Эквиано, Африканец. Человек, сделавший себя сам

Третью и последнюю попытку получить назначение в Африку Эквиано предпринял, вероятно, между летом 1789 года, когда искал подписчиков для второго издания, и летом следующего года, когда собирал их уже для третьего. Его имя, наряду с именами Кугоано и восьми других человек, появилось в недатированном списке добровольцев, готовых отправиться в Африку на средства Общества для организации исследования внутренних областей Африки[578]. Сэр Джозеф Бэнкс и его сподвижники основали «Африканское общество», как его обычно называли, в Лондоне 9 июня 1788 года, объявив главной целью сбор биологических и антропологических материалов. Многие члены общества, не менее пятнадцати из которых являлись первыми подписчиками Эквиано, были также в высшей степени заинтересованы в экономических возможностях, которые могли открыться в результате исследования Африки.[579] Хотя список добровольцев не датирован, он, вероятно, составлен после середины лета 1789 года, когда Бэнкс и лорд Роудон впервые встретились с одним из них, мистером Морганом.[580] По-видимому, Эквиано решил отправиться в Африку еще до того, как в 1790 году стал очевиден финансовый успех книги, после чего он уже почти все время проводил в дороге, занимаясь продвижением в Англии, Ирландии и Шотландии.

В Лондон Эквиано вернулся, когда в парламентскую сессию 1789–1790 годов возобновились слушания по запрещению работорговли. Предыдущая сессия завершилась для аболиционистов на оптимистичной ноте, но уже появлялись признаки надвигающихся проблем. Когда 21 мая 1789 года Уилберфорс попытался добиться рассмотрения палатой его двенадцати пунктов, противники запрещения принудили его отступить под тем предлогом, что расследования Тайного совета недостаточно для каких-либо действий со стороны палаты. К слушаниям палата едва успела приступить под самый конец сессии в июне 1789 года. В январе 1790 года Уилберфорс наконец сумел убедить коллег по палате продолжить расследование не в громоздком Комитете полного состава, а в Специальном комитете[581]. Но к июню, когда сессия закрылась и король Георг распустил парламент для подготовки к выборам, завершить обсуждение так и не удалось. Эквиано и Кларксон немедля снова пустились в путь: 29 июля SEAST отправил Кларксона на сбор новых свидетельств на севере Англии и Шотландии, а Эквиано самостоятельно выехал в Мидлендс в поисках поддержки дела аболиционизма и для продажи своей книги.

В середине июня Эквиано уже находился в Бирмингеме, одном из старейших центров оппозиции работорговле. С населением семьдесят четыре тысячи человек Бирмингем был третьим или четвертым по численности городом Англии. 14 июня Aris’s Birmingham Gazzette разместила объявление, датированное 24 декабря 1789 года, о «втором, исправленном издании» «Удивительного повествования». Объявление в основном воспроизводило приглашение к подписке, содержавшее описание книги с указанием формата и цены. Эквиано обращался к своим потенциальным покупателям: «Автор покорно благодарит многочисленных друзей за благосклонный прием своей книги, разошедшейся среди более чем семи сотен читателей всех званий; и поскольку теперь готовится к выходу новое издание, он почтительно ожидает столько же благорасположения и поддержки ото всех великодушных и справедливых друзей африканцев».

Рекламное обращение Эквиано дает хорошее представление о его маркетинговой стратегии и провинциальной книготорговле восемнадцатого века. Бирмингемские покупатели могли получить книгу у типографов и книготорговцев Томаса Пирсона, Майлза Суинни и Эдварда Пирси либо непосредственно у автора в магазине крупного бакалейщика Уильяма Блисса. Позднее он приобретет у Эквиано двенадцать экземпляров следующего издания, которое выйдет в декабре 1790 года. У Пирсона печаталась Aris’s Birmingham Gazzette, Суинни же печатал и издавал конкурирующую газету, Birmingham and Stafford Chronicle. Книга также продавалась в типографии Дж. У. Пирси в близлежащем Ковентри с населением шестнадцать тысяч человек. Эквиано явно стремился охватить все местные типографии, издательства и книжные лавки, реализуя автобиографию через всех участников местной книготорговли. Очевидно, он путешествовал с целой повозкой по большей части самых дешевых копий без переплета, которые в местных типографиях потом могли переплести для покупателей. На провинциальном рынке он просил всего шесть шиллингов за копию без переплета, а в Бирмингеме предлагал ее «по 4 шиллинга и 6 пенсов, если приобрести сразу шесть копий». В Лондоне же за непереплетенный экземпляр он брал семь шиллингов.

Пристли был наиболее видным представителем так называемых рациональных диссентеров[582], примкнувших к квакерам и евангелистам (как внутри Церкви Англии, так и вне ее) в их религиозной оппозиции работорговле. Квакеры и евангелисты подчеркивали духовный и эмоциональный аспекты протестантской веры. С другой стороны, рациональные диссентеры, эволюционировавшие в сторону унитарианства, обращали внимание на человеческую природу Христа и этические последствия стремления подражать его жизни. Джозеф Джонсон, дистрибьютор Эквиано, опубликовал в 1788 году проповедь Пристли против работорговли.[583] Через год с небольшим после визита Эквиано, из-за поддержки веротерпимости и политических реформ, а также симпатий к Французской революции, Пристли стал главной мишенью печально знаменитых бирмингемских беспорядков 14 июля 1791 года, в результате которых сгорели его дом и церковь, в которой он читал проповеди.[584] Пристли был вынужден покинуть город, поселившись сначала на окраине Лондона, а затем переехав в Соединенные Штаты.

Эквиано завершает публичное обращение к бирмингемским подписчикам очередным утверждением своего статуса джентльмена по рождению: «Позвольте же во всеуслышание выразить горячую признательность за их благожелательное и братское сочувствие к моим несчастнейшим и угнетаемым соотечественникам; такие проявления доброты и радушия наполняют меня страстным желанием принять сих достойных друзей в моем собственном поместье в Африке, где я угощу их самыми сочными плодами сей земли, дабы вкусили прекраснейших ананасов и благоухающего свежего пальмового вина; а для пущего наслаждения я возожгу дерево особого сорта, кое одарит нас светом столь же чистым и ярким, как и достоинства моих гостей». Под письмом стоит подпись «Густав Васа, Африканец» – единственное имя, которое он продолжал использовать в частной и публичной жизни до конца своих дней.

