» — это речь настоящего психопата, упивающегося собой нарцисса. Все вокруг него виноваты, а вот он — молодец, вёл себя, как мужчина, вот только не получил внимания. Нормальный мужчина вообще не задумывается над тем, насколько мужественным он выглядит в глазах окружающих и уж тем более не рассуждает об этом вслух перед посторонними. Очевидно, что Лео Франк подобных психологических нюансов не чувствовал совершенно. При этом в его монологе нет ни слова для объяснения собственного подозрительного поведения, которое с самого начала расследования привлекло к нему внимание полиции [отсутствие реакции на телефонные звонки в ночь на 27 апреля, странности при опознании тела Мэри, ночная попойке в ночь убийства, полное игнорирование несоответствия показаниям Монтин Стоувер и так далее и тому подобное]. Не последовало никаких объяснений и иным странностям поведения Лео, например, отказу от дачи показаний коронерскому жюри в начале мае 1913 г. [Ньют Ли, напомним, от дачи показаний тогда не отказался!], отказу от присяги в суде, его странному «допущению» в суде, будто он выходил в уборную в ту самую минуту, когда Монтин Стоувер заглядывала в его кабинет и пр.

Вместо серьёзного и конструктивного обсуждения прошедшего суда, совершенно необходимого в той обстановке объяснения подозрительных деталей собственного поведения, во многом обусловивших суровый приговор, во второй части интервью мы находим лишь набор демагогических штампов и пошлое самолюбование.

И этот человек являлся тренером университетской команды по диспутам! Невероятно… В русском языке есть незатейливая поговорка: будь проще и к тебе потянутся люди! Лео Франк её явно не знал, а самостоятельно додуматься до такой очевидной истины явно не смог.

В то же самый день, когда в местной прессе появилось интервью с Лео Франком — то есть 27 февраля — родилась ещё одна сенсация локального масштаба. Нина Формби — та самая владелица меблированных комнат, которые являлись на самом деле притоном разврата — сообщила газетчикам о том, что полностью отказывается от своего майского заявления. Напомним, тогда она утверждала, будто Лео Франк неоднократно звонил ей во второй половине дня 25 апреля, пытаясь на несколько часов забронировать комнату. По смыслу заявления можно было заключить, что Франк рассчитывал на интимное свидание в заведении Формби.

Теперь же дамочка утверждала, будто оговорила уважаемого джентльмена и сделала это под гнусным давлением детективов Лэнфорда, которые пустились на откровенный шантаж, арестовав Гарри Латама (Harry Latham), гражданского мужа Нины Формби, и некоторых его друзей. Причиной ареста послужил подпольный тотализатор, работой которого якобы управлял Латам. Поскольку арест гражданского мужа не сподвиг Нину Формби на оговор честного человека Лео Франка, гадкие детективы полиции вывезли женщину в некое тайное место, где на протяжении 3-х недель опаивали её спиртным. В этом отвратительном насилии Нина Формби обвинила детективов полиции Атланты Викери (Vickery), Хэмби (Hamby) и Чью (Chew). В конце концов, уступив давлению полицейских, Формби сделала то заявление, которое от неё требовалось, после чего бежала из Атланты в Нью-Йорк. Там, испытывая угрызения совести и скорбя по тяжкой доле Лео Франка, она приняла решение разоблачить грязную полицейскую игру и официально оформила «стейтмент», в котором изложила всю подноготную тех событий.

Нина Формби и анонс статьи в номере газеты от 27 февраля 1914 г. с рассказом о злоключениях, выпавших на долю беспорочной владелицы меблированных комнат. Нина Формби являлась, безусловно, очень лукавой дамочкой и ко всем её откровениям следовало и следует ныне относиться с большим недоверием и многочисленными оговорками.

Такая вот слезоточивая история из разряда «огонь! огонь!» вылилась на головы жителей Джорджии, явно не знавших как реагировать на россказни о детективах полиции, действующих в стиле гангстеров-«беспредельщиков» и побуждающих честных граждан и гражданок к оговорам других честных граждан.

Разумеется, неожиданное появление владелицы «меблирашек» с её немыслимыми россказнями спровоцировало скандал. Не прошло и 2-х часов со времени выхода газет, предлагавших читателям ознакомиться с захватывающим дух повествованием от Нины Формби, как шеф детективов Лэнфорд собрал в своей канцелярии журналистов и произнёс зажигательный спич, призванный разоблачить недобросовестные происки недобросовестных свидетелей. Ньюпорт настаивал на том, что история Нины Формби — это гнусная ложь и атака на его подчиненных и отдел в целом. Лэнфорд доказывал, что у его детективов просто не было времени на то, чтобы 3 недели держать Формби в некоем тайном месте и опаивать там спиртным. Шеф детективов настаивал на том, что дамочка была допрошена в собственном доме, причём во время дачи показаний там присутствовал тот самый Гарри Латам, который, якобы, в это время томился в каземате за организацию подпольного тотализатора.

Как видим, информационная война в начале XX столетия могла достигать высокого накала и работа у шефа детективов была в те годы очень нервной, ибо «клевали» его с разных сторон самые-самые разные люди.

Очень скоро — уже 7 марта 1914 года — рассмотрение кассации закончилось подтверждением приговора к смертной казни через повешение. Причём датой казни был выбран день рождения Лео Франка 17 апреля 1914 г. — в тот день смертнику должно было исполниться 30 лет. В этом, конечно же, угадывалась расчётливая месть, если угодно, месть, приправленная демонстративным цинизмом.

Вместе с тем, подобная умышленная жестокость суда явственно свидетельствовала о непримиримости судей и их абсолютной уверенности в справедливости приговора.

В конце месяца журналист «The Day Book» получил возможность встретиться со смертником и взять у него новое интервью. Нельзя не отметить того, что подобная журналистская активность [два больших интервью с интервалом в 1 месяц!] явственно свидетельствовала о больших ресурсах защитников Лео Франка, в том числе и материальных.

Это интервью в сравнении с предшествующим следует признать ещё более неудачным. Лео Франк говорил о себе любимом, говорил много, высокопарно, с явным удовольствием и пиететом — не подлежит сомнению, что самому себе он очень нравился. Читать его очень тяжело и совершенно невозможно воспринимать его болтовню всерьёз.

Автор позволит себе привести несколько цитат из разных частей интервью, дабы читатели самостоятельно составили впечатление о том потоке сознания, который осужденный выплеснул в уши журналисту: «Моя вера в Бога и человека не поколеблена. Я являюсь живым доводом против обвинительного приговора самому себе. Моя юность была невинна. Я рано женился на хорошей женщине, уроженке Юга, которая привыкла к обходительности Юга, где мужчины отдают женщинам дань уважения. Она была воспитана так, чтобы требовать от мужчин деликатности по отношению к женщинам. Теперь послушайте, если бы я был таким, каким меня рисуют, если бы я был низким и мерзким, неужели бы женщина с её воспитанием, её тонкими чувствами продолжала бы жить [со мной], как это делает моя жена? Разве ответ на этот вопрос не является ответом на обвинения в отношении меня?»[46]

Все рассуждения подобного рода легко разбивались тем очевидным аргументом, что Люсиль, жена Лео Франка, не навещала его в тюрьме на протяжении первых 2-х недель с момента ареста. Но осужденный, похоже, этого не понимал, либо всерьёз верил, что его читатели уже позабыли о данной мелочи! Но расчёт на плохую память читателя — так себе стратегия, поскольку всегда найдутся люди, способные освежить нужные воспоминания!

Интервью Лео Франка журналисту газеты «The Day Book» получило пафосный заголовок: «Человек в тени виселицы утверждает, что любовь доказывает его невиновность»

Вот другая цитата, также весьма характерная для демагогии Лео Франка: «Могли бы вы выглядеть и говорить, как я, и спать по 10 часов каждую ночь? Моё обучение, моя жизнь сделали меня человеком тонким, а вовсе не чёрствым. Я стал бы первым, кто почувствовал бы раскаяние и продемонстрировал бы его. Я похож на человека с демонами внутри? Желание совершить такое преступление, как убийство Мэри Фэйхан, не возникает одномоментно. Моя юность и жизнь в колледже показали, что я был чист, доказали, что у меня хороший характер и я утверждаю, что ни один человек без врожденного порока не смог бы убить Мэри Фэйхан. Я не мог бы убить её, поскольку не жил порочной жизнью, не мыслил порочным образом, а сие необходимо для подобного убийства.»[47]