Из Бирмингема он направился на север в Манчестер, второй по величине город Англии с населением восемьдесят тысяч жителей, а затем на юго-восток в Шеффилд, где проживали тридцать пять тысяч. Оба представляли собой быстро растущие промышленные центры с сильными местными комитетами SEAST. 20 июля 1790 года Manchester Mercury & Harrop’s General Advertiser разместила то же объявление Эквиано, которое ранее появилось в Бирмингеме. Член SEAST Джеймс Хэрроп, печатавший газету, был одним из двух его новых дистрибьюторов. Через две недели Эквиано прибыл в Шеффилд, и 20 августа 1790 года все то же объявление появилось в Sheffield Register, Yorkshire, Derbyshire & Nottinghamshire Universal Advertiser. И снова в качестве дистрибьютора он использовал владельца типографии, где печаталась газета. Часть книг он продал из дома еще одного члена SEAST преподобного мистера Томаса Брайанта, у которого остановился в Шеффилде.

Пока Эквиано путешествовал по Англии, складывалась его трансатлантическая репутация. Международная книготорговля привлекла к автобиографии и журнальным рецензиям на нее внимание американской публики. В 1790 году Чарльз Кроуфорд сообщал своим читателям в Филадельфии, что «Олауда Эквиано, или Густав Васа, Африканец, является даровитым человеком, как можно видеть из истории его жизни, написанной им самим и изданной в Лондоне в 1789 году. Способствуя продажам его книги, друзья гуманизма могли бы хотя бы таким образом воздать ему за раны, нанесенные человечеством».[585]

Эквиано вернулся в Лондон осенью 1790 года, когда приступила к работе вновь избранная палата общин. Он поселился у сапожника Томаса Харди и его жены Лидии в доме № 4, Тейлор’с Билдинг, Сент-Мартин’с-Лейн, где взялся за подготовку «исправленного и дополненного» третьего издания «Удивительного повествования». 1 декабря в Times появилась реклама нового издания «в виде прекрасного тома, в одну двенадцатую, на отменной бумаге, по цене четыре шиллинга, в переплете». Весьма дешево по сравнению с семью шиллингами, которые он просил когда-то за книгу без переплета! Новое издание было расширено прежде всего за счет четырех компонентов вводного паратекста. Эквиано включил в него рецензию из General Magazine за июль 1789 года, а также три представляющих и рекомендательных письма от преподобного Пекарда из Кембриджа, Томаса Уокера из Манчестера и шести именитых жителей Шеффилда. Послание Пекарда, адресованное «Председателям комитетов за отмену работорговли», вполне типично для писем, которые Эквиано возил с собой из города в город:

Джентльмены,

Разделяя ваши похвальные устремления к делу человечества и запрету работорговли, позволю себе рекомендовать вашему покровительству предъявителя сего Густава Васу, африканца, и просить вашего благосклонного содействия в распространении его книги.

В последующие два года Эквиано очень нуждался в такого рода рекомендациях. Большую часть 1791 и 1792 годов он провел в разъездах по Англии, Ирландии и Шотландии, употребляя все возможности для бесплатной саморекламы. Очевидно, он полагал, что это окажется полезнее для дела аболиционизма и его собственного финансового положения, нежели наблюдение за полемикой в парламенте. В феврале 1791 года он останавливался в Дерби, городке с одиннадцатитысячным населением. 10 февраля Derby Mercury напечатала стихотворение под названием «О рабстве и работорговле», поместив рядом с сообщением о близящихся дебатах по этому вопросу в палате общин. Редактор сопроводил стихотворение комментарием:

Взволнованные этим живым описанием ужасов рабства, отсылаем наших читателей к Повествованию о жизни Густава Васы, Африканца (написанному им самим), который прибыл в Дерби несколько дней назад, за поразительным изображением, сколь тонким, столь и безыскусным, судьбы несчастного негра, вырванного из нежных уз дружества и любви, претерпевшего страдания от соединенного гнета Тирании и Варварства и в конце концов обретшего благословенную Свободу. Его Повествование являет нам еще одно сильнейшее подтверждение прекрасных умственных способностей коренных африканцев, не оставляя наималейших оснований сомневаться в том, что, приобщившись к европейской культуре, они проявят таковые же Способности и Человечность. Работа же британского Сената (см. соседнюю страницу) подает самые обещающие надежды на то, что сия противоестественная торговля не долго еще продолжит бесчестить имя Британии.

К концу марта 1791 года он также успел посетить Ноттингем с населением двадцать пять тысяч человек и Галифакс с населением двенадцать тысяч.

В подобных книготорговых поездках такой деятельный человек, как Эквиано, неизбежно обзаводился как друзьями, так и недругами. 29 марта 1791 года Сусанна Аткинсон передала своему мужу Ло письмо для «высокочтимого» друга Эквиано, с тем чтобы он прочел его по возвращении в Галифакс. Сама же она из своего дома близ Хаддерсфилда отправлялась в Манчестер.