Разумеется, аргументация подобного рода критики не выдерживала и истине не соответствовала. Подавляющее число закоренелых преступников прекрасно спит и раскаяния не испытывает, так что совершенно непонятно, к чему именно апеллировал в своём монологе Лео Франк. Честное слово, лучше бы он про прочитанные книжки рассказывал или делился бы воспоминаниями из студенческой молодости — такие рассказы «зашли» бы читателям лучше пустопорожних рассуждений про якобы отсутствующих демонов внутри. А упоминание о том, что приговоренный спит по 10 часов каждую ночь, ничего, кроме раздражения, вызвать не могли. Вот уж о чём точно не следовало говорить…

Закончил своё общение с журналистом Лео Франк неловким по форме и спорным по содержанию заявлением: «Преступления такого рода являются результатом не мгновенной страсти, а многолетнего порока. Я не убивал Мэри Фэйхан.»[48] В нём, как видим, всего два предложения, но одно не следует из другого, а кроме того, ни одно не кажется истинным. По крайней мере, из текста интервью их истинность не следует, и если уж Лео Франк захотел сказать нечто подобное, то ему следовало бы аргументированно подвести читателя к именно такому выводу. Однако с точки зрения внутренней логики и аргументации концовка интервью выглядит совершенно беспомощным и бессвязным. Озвученный набор высокопарных демагогических утверждений, никак не убеждал читателя в непричастности Лео Франка к тому деянию, за которое его приговорили к смертной казни.

Вообще же, нельзя не отметить того, что все крупные тексты, безусловно принадлежащие Лео Франку [речь в суде, интервью «Atlanta Georgian» в феврале 1914 г. и интервью «The Day Book» через месяц], производят одинаковое впечатление. По их прочтению остаётся устойчивое ощущение, что произносивший их человек не понимал, что в его положении многое из сказанного звучит неуместно и его слова будут восприняты окружающими совсем не так, как ему хотелось бы. Это просто какой-то дар говорить не то, что следует, неспособность к тонкой психологической подстройке, отсутствие эмпатии.

Буквально накануне приведения смертного приговора в исполнение — 16 апреля 1914 г. — защита Лео Франка подала т. н. «чрезвычайное ходатайство» о назначении нового судебного процесса по вновь открывшимся обстоятельствам. Таковыми стали показания адвоката Уилльяма Смита (William M. Smith), прежде защищавшего Джима Конли. Вплоть до 24 февраля 1914 г. Смит был связан профессиональной присягой, запрещавшей ему говорить или предпринимать что-либо, идущее во вред подзащитному, однако после вынесения Конли приговора [напомним, он был осуждён на 1 год за помощь Лео Франку при сокрытии следов убийства] официальные отношения между адвокатом и клиентом закончились.

Смит, проанализировав известную ему информацию, пришёл к заключению, что защищал убийцу и его — Смита — действия косвенно способствовали обману правосудия. О чём именно шла речь? Ещё до начала суда над Лео Фрэнком в июле 1913 г. Уилльям Смит стал свидетелем разговора между солиситором Хью М. Дорси и доктором Генри Ф. Харрисом. Последнему, напомним, предстояло давать показания в суде о результатах судебно-медицинской экспертизы. В ходе разговора врач сообщил главному обвинителю, что волосы, взятые из волосяного покрова головы Мэри Фэйхан, не соответствуют тем волосам, что были обнаружены Барреттом в помещении участка металлообработки. Это сообщение на корню разрушало официальную версию, согласно которой налипшие на рукоять суппорта токарного станка волосы убитой девочки доказывали, что именно в «металлической» комнате она была убита. Дорси, получив информацию об этом, скрыл её от суда и скорректировал вопросы, которые задавал доктору Харрису, дабы не заставлять свидетеля лгать под присягой. Вопрос об идентичности волос жертвы и найденных в «металлической» комнате не обсуждался, в результате чего судья и присяжные были введены в заблуждение.

Это обстоятельство позволяло поставить вопрос об отмене приговора окружного суда и назначении новых слушаний. Дабы не возвращаться более к адвокату Смиту, сообщим, что он присоединился к команде защитников Лео Франка и вплоть до сентября 1914 г. проводил собственное расследование, результаты которого изложил в 100-страничном «стейтменте», официально заверенном нотариусом и переданном в распоряжении группы защитников.

В этом документе Смит обратил внимание на следующие детали:

1) Крики из «металлической» комнаты не слышны на 1-м этаже, где якобы находился Конли [стало быть, он либо выдумал эту деталь, либо… находился неподалёку от места совершения преступления или даже непосредственно на месте убийства].

2) Представляется крайне маловероятным, чтобы 2-е записки об убийстве, написанные от имени Мэри Фэйхан, действительно были написаны в офисе Франка. Причина тому состояла в том, что кабинет управляющего являлся местом общедоступным, а кроме того, напротив находились здания с 43 окнами, из которых можно было видеть происходившее в кабинете. Конли писал медленно и потому Франк должен был пустить его за письменный стол на довольно значительный промежуток времени. Это было бы хорошо видно из многочисленных окон напротив. Свидетель, имевший возможность в тот день наблюдать за окнами кабинета Лео Франка, был найден — этот человек неоднократно замечал управляющего, подходившего к окну и возвращавшегося к столу, но чернокожего мужчины в кабинете он не видел. А это означало, что если Конли действительно написал 2 записки от имени Мэри Фэйхан, стало быть, он сделал это не там и не тогда, где и когда рассказал об этом в своих признательных показаниях.

3) Язык 2-х записок, написанных от имени убитой девочки, прекрасно соответствовал разговорному языку Джима Конли. Именно такая речь использовалась во время дачи Конли показаний и в его переписке с сожительницей. Свой текст адвокат Смит завершил эмоциональным призывом: «Исправьте то зло, которое я помог совершить» («Undo the wrong that I have helped to do»).

Смит подвергся травле за свой поступок, общественное мнение сочло его Иудой, продавшимся за 30 сребреников. Профессиональная работа адвоката на территории штата стала невозможна, в его адрес стали поступать угрозы, в силу чего в октябре 1914 г. он был вынужден покинуть Джорджию и до конца жизни на родину не возвращался. Адвокат скончался в 1949 году на 70-м году жизни. За несколько часов до смерти, уже будучи частично парализованным и испытывая сильные затруднения дыхания, Смит попросил бумагу и ручку, сумев написать и подписать короткую фразу: «Я верю в невиновность и добрый нрав Лео М. Франка.» («I believe in the innocence and good character of Leo M. Frank.»)

Вернёмся, впрочем, к середине апреля 1914 г. Подача «чрезвычайного ходатайства» отменила исполнение приговора, которое, напомним, должно было состояться на следующий день. 22 апреля, менее, чем через неделю со дня подачи ходатайства, судья Бенджамин Х. Хилл (B. H Hill), тот самый, что выносил приговор Джиму Конли и ныне перешедший на работу из Верховного суда округа Фултон в Апелляционный суд, отклонил «чрезвычайное ходатайство», но постановил, что приговор не может быть исполнен, без проведения психиатрической экспертизы осужденного.

Эта экспертиза была проведена амбулаторно в течение одного дня — 25 апреля 1914 года. Лео Франк был признан здоровым, что удивительным не кажется, поскольку никаких указаний на душевную болезнь или расстройство в свидетельских показаниях мы не находим.

Что последовало далее?

Защитники Лео Франка предприняли все возможные в сложившейся ситуации действия, подав прошения о назначении нового процесса и ходатайства о признании судебной ошибки как в Верховный суд штата Джорджия, так и в Верховный суд страны. Ходатайства были призваны не допустить казни Лео Франка до того, как будет принято решение о назначении нового суда.

14 ноября Верховный суд штата Джорджии отклонил прошение о назначении судебного разбирательства по вновь открывшимся обстоятельствам. Через 4 дня — 18 ноября — та же инстанция отклонила прошение о выдаче судебного приказа об ошибке. Вскоре — 23 ноября — член Верховного суда Соединенных Штатов Ламар также отказал в выдаче судебного приказа об ошибке. Адвокаты совершили невероятное и сумели подать аналогичное ходатайство другому судье из состава федерального Верховного суда [по фамилии Холмс]. Однако эта затея быстро провалилась и уже 25 ноября судья Холмс также отказал в выдаче судебного приказа.