В письме выражалась благодарность Эквиано за подарок, который мог предложить только близкий друг: «Я весьма признательна вам за портрет – поверьте, мы ценим его чрезвычайно высоко и намерены вставить в Раму и поместить рядом с портретом нашей Семьи, который сейчас делается [семейный портрет в данный момент пишется или вставляется в раму], и я рассчитываю, что вы сможете его увидеть – он еще не сделается к следующему вашему визиту, но надеюсь, что вы увидите его в следующий визит». Однако прежде всего письмо миссис Аткинсон имело целью ободрить Эквиано в связи с пережитым дурным обращением:

С горечью узнала я, что вы пребываете в упадке духа, но не позволяйте таким пустякам ранить вас, ведь в сем преходящем и лживом Мире вам приходилось сталкиваться со множеством неблагоприятных превратностей, и мне до крайности досадно, что мы имели несчастье рекомендовать вас тому, кто не имел ни малейшего права отнестись к вам столь неуважительно, как, по-видимому, случилось в Элланде; но всем сердцем надеюсь, что излитая на вас с тех пор дружба и радушие принимавших вас сполна возместили обращение, вами претерпленное; и ведь у вас имеется и вышний друг, дарующий куда более верное утешение, нежели Смертные в сем мире, хотя истинное благословение – друзья, доставляющие утешение, в коем, уповаю, у вас никогда не будет недостатка; однако же я полагаю совершенно необходимым в нашей жизни сталкиваться с поношением, а иначе мы чрезмерно прилепимся нашими Чувствами к миру здешнему, что в конце концов окажется для нас погубительным – впрочем, тут я умолкаю, ибо вы повидали Мир куда больше, чем я, и должны, конечно, знать пределы надлежащему упованию нашему на Господа и на Человека. (354-55)

Аткинсоны были такими же пылкими друзьями аболиционизма, как и одного из наиболее известных его деятелей. Ло Аткинсон подписался на сотню экземпляров «Удивительного повествования», несомненно, для распространения среди семи тысяч жителей Хаддерсфилда.

Продажи у Эквиано шли слишком хорошо, чтобы особенно долго пребывать «в упадке духа», и он возлагал большие надежды на успех дела, служению которому посвятил себя и свою книгу. 19 апреля Leeds Mercury напечатала письмо Эквиано, адресованное ее издателю, а через него – пятидесяти трем тысячам жителей Лидса. Письмо следовало сразу за извещением о сборе пожертвований в пользу Лондонского аболиционистского общества и выражало личную благодарность Эквиано за «исключительные знаки любезности со стороны мистера Ло Аткинсона и его Семейства из Хаддерсфилда и многих Джентльменов и Дам и иных из этого города и округи, приобретших мое подлинное и удивительное Повествование». Но особенную благодарность он испытывал как представитель африканцев:

От своих угнетенных соплеменников, чья судьба вопиет о воздаянии, я желал бы высказать самые горячие слова благодарности и всем остальным здешним друзьям человечности. Да принесет этот год принятие акта, достойного Британского Сената, дабы могли вы испытать удовлетворение, взирая на завершение трудов, коим так человеколюбиво споспешествовали. Ведь содействие различным Комитетам, занятым этой богоугодной деятельностью, является ныне долгом каждого друга благочестия и человечности. Кто способен сочувствовать страданиям собственных соотечественников, тот будет сострадать и несчастным африканцам. Поскольку не часто выпадает на долю отдельных лиц возможность внести вклад в столь нравственное и богоугодное дело, как прекращение практики, которую без преувеличения можно назвать одним из величайших зол, существующих ныне на земле, то можно надеяться, что всякий приложит теперь к нему все свои силы. Мудрый человек сказал: «Праведность возвышает народ, а беззаконие – бесчестие народов».[586]

Позвольте же мне, любезные друзья, от своего имени и от имени соплеменников выразить вам самые горячие излияния сердца, исполненного благодарности.

Письмо, опубликованное в Leeds Mercury одновременно с извещением о сборе пожертвований, воспринималось подписчиками как очередной призыв поддержать дело аболиционизма. Эквиано, конечно, знал, что письмо появится накануне голосования в палате общин по законопроекту Уилберфорса о запрещении африканской работорговли с Вест-Индией. Свой билль Уилберфорс представил, как только Специальный комитет по работорговле выпустил долгожданный отчет. К несчастью, как уже, видимо, тоже было известно Эквиано, это произошло всего через несколько дней после некоторых событий на другой стороне земного шара, нанесших чувствительный удар по аболиционизму. Новости об удавшемся восстании рабов во французской колонии Сан-Доминго (совр. Гаити) достигли Британии в начале апреля. Сторонники рабства заявили, что дальнейшие дискуссии по вопросу запрещения работорговли породят еще больше беспорядков по всей Вест-Индии. Кларксон позднее вспоминал, что гаитянская революция произвела мгновенный эффект: «Многие стали видеть в аболиционистах чудовищ. Да они и сами были напуганы. Ими овладела мысль, что если немедленно не прекратить обсуждение этого вопроса, все будет потеряно. И вот так, в результате сочетания нескольких событий – публикации книги «Права человека», начала и развития Французской революции и негритянских мятежей на различных островах – ни одно из которых не имело ни малейшего отношения к запрещению работорговли, – поток обратился против нас».[587]

Тем временем в Британии росло беспокойство о том, как развивается Французская революция и к каким последствием она может привести. С 14 июля 1789 года, когда ее начало ознаменовалось падением Бастилии, большинство британцев приветствовали революцию, видя в ней начало запоздавшей реформации французской монархии и экономики, которая сделает Францию столь же свободной и производительной, как Британия. В «Размышлениях о революции во Франции», вышедших в ноябре 1790 года, Эдмунд Бёрк одним из первых в Британии выразил тревогу за будущее Франции и ее соседей, предупреждая, что Франция впадет в анархию, которую сменит военная диктатура. Сперва большинство читателей сочли паникерскими его опасения, что проповедуемый сторонниками революции радикальный эгалитаризм угрожает политической и социальной стабильности и Франции, и Британии. Но к 1791 году, на фоне восстаний рабов в колониях и призывов радикалов вроде Томаса Пейна с его «Правами человека» (1791,1792) к перераспределению богатства и власти, все большему числу начинало казаться, что предсказания Бёрка сбываются. Ужасное убийство короля Людовика XVI в 1793 году, последовавший террор и восхождение Наполеона в последнее десятилетие века сделали из Бёрка настоящего пророка. Билль Уилберфорса, внесенный в апреле 1791 года на фоне новостей о восстании на Сан-Доминго, был обречен на провал. Его отклонили 88 голосами против 75.

Мы не знаем, как Эквиано воспринял поражение в парламенте. Но и его действия, и поведение SEAST показывают, что они видели в нем лишь временное отступление, необходимое, чтобы удвоить усилия для достижения цели аболиционизма. Из Лидса Эквиано направился на север в Йорк, город с населением в шестнадцать тысяч. 22 апреля реклама книги появилась в том же номере York Chronicle, что и сообщение о недавних дебатах в палате общин. Понимая, по-видимому, что его репутация бежит впереди него, Эквиано стал использовать более лаконичную рекламу, обходясь без обстоятельных описаний основных событий своей жизни и полагаясь для представления своей особы потенциальным покупателям на вступительный абзац рецензии из General Magazine. В продвижении книги в этом городе он полагался на частично совпадающие круги квакеров и SEAST. Остановился он у крупного оптовика и чаеторговца, квакера и члена SEAST Уильяма Тьюка, а продажи шли через квакера-типографа Роберта Спенса.

В мае Эквиано отправился в Ирландию, населенную четырьмя с половиной миллионами жителей, где ему предстояло провести почти девять месяцев. К концу месяца он уже набрал достаточно подписчиков, чтобы окупить «издание четвертое, дополненное», вышедшее в Дублине, городе с населением 240 тысяч человек. На этот раз он составил отдельные списки английских и ирландских подписчиков и известил о новом издании в Freeman’s Journal за 31 мая – 2 июня 1791 года. Как и в Англии, здесь он находил подписчиков и устанавливал связи среди представителей всех партий. В Дублине он пользовался услугами двух основных дистрибьюторов. Уильям Слитер, один из подписчиков, издавал Dublin Chronicle и печатал для протестантского ирландского парламента[588]. Питер Бирн, напротив, был преуспевающим римско-католическим книготорговцем и типографом, поддерживавшим ирландскую националистическую оппозицию, эмансипацию католиков и парламентские реформы. Он выпускал Universal Magazine, сочувственно освещавший ход Французской революции. Позднее он также издавал политические памфлеты ирландского радикала Вольфа Тона и печатал материалы «Католического комитета» и «Объединенных ирландцев».

После нескольких месяцев в Дублине Эквиано переместился в Белфаст, второй по величине город Ирландии.[589] С населением более восемнадцати тысяч, Белфаст незадолго до этого опередил Дублин в вывозе ирландского льна. 20 декабря Эквиано сообщал в Belfast News-Letter о дублинском издании книги. В Белфасте он завязал близкие отношения со своим подписчиком и дистрибьютором Сэмюэлом Нилсоном, чьи политические воззрения были столь радикальны, что даже его соратник Вольф Тон называл его «якобинцем» в честь самой крайней фракции французских революционеров. Сын пресвитерианского священника, Нилсон был преуспевающим торговцем шерстью. Во время пребывания Эквиано в Ирландии Нилсон участвовал в создании националистического «Белфастского ирландского общества», боровшегося за реформу ирландского парламента. Тогда же он стал основателем и редактором ирландской националистической газеты Northern Star. Как и Тон, Нилсон поддерживал реформы, римско-католическую эмансипацию и независимость Ирландии. В 1792 году типограф и владелец Northern Star были арестованы по обвинению в подстрекательстве к мятежу, а Нилсона арестовали по тому же обвинению четырьмя годами позднее.

Таким образом, Эквиано оказывался связан со становившимися все более политически сомнительными людьми. Хотя он мог этого так и не узнать, одной из самых мрачных фигур, содействовавших ему в Ирландии, был Томас Этвуд Диггес, снабдивший его в Рождество 1791 года рекомендацией перед поездкой в Кэррикфергюс:[590]

Предъявитель сего, мистер Густав Васа, просвещенный африканец, здравомыслящий, с подобающими манерами и отменной репутацией, прибывший с отличными рекомендациями и тепло принятый у нас первейшими людьми, завтра приезжает в ваш город для продажи книги, написанной им самим, а именно Повествования о своей жизни и страданиях, содержащего также сообщение о его родине и ее жителях. Он был вырван из родной среды и страны (еще более свирепыми белыми европейцами) в самый ранний период своей жизни; я встречался с ним в его жительство в Англии во время своего посредничества по делам американским пленных[591] вместе с сэром Уильямом Долбеном, мистером Грэнвиллом Шарпом, мистером Уайксом и многими другими выдающимися лицами; он обладает безупречной репутацией и являлся главной движущей силой борьбы за отзыв Акта о рабах[592]. Я хотел бы представить его вашему вниманию и любезности, и если вы готовы потратить время для личного его представления вашим соседям,™ тем самым окажете ему важнейшую услугу.

В январе 1792 года Эквиано отплыл из Ирландии в Шотландию, а в феврале вернулся в Лондон, где его ждало международное признание: «я… встретился с несколькими именитыми особами из Голландии и Германии, пригласившими посетить эти страны. И я был рад услышать, что мое повествование было издано в обеих странах, а также в Нью-Йорке» (336). Имя его стало уже достаточно значимым элементом культурного контекста, чтобы публика без уточнений понимала, о ком идет речь. Так, сатирик Уильям Гиффорд упоминает его в «Бавиаде, или парафрастическом подражании первой сатире Персия», чтобы высмеять безвкусную любовную лирику Роберта Мэрри:

Что бы высказали о таком пастушке [Мэрри] дамы, мне неведомо; но он определенно склонен не знать удержу, гибнуть и прочее, и прочее. Натура сего джентльмена до того пылка, что и подписи женского рода ему довольно, чтобы воспламениться. Помнится, когда однажды Олаудо Эквиано (который весьма неплох для черного) решил испытать свои силы в нежном сонете и по оплошности подписался Олауда, мистер Мэрри влюбился в него до того безнадежно и «издавал столь изрядные стенания», что сей «жалостливосердый» негр, перепугавшись того, что натворил, со всей возможной быстротой выслал редактору следующую поправку: «Умоляю, вместо Олауда следует читать Олаудо, чернЫЙ».[593]