Однако судебные приказы об ошибке могут оформляться не только судьями индивидуально, но и коллегиально. Защита Лео Франка подгадала таким образом, чтобы рассмотрением прошения о выдаче судебного приказа занялась коллегия Верховного суда США на очередном заседании. Заседание состоялось 7 декабря 1914 г. и… последовал очередной отказ! И уже через день Верховный суд Соединенных Штатов постановил, что Лео Франк может быть повешен 22 января 1915 года.

Тогда адвокаты Лео Франка решили зайти с другой стороны. Поскольку к концу 1914 г. накопилось уже довольно много информации, опровергавшей или ставившей под сомнение доводы обвинения [отказ от собственных показаний Альберта Макнайта и Нины Формби, заявление адвоката Уилльяма Смита], защита решила «пойти в лоб» и добиться судебного приказа о «хабеас корпус» в окружном суде, т. е. суде низшей инстанции. Приказ о «хабеас корпус» предполагает, что человек, незаконно лишенный свободы, должен быть доставлен в суд и открыто обвинён в присутствии судьи. Совершенно непонятно, как адвокаты планировали разыграть эту ситуацию в суде, ведь Лео Франк находился за решёткой вовсе не по полицейскому произволу, а по состоявшемуся ранее приговору суда, а эта категория лиц по умолчанию выпадала из числа тех, на кого могло распространяться действие упомянутого приказа. Кроме того, даже если бы привод в окружной суд и состоялся, ничто не мешало окружной прокуратуре повторить перед судьёй все те обвинения, в силу которых Франк был приговорён к смерти…

В общем, этот очередной ход защитников, изначально казавшийся бессмысленным, таковым и оказался, что и подтвердили последовавшие события. 21 декабря 1914 года окружной судья Уилльям Ньюман отклонил ходатайство о выдаче приказа о «хабеас корпус» и Лео Франк остался в тюрьме, дожидаясь смертной казни.

Однако в те же самые недели начавшейся зимы на рассмотрении в федеральном Верховном суде находилась апелляция, предполагавшая отмену приговора Лео Франку «по причине обоснованных сомнений» в том, что тот получил беспристрастное правосудие. Апелляция не предполагает рассмотрение дела по существу, а лишь указывает на нарушения процедуры при подготовке судебного процесса, в ходе процесса и во время его обжалования. Защита Лео Франка совершенно правильно указала на то, что судья Леонард Стрикланд Роан в качестве окружного судьи сначала приговорил обвиняемого к смертной казни, а затем в качестве судьи Апелляционного суда штата отклонил апелляцию. Налицо был конфликт интересов — надо сказать, совершенно очевидный!

В самом конце года — 28 декабря 1914 г. — судья Ламар из состава Верховного суда Соединенных Штатов, постановил, что имеются обоснованные сомнения в том, что Лео Франк получил гарантированное Конституцией страны право на честное и беспристрастное правосудие, а потому Верховный суд должен рассмотреть апелляцию по существу.

Это означало, что Лео Франк не может быть казнён до окончания процесса в Верховном суде.

Неопределенность не затянулась надолго. Уже 15 апреля 1915 г. Верховный суд Соединенных Штатов апелляцию отклонил. Из 6 судей, участвовавших в заседании, в поддержку отмены приговора выступили только двое — Холмс и Хьюз. Таким образом, защита Лео Франка исчерпала все возможные основания для отмены приговора в судах всех инстанций страны. Казнь должна была последовать 23 июня 1915 года.

После этого решения лишь одно должностное лицо могло сохранить жизнь осужденному — губернатор штата Джорджия. Подобное решение принималось губернатором на основе специальной рекомендации, подготовленной Тюремной комиссией штата (The State Prison Commission), состоявшей в 1915 году из 3 членов, т. н. комиссаров — Рэйни (Rainey), Дэвисона (Davison) и Патерсона (Paterson). Почти 2 месяца комиссары изучали материалы, полученные из судов разных инстанций. Также Тюремная комиссия получила прошение Лео Франка о помиловании. Тюремная комиссия отказала смертнику в помиловании своей властью, посчитав, что вопрос должен быть решён губернатором штата лично.