15 июня, в то время, как Эквиано находился в Лондоне, в Glasgow Courier появился подписанный именем Густав антирабовладельческий ответ некоему Колумбу на опубликованную им ранее статью в защиту рабства. Называя себя представителем «несчастной человеческой расы, являющейся предметом варварской торговли», Густав прибегает ко множеству аргументов Эквиано, доказывая несостоятельность утверждения Колумба о том, что «в цепи взаимозависимостей… африканцам суждена была роль рабов». Далее Густав отвергает предложение о компенсации рабовладельцам в случае освобождения его «несчастных соплеменников». В менее серьезном контексте Эквиано был упомянут в Shrewsbury Chronicle за 23 марта. Корреспондент, скрывшийся под псевдонимом Оруноко, пересказывал подслушанный в Лондонской кофейне разговор между «свободным негром Самбо» и «богатым плантатором мистером Ратуном[594]». Самбо говорит Ратуну: «Это все политика, масса… Моя не понимает политика, но вот чего моя знает: черный не дурак. Твоя разве не читала Игнатий Санчо, Густав Ваза и стихи черной женщины с Виргинии?». На что Ратун отвечает: «Черт бы подрал их писанину, им бы не пером махать, а мотыгой в поле». Несмотря на неверное произношение имени Васы и ошибку с местом жительства Филлис Уитли[595], вымышленный диалог демонстрирует, что место Эквиано в ряду англоязычных авторов африканского происхождения было признано даже в провинции.

В Лондоне Эквиано снова поселился у Томаса и Лидии Харди в № 4 в Тейлорз Билдинг. С этого адреса 27 февраля 1792 года он отправил письмо преподобному мистеру Джорджу Уокеру в Ноттингем с благодарностью за гостеприимство, оказанное им и его семьей, когда он возвращался из Шотландии в Лондон. С Уокером он был знаком по крайней мере с 17 января 1791 года, эта дата стоит на рекомендательном письме, подписанном Уокером и еще девятью ноттингемцами и включавшемуся в «Удивительное повествование» начиная с пятого издания. Хотя номинально Уокер оставался пресвитерианцем, на деле он был рациональным диссентером, как и его друг Пристли. Подобно многим подписчикам и корреспондентам Эквиано, Уокер имел связи среди реформаторов и радикалов. Коммерция связывала его с майором Джоном Картрайтом, участвовавшим около десяти лет назад в основании Общества за конституционное информирование[596]. Среди ноттингемцев, подписавших рекомендацию Эквиано в январе 1791 года, был Фрэнсис Уэйкфилд, брат Гилберта Уэйкфилда, радикальный памфлет которого против епископа Лландаффского приведет в 1798 году к аресту его издателя, Джозефа Джонсона.[597]

Письмо Уокеру, подписавшемуся на двадцать экземпляров четвертого издания «Удивительного повествования», демонстрирует воодушевление, для которого у Эквиано были все основания. Он писал, что в ходе только что завершившейся поездки по Ирландии продал тысячу девятьсот экземпляров. Он испытывал особую гордость за то, что сумел послужить делу аболиционизма не меньше, чем самому себе: «Верю, что поездка моя принесла великую пользу делу запрещения проклятой работорговли – один джентльмен из Комитета, преподобный доктор Бейкер, сказал мне, что я оказался полезнее для нашего дела, чем половина жителей страны, и хотел бы я, чтобы это было именно так. Недавно благородный граф Стэнхоуп дважды консультировал меня по поводу законопроекта, который его свтл. намеревается теперь внести в палату, дабы любой представитель черной расы в вст. Индии имел право свидетельствовать в суде против любого белого. Надеюсь, что билль пройдет, ведь сейчас он как нельзя кстати и принесет громадную пользу. Да благословит Господь всех друзей человечности» (358).

А еще Эквиано приглашал Уокера на свое бракосочетание с англичанкой: «Нынче я собираюсь – коли на то будет Господня воля! – покинуть Лондон на 8 или, быть может, 10 дней, для вступления в брак (с мисс Каллен) в Соуэме, Кембриджшир… Я был бы счастлив видеть вас на моей свад.» (358). По-видимому, Эквиано познакомился Сусанной Кален, которой тогда было двадцать восемь лет, во время книжного тура по Кембриджширу в 1789 году. Она подписалась на третье издание его автобиографии. Как видно из завещания Эквиано, родители Сусанны, Джеймс и Анна, были людьми среднего достатка, но для бывшего раба семья, членом которой ему предстояло стать, была весьма респектабельна. Однако и он представлял собой весьма достойного зятя, достаточно известного, чтобы об этом провинциальном бракосочетании писали в лондонской прессе. К примеру, в номере General Evening Post за 19–21 апреля 1792 года, сообщалось: «Густав Васа (Эквиано Олауда), Африканец, хорошо известный в Англии как поборник и приверженец запрещения работорговли, вступил в брак в Соуэме, Кембриджшир, с мисс Каллен, дочерью мистера Каллена из Или, в том же графстве, в присутствии большого числа собравшихся по этому случаю».

Апрель 1792 года стал самым радостным месяцем и в личной, и в политической жизни Эквиано. За несколько дней до свадьбы он присутствовал на «дебатах в палате общин по вопросу работорговли 2 и 3 апреля» (336). Чтобы обеспечить себе место на галерее, ему, как и многим другим слушателям, пришлось, вероятно, прийти до полудня второго апреля, хотя выступление Уилберфорса было назначено только на шесть вечера, и пробыть там до закрытия палаты в семь утра следующего дня. После провала в 1791 году билля о запрещении работорговли SEAST и его парламентские союзники были завалены работой. Филлипсу поручили печатать и распространять по всей Британии тысячи копий «Выдержек из свидетельств, полученных Специальным комитетом палаты общин в 1790 и 1791 годах». Ему также надлежало переиздать и распространить «Краткий очерк свидетельств, полученных в комитете палаты общин по запрещению работорговли» Уильяма Белла Крафтона.[598] Кларксону удалось уговорить общественность бойкотировать вест-индский сахар. Палату общин заваливали петициями о запрещении работорговли, общее число которых достигло 519. Аболиционисты делали все возможное, чтобы подготовить почву для назначенных на начало апреля дебатов. И Питт, и его политический противник Фокс – оба выступали в пользу законопроекта Уилберфорса, предусматривавшего в будущем полное запрещение работорговли. Одобрив поправку Генри Дандаса о постепенном запрещении, палата приняла билль 230 голосами против 85 и передала на рассмотрение в палату лордов. Эквиано вряд ли мог желать большего.

Он с нетерпением предвкушал исход голосования. Даже приближающаяся свадьба едва ли могла отвлечь его от служения делу и продвижения книги. Перед венчанием он заверил Уокера, что, «уделив супруге дней 8 или 10, намерен отправиться в Шотландию для продажи 5-го издания». И оптимизм его был вполне оправдан. Он не мог знать, что голосование не окажется поворотным пунктом, как рассчитывали и он, и большинство наблюдателей, а до конца века останется наивысшей отметкой, до которой удастся захлестнуть волне аболиционистского успеха.

В прибыльности тура по Шотландии, с ее полуторамиллионным населением, сомневаться не приходилось. Двумя годами ранее SEAST посылал туда Кларксона собирать свидетельства. В начале 1792 года в поисках поддержки аболиционизму SEAST направил в Шотландию Уильяма Диксона, нашедшего там даже более сильную и широкую оппозицию работорговле, чем можно было надеяться. Эквиано отказался от мысли оставить Сусанну в Англии, и они отправились в Шотландию вдвоем, прибыв туда 10 апреля. Сперва они посетили Пейсли, город на западе Шотландии с двадцатипятитысячным населением, затем Глазго, второй по величине город Шотландии с семьюдесятью пятью тысячами жителей, а к началу мая добрались до Эдинбурга, где проживало восемьдесят три тысячи человек. Как видно из рекламного объявления в Glasgow Advertiser and Evening Intelligencer от 27 апреля и в Caledonian Mercury от 21 мая, Эквиано все еще распродавал четвертое (дублинское) издание.

Как обычно во время книжных туров, Эквиано принимал участие и в политической жизни. 28 мая он написал в Лондон своему домовладельцу Харди, что за четыре дня до этого «побывал на Генеральной ассамблее Церкви Шотландии, как раз сейчас собравшейся, и там было единодушно постановлено направить в палату лордов петицию или обращение о запрещении работорговли» (362). Он поблагодарил членов ассамблеи публично в Edinburgh Evening Courant за 26 мая: «Позвольте мне, одному из угнетенных уроженцев Африки, излить на вас самую теплую признательность сердца, пылающего благодарностью за единодушное решение по дебатам этого дня. Оно наполнило меня любовью к вам. Нет сомнений, что непреложной обязанностью каждого человека, если только он друг религии и человечности, свидетельствовать против этой безнравственной разновидности коммерции – работорговли. Не часто выпадает на долю отдельного человека возможность сделать вклад в осуществление столь важной нравственной и духовной миссии, как прекращение практики, которую без преувеличения можно назвать величайшим злом из существующих ныне на земле». (361)

Некоторые формы политический активности Эквиано в этих поездках носили более приватный характер и становились все более опасными. Он писал Харди[599]: «Выражаю почтение своим коллегам – членам вашего общества. Надеюсь, число их продолжает умножаться. В здешних местах о таких обществах не слыхать, хотя мистер Алекср. Мэттьюс из Глазго, кажется, говорил, что какие-то общества здесь все-таки были (или есть)» (361). Во время книжных туров по провинции Эквиано вербовал или, по крайней мере, подбирал потенциальных членов для LCS, радикальной организации рабочих[600]. Харди стоял у ее основания 25 января 1792 года и был ее первым секретарем, целью же общества ставилось формирование национальной сети корреспондентов, продвигающих идею расширения электората. Эквиано обратил его внимание на преподобного мистера Томаса Брайанта, у которого останавливался в Шеффилде в 1790 году.[601] Позже Харди называл свой ответ Брайанту «первой корреспонденцией Общества».[602] Письмо Харди показывает, как тесно он и, очевидно, Эквиано увязывали оппозицию работорговле с призывами к более радикальному политическому переустройству. Он использовал язык, знакомый по Французской революции и трудам Пейна: «Надеюсь, вы извините ту вольность, с которой я позволил себе потревожить вас нижеследующими соображениями; лишь важность дела могла вынудить меня адресоваться к совершенно незнакомому человеку, известному мне исключительно по отзыву моего друга Густава Васы, Африканца, который в настоящее время проживает в моем доме, работая над воспоминаниями о своей жизни. От него узнал я, что вы ревностный сторонник запрещения этой проклятой коммерции, торговли рабами, из какового обстоятельства следует, что вы и ревностный друг свободы на широком основании ПРАВ ЧЕЛОВЕКА. Я совершенно убежден в том, что любой, кто по принципиальным соображениям выступает за свободу черных, будет так же истово защищать права белых, и наоборот».[603] 2 апреля 1792 года в своем первом публичном обращении Общество сделало радикальное заявление о том, что все люди обладают «неотъемлемым правом на сопротивление угнетению».[604]

Имелись у Эквиано и более личные причины писать Харди. Он просил приобрести для него номер Gentleman’s Magazine за апрель 1792 года с извещением о своем бракосочетании. Он также выражал надежду, что Харди поможет ему получить назад какое-то ювелирное украшение: «Пожалуйста, спросите мистера и миссис Питерс, проживавших в соседней с моей комнате, не находили ли они Небольшую Круглую Золотую Нагрудную Пряжку, или брошь, с вделанными мелкими камнями, и если да, я им заплачу. И если находили, прошу вас написать мне немедля» (362). Но вот в возвращении 232 фунтов, одолженных кому-то за несколько месяцев до этого, Харди, увы, ничем ему помочь не мог: «Уповаю на Господа, дабы позволил мне слышать его и извлекать пользу из услышанного и дал силы выдержать всё до конца, и да упасет он меня ото всех здешних лондонских мошенников. Я получил письмо от мистера Льюиса, писанное через 12 дней после моего отъезда от вас, он сообщает, что негодяй, с которым свел меня и который был мне должен более 200 фунтов, умер 17 апреля – вот и все воздаяние от него за все это время, и теперь я снова вынужден надрываться еще более, чем прежде, если только такое возможно, ведь я теперь женатый человек» (362).[605]