9 июня 1915 г. члены комиссии передали своё резюме на рассмотрение Губернатору Джону Маршаллу Слэйтону (John Marshall Slaton). Два комиссара — Дэвисон и Рэйни — выступили за то, чтобы оставить приговор в силе, мотивируя это как убедительными результатами многочисленных судов всех инстанций, проигранных защитой Лео Франка, так и отсутствием деятельного раскаяния приговоренного, так и не признавшего вину. Третий комиссар — Патерсон — высказал особое мнение, допустив возможность помилования Лео Франка, ввиду широкого общественного резонанса и многочисленных вопросов к тому, как обвинение собирало доказательную базу.

Губернатор думал долго. Своё решение он огласил лишь 21 июня, менее чем за 48 часов до казни приговоренного. И за 5 дней до окончания срока губернаторских полномочий! Да-да, 26 июня Джон Слэйтон освобождал кресло главы исполнительной власти штата, которое должен был занять Натаниэль Харрис.

Подписанное губернатором Слэйтоном 29-страничное постановление о смягчении наказания и замене смертной казни пожизненным заключением производило очень странное впечатление. Сделав заявление для прессы, губернатор сообщил, что его канцелярия получила более 100 тыс. писем из всех уголков страны с призывом спасти жизнь Лео Франку. Из этого можно было заключить, будто губернатор находился под неким внешним воздействием, но — нет! — в тексте постановления Слэйтон сделал особый упор на собственные моральные страдания, которые никак не были связаны с общественным мнением. Губернатор, в частности, утверждал следующее: «Я могу вынести неправильное толкование, оскорбления и осуждение, но я не могу выносить постоянного давления обвиняющей совести, которая напоминала бы мне, что я, как губернатор Джорджии, не смог сделать то, что считал правильным… Испытывая те чувства, с которыми я отношусь к этому делу, я был бы убийцей, если бы позволил повесить этого человека. Это может означать, что я должен прожить в безвестности до конца своих дней, но я бы предпочел пахать в поле всю оставшуюся жизнь, чем чувствовать, что на моих руках была эта кровь.»[49]

После столь недвусмысленного отсыла к собственной совести и внутреннему чувству справедливости, губернатор Слэйтон сделал затем неожиданный кульбит и заявил нечто совсем иное. А именно: по его мнению, «он [т. е. Губернатор — прим. А. Ракитина] не нарушает вердикт присяжных, но поддерживая судью первой инстанции, присяжных и два года апелляционных решений на всех уровнях правовой системы Соединенных Штатов» («he was not disturbing the verdict of the jury, but sustaining the trial judge, jury, and two years of appellate decisions by every level of the United States legal system»). Тем самым губернатор вслед за присяжными, судьей и судами высших инстанций признавал виновность Лео Макса Франка в убийстве Мэри Фэйхан.

Как такое совмещалось в одной голове?

А потому неудивительно, что скандальное решение со столь противоречивой мотивацией моментально спровоцировало сплетни о продажности Слэйтона, решившего в самом конце своего губернаторского срока отщипнуть кусочек от щедрот еврейской диаспоры. Все прежние антисемитские пропагандисты моментально приободрились, ведь происходившее выглядело как явное подтверждение их тезисов — даже губернатор штата не выдержал напора мощнейшего еврейского лобби! Очень к месту оказалось и то, что губернатор Слэйтон до того как занял свой высокий пост, входил в число учредителей той самой адвокатской фирмы, что защищала Лео Франка. Теперь каждый мог сказать: смотрите, ближайшие деловые партнёры губернатора безуспешно защищали убийцу ребёнка, а губернатор этого убийцу помиловал!

Мы не знаем, что чувствовал и о чём думал в те дни Лео Франк. С одной стороны, наверное, он мог испытывать чувство удовлетворения от того, что важнейшая задача последних 2-х лет его жизни выполнена — он сохранил жизнь. Но с другой стороны, вряд ли он мог быть по-настоящему доволен, ведь впереди маячила безрадостная перспектива пожизненного пребывания в тюрьме, вдали от жены, от дома, от привычной обстановки. Небо в клетку и друзья в полоску на всю оставшуюся жизнь — перспектива совсем нерадостная!