Неназванный должник Эквиано оказался не худшим из «негодяев», с которыми ему пришлось столкнуться в Лондоне. Ко времени поездки по Шотландии он был уже достаточно известен по всей Британии, чтобы публика начала интересоваться даже его личной жизнью. Так, 30 мая Gazetteer and New Daily Advertizer сообщала лондонским читателям: «ГУСТАВ ВАСА со своей белой супругой находится в Эдинбурге, где он опубликовал благодарственное письмо в адрес Генеральной ассамблеи Церкви Шотландии в связи с их праведным и гуманным вмешательством в вопрос о РАБОТОРГОВЛЕ». Если Gazetteer и пыталась раздувать расовую рознь, подчеркивая цвет кожи Сусанны Васы, незаметно, чтобы она добилась успеха. Однако Эквиано обнаружил, что известность имеет свою цену. Он писал Харди: «Сэр, с огорчением сообщаю вам, что какой-то негодяй или негодяи утверждают через газеты, например в Oracle от 25 апреля и в Star от 27-го, что я являюсь уроженцем датского острова Санта-Крус в Вест-Индии. Утверждение это подрывает продажи моих книг. Указанный номер Oracle у меня уже есть, и я был бы премного обязан вам, если бы вы раздобыли для меня и Star и занялись этим делом, пока я не вернусь или не дам о себе знать» (361-62).

Пока Эквиано был в разъездах, две лондонские газеты, Oracle и Star, задались вопросом об его истинном происхождении. Oracle писала, что «все это не так абсурдно, как кажется, ибо глотка у легковерия публики достаточно широка, чтобы подобное проглотить. В частности, публика может поверить Густаву Васе, во всеуслышание заявившему, будто был похищен из Африки, хотя на самом деле никогда не бывал на этом континенте, но родился и вырос на датском острове Санта-Крус в Вест-Индии [ныне в составе Американских Виргинских островов США]. Ex hoc uno disce omnes [уже одно это говорит всё]. Что же это, спросим мы у любого здравомыслящего человека, за благое дело, кое опирается на ложь столь же беззастенчиво продвигаемую, сколь и легко опровергаемую? Современный патриотизм, расточаемый с таким жаром, в действительности основан скорее на частной выгоде, нежели на попечении об Общественном Благе. Поведение друзей Аболиционизма подтверждает справедливость этих слов. Вот факт, о коем Общество, вероятно, не осведомлено, но о коем ему следует знать: Уилберфорс и Торнтон заняты теперь устройством сахарных плантаций на острове Балэм [совр. остров Болама, архипелаг Гвинея-Биссау], и очевидно, что их интересы там сталкиваются с интересами нынешних плантаторов, и вот откуда все их нападки на работорговлю».

После гибели Грэнвилл-тауна в конце 1789 года парламент учредил «Сьерра-Леонскую компанию», частную коммерческую организацию, которой было поручено основать 1791 году новое поселение на руинах первого. В феврале 1792 года несколько выживших жителей Грэнвилл-тауна и более тысячи афробританцев, переселенных из Новой Шотландии, основали город Фритаун. Генри Торнтон являлся председателем собрания директоров «Сьерра-Леонской компании». Брат Томаса Кларксона, Джон, в качестве агента компании набирал поселенцев в Новой Шотландии[606], а затем стал губернатором нового поселения. И Торнтон, и Джон Кларксон были среди первых подписчиков Эквиано, многие из которых владели и акциями «Сьерра-Леонской компании». Ни Уилберфорс, ни Торнтон или Кларксон не принимали участия в недолговечном проекте «Ассоциации острова Балэм», имевшим целью учреждение сельскохозяйственной колонии у побережья Западной Африки, в котором вест-индские плантаторы справедливо усматривали потенциальную угрозу своим коммерческим интересам.

Через два дня после атаки в Oracle, газета Star сообщила, что «Негр по имени Густав Васа, издавший историю своей жизни с обстоятельными сведениями о законах, религии и природных богатствах внутренних областей Африки и утверждающий, что был похищен оттуда в детстве, в действительности является не больше не меньше как уроженцем датского острова Санта-Крус». Внезапно были поставлены под сомнение обе стороны двойственной афробританской идентичности автора, а также его честность как аболициониста. Нужда в новом издании «Удивительного повествования», над которым Эквиано работал с самого отъезда из Лондона в Шотландию, теперь стала самой настоятельной. Он подготовил его к третьей неделе августа, о чем и сообщил в Aberdeen Journal от 20-го.

Эквиано понимал, под какой удар попал из-за высказанных Oracle и Star сомнений в его происхождении, честности и мотивах. Пятое и все последующие издания он предварял письмом «К читателю», в котором возражал на появившиеся «в Oracle… враждебные измышления, имеющие целью подорвать доверие к моей личности и заронить сомнения в правдивости моего повествования, помешав тем самым его продажам» (32). Примечательно, что книга заботила его не меньше, чем репутация. Продажи зависели от его авторитета, вытекавшего из афробританской идентичности. В примечании к слову «личность» он становится в атакующую позицию по отношению к своим противникам, применяя к себе слова шекспировского Отелло:

…[прошу] меня представитьТаким, каков я есть: не обеляяИ не черня…[607]

А в следующем примечании отвечает нападающим словами великого римского сатирика Ювенала:

Теперь я со всем основанием могу сказать, что есть у человека

Страсть, что не скрыть никаким воспитаньем, —Громко кричать о постыдном поступке соседа;На крыльях орлиных весть о позоре летит,Достойное ж дело родится и сразу умрёт.[608]