Теперь, когда Лео Франк перестал быть смертником, он лишился одной из важнейших привилегий этой категории преступников — содержания в одиночной камере. Считается, что это тяжёлое испытание, но в действительности этот миф имеет мало общего с реальной жизнью — в одиночестве есть свои большие плюсы, что подтверждает долголетие большинства узников-«одиночников» [прекрасный пример — отечественные «народовольцы», мужчины и женщины, пережившие длительные тюремные заключения и благополучно дожившие до глубокой старости, сохранив ясный уме и неплохое физическое здоровье]. Одно из важнейших достоинств одиночного заключения — безопасность, ибо наличие соседом по камере человека с неустойчивой психикой резко повышает риск серьёзного конфликта.

Истину эту Лео Франк постиг на собственном опыте при обстоятельствах без преувеличения трагических. Губернаторское помилование породило обоснованные опасения за судьбу узника, который мог быть похищен из тюрьмы и линчёван. Чтобы не допустить подобного развития событий, Лео Франк был переведён в тюрьму штата возле городка Милледжвиль (Milledgeville) на территории округа Болдуин в 120 км. от Атланты. Предполагалось, что на территории другого округа ему будет угрожать меньшая опасность, нежели на территории округов Кобб и Фултон [где родилась и была убита Мэри Фэйхан]. Тюрьма штата в Милледжвилле в действительности являлась не тюрьмой, а тюремной фермой, расположенной возле шоссе 22 к западу от города. В этом вопросе у нынешних американских авторов можно прочесть ошибочные суждения, будто тюремная ферма и тюрьма штата являлись разными объектами, но в действительности это не так. Тюрьма в Милледжвилле существовала с начала XIX века по 1871 г., когда её закрыли, а тюремную ферму открыли в 1911 г. именно как ферму, то есть объект, на территории которого заключенные занимались сельско-хозяйственным трудом.

Это не мешало ферме оставаться полноценной тюрьмой. Именно на её территории впервые в Джорджии была оборудована камера смертников с электрическим стулом [это произошло в 1924 г. и первый узник был казнён ударами тока 13 сентября того же года]. За последующие 13 лет на территории тюремной фермы смерть на электрическом стуле встретили 162 человека, то есть, тюрьма эта была вполне серьёзная, на территории которой вовсю приводились в исполнение смертные приговоры.

Впрочем, тут мы забежали далеко вперёд, возвращаемся к Лео Франку. Доставленный в июне 1915 г. из Атланты в Милледжвилль, узник был помещён в один из общих блоков. Помещения в этом здании имели размер школьного спортзала, в котором стояли до 60 кроватей. Соседом Франка стал некий Уилльям Крин (William Creen), о котором известно то, что ничего толком неизвестно. Автору попалось несколько видов написания фамилии этого человека — Крин (Creen), Грин (Green), Крик (Creek) — а также указания на его молодость и принадлежность к белой расе. Также известно, что он угодил в тюрьму штата за вооруженное ограбление — этим информация исчерпывается.

Глубоким вечером 17 июля, примерно в 23:30 Уилльям Крин напал на спавшего на своей кровати Лео Франка. Неясно, что и почему тогда произошло, сам Лео Франк со стороны Крина угрозы не чувствовал и впоследствии не сообщал о каких-то конфликтах или претензиях, связанных с этим человеком. Последний между тем, подготовился к нападению основательно, он припрятал 7-дюймовый (~18 см.) мясницкий нож с широким лезвием, который и пустил в ход в минуту полной беззащитности Лео. Удар ножом был нанесён в шею и задел яремную вену, нападавший был уверен, что Лео умрёт и не стал добивать раненого. Казалось, шансов на спасение Лео Франка не было, однако охранники и соседи, услыхавшие крики, быстро вмешались и оказали первую помощь.

Лео был доставлен в тюремную больницу, где его рану быстро зашили и он выжил! То, что он остался в живых после такого ранения казалось чудом, ведь в те времена не существовало антибиотиков, как и учения о группах крови, поэтому в случае острой кровопотери нельзя было быстро перелить потребное количество донорской крови. Однако для Лео Франка, казалось, всё обошлось!

Люсиль практически ежедневно навещала раненого мужа в лазарете и её деятельная поддержка без сомнения помогла выздоровлению Лео. Чтобы быть ближе к мужу, Люсиль переехала из Атланты в дом дяди в городе Азене (Athen), в 85 км. севернее тюремной фермы, однако, поскольку это всё равно было слишком далеко для ежедневных поездок, сняла жильё непосредственно в Милледжвилле.