Добавленное обращение «К читателю» предполагало, что с 1789 года изначальная аудитория Эквиано изменилась: теперь в нее входили не только члены парламента, но и самая широкая публика. В предыдущих изданиях паратекст открывался обращением к членам парламента, с пятого же издания ему предшествовали новое обращение и два письма по поводу сомнений в его личности. В первом из них, от издателя Star, объяснялось, что он лишь доверчиво перепечатал оскорбительный пассаж из Oracle. Издатель признает, что это могло быть ошибкой: «Что же касается Г[устава] В[асы], то самому мне ничего о нем неизвестно. Прочитав в Oracle статью, помещенную сразу после обсуждаемой заметки, я склонен полагать, что сведения в отношении Г.В. могли быть сфабрикованы сторонниками продолжения работорговли с тем, чтобы снизить весомость предъявляемых против нее свидетельств, ибо я уверен, что будь это в их силах, они бы уничтожили любые такие свидетельства» (34). Второе письмо было от преподобного мистера Джона Бейкера, видного члена SEAST, потребовавшего от имени Эквиано извинений от издателя Oracle. Он пишет Эквиано: «…полагаю, что дело не стоит того, чтобы идти на расходы, связанные с судебным разбирательством, особенно если должные извинения будут принесены. Ведь разве может кто-либо, прочитавший ваше Повествование, поверить, что вы не являетесь уроженцем Африки? Поэтому я не вижу никаких оснований отказываться от печати пятого издания из-за скандальной газетной заметки» (35).

В свои заочные поручители Эквиано выбрал шестерых подписчиков из «многочисленных и уважаемых людей с непорочной репутацией, знавших меня еще в то время, когда я впервые оказался в Англии, не владея никаким иным языком, кроме того, на коем изъяснялся в Африке» (33). «Мой друг миссис Бэйнс, урожденная мисс Герин» была никто иная, как бывшая Мэри Герин, младшая сестра Мэйнарда и Элизабет Марты Герин (238), впрочем, Эквиано не упоминает, что миссис Бэйнс присутствовала на его крещении в 1759 году, когда его записали как «родившегося в Каролине». Остальные же знали его по службе на королевском флоте: Джон Хилл, капитан Галлиа и адмиралы Эффлек и Бальфур. Последняя свидетельница, «миссис Шоу», была дочерью капитана Паскаля. Сам Паскаль умер еще в 1787 году. Во вступительный паратекст к новому изданию было также добавлено письмо Томаса Этвуда Диггеса и заметка об «Удивительном повествовании» из Monthly Review за июнь 1789 года. Эквиано продемонстрировал уверенность в себе, включив и такой комментарий рецензента: «…Нельзя исключать, что какой-то английский литератор мог оказывать помощь в составлении или, по крайней мере, в редактировании его мемуаров, потому что написаны они весьма неплохо». Писатель менее уверенный в собственных достижениях такой пассаж выпустил бы. С появлением новых предваряющих писем, рекомендующих его персону и подтверждающих его правдивость, петиция как характерный признак жанра «Удивительного повествования» стала уступать место апологии.

Перечни подписчиков и текст книги Эквиано пересматривал не менее тщательно, чем вступительные письма и примечания. К английским и ирландским подписчикам прибавился список шотландских, но не менее знаменательны имена, которые он удалил. На фоне нарастающей озабоченности тем, что запрещение работорговли может вызвать дестабилизирующий эффект, из пятого и последующих изданий исчезли имена Харди и Уолна, основателей LCS, а также Кугоано, приветствовавшего сопротивление рабов. Новые элементы оборонительной саморекламы, предваряющие повествование, уравновешиваются торжественным предпоследним абзацем и добавленными к заключительной части примечаниями, касающимися недавнего вступления в брак и приема, оказанного автобиографии за границей. В связи с женитьбой он добросовестно удалил из рассказа о необычном обряде квакерского бракосочетания, на котором присутствовал в 1785 году в Филадельфии, слова: «Моя рука свободна, и если какая-нибудь любезная дама пожелает овладеть ею, я рекомендовал бы такой способ». С начала и до самого конца пятое издание «Удивительного повествования» демонстрирует, что о том, какой предстанет его жизнь перед читателем, Эквиано заботился не меньше, чем о том, как ее прожить.

Посетив летом 1792 года Абердин, Данди и Перт, Эквиано пустился в обратный путь в Англию и в начале сентября прибыл в Ньюкасл.[609] Рекламное сообщение о книге появилось 15 сентября в газете Newcastle Chronicle, or, Weekly Advertiser, and Register of News, Commerce and Entertainment. По крайней мере часть из двадцати восьми тысяч потенциальных покупателей в Ньюкасле уже знала о книге, так как она распространялась через местные платные библиотеки. Возможно, благодаря тому, что теперь ему уже не приходилось так тяжко трудиться ради своей известности, у него нашелся досуг, чтобы «пройти 90 фатомов по шахте св. Антония в Ньюкасле, а также [перебраться] под рекой Тайн на сторону Дарема» (335). В Дареме Эквиано останавливался в октябре по пути на юг, а в ноябре прибыл в Гулль, город с тридцатитысячным населением. Когда в конце года он возвратился в Лондон, у него уже было достаточно новых подписчиков, чтобы окупить шестое издание, с отдельным списком гулльских читателей. Оно вышло в январе 1793 года с двумя новыми вступительными письмами от подписчиков Дарема и Гулля, свидетельствовавшими его личность и честность.

Пока Эквиано с женой продолжали плодотворный вояж по Шотландии и северо-востоку Англии, дело аболиционизма начало пробуксовывать. В мае палата лордов получила билль Уилберфорса, однако рассмотрение шло так неторопливо, что до конца сессии никаких действий по нему так и не предприняли. Однако к следующей сессии ряд внутренних и внешних событий привел к тому, что общество все больше связывало запрещение работорговли с опасным политическим и социальным радикализмом как на родине, так и за границей. Некоторые из самых громких противников работорговли, такие как Пейн и LCS, призывали к глубоким