Практически месяц ушёл на восстановление раненого, как-никак рана была серьёзна и кровопотеря оказалась очень большой! Но в понедельник 16 августа Лео Франк был переведён из лазарета в общий блок. В тот день Люсиль в последний раз разговаривала с мужем, хотя ни он, ни она этого не знали.

Вереница трагических событий стремительно закрутилась в тот день около 23 часов. Тогда к дому начальника тюремной фермы Уордена Смита (Warden Smith) подъехала автомашина, из которой вышли 5 вооруженных мужчин. Постучав в двери, они взяли в заложники чиновника, пообещав не причинить ему вреда, если тот не станет ни во что вмешиваться. Пока со Смитом велись переговоры, телефонные провода от его дома были перерезаны.

Одновременно с этим другая группа вооруженных мужчин взяла в заложники суперинтенданта Барка (J.M. Burke), проживавшего в другом доме. Барк был закован в наручники и его повели к проходной на территорию фермы. Впоследствии суперинтендант говорил, что его всё время держали под руки двое злоумышленников, ещё 4 всё время находились рядом, как бы конвоируя, из них 2 держали в руках дробовики, а 2 были вооружены револьверами больших калибров. Кроме того, ещё некоторое количество вооруженных мужчин находились в 5 автомашинах без номерных знаков, стоявших на дороге.

Дом суперинтенданта также был оставлен без связи с внешним миром подобно тому, как это было проделано с домом начальника тюрьмы. Одновременно в нескольких местах были перерезаны телефонные провода на подступах к тюремной ферме, однако злоумышленники не очень хорошо разбирались в том, что делали, и потому одна линия телеграфной связи уцелела. В принципе, ею можно было воспользоваться для вызова помощи, но выяснилось это позже, когда уже всё закончилось.

Итак, подойдя с закованным в наручники Барком к проходной, злоумышленники приказали дежурившим там охранникам открыть ворота, пригрозив, что в случае неподчинения будут убиты как они сами, так и суперинтендант. Охранники на проходной, наряд которых состоял из 2-х человек, почёл за благо не оказывать сопротивления и отворил ворота.

Машины, стоявшие на дороге, подтянулись к проходной, а одна из них проехала на территорию фермы и направилась к зданию, в котором находился Лео Франк. Вооруженные мужчины числом 5 или 6 бегом бросились внутрь, но в дверях их встретил ночной охранник Хестер (Hester) в дробовиком в руках. В короткой потасовке Хестер был сбит с ног и разоружён. Вооруженные мужчины ворвались внутрь и, пройдя в большой общий зал, где спали заключенные, быстро побежали между рядами кроватей. В то время в помещении находилось около 40 заключенных, так что свидетелей происходившему имелось немало. По рассказам заключенных, из числа ворвавшихся в здание вооруженных мужчин лишь 2 имели на лицах маски, остальные явно не беспокоились по поводу того, что их могут опознать. Они действовали быстро, практически не разговаривая.

Отыскав кровать Франка, мужчины приказали ему подняться, но Лео отказался, сославшись на недавнее ранение и слабость. Мужчины не стали тратить время на разговоры, а попросту подняли его за руки и за ноги и понесли к выходу. При этом один из вооруженных мужчин держал голову Франка за волосы.

Иллюстрация из газеты, относящаяся к августу 1915 года: общий зал, в котором находилась кровать Франка в момент похищения. На врезке — портрет Лео.

Выйдя из здания, державший голову Франка, отпустил её, после чего державшие руки также ослабили хватку и Франк упал на каменное крыльцо. Двое мужчин волокли Лео за ноги и тот ничего не мог с этим сделать. Здание имело высокое крыльцо с 20 ступенями и похитители грубо стащили Лео волоком вниз. Соударения головы и плеч о ступени были болезненны и по словам свидетелей Лео всякий раз громко вскрикивал. Его крики слышали все, находившиеся в как здании, так и возле него.

Вооруженные люди усадили Франка в автомашину и один из них поднял и потряс перед его лицом верёвочную петлю. Этот нарочито издевательский жест был совершенно неуместен, и охранники исправительного учреждения, наблюдавшие эту сцену, заподозрили инсценировку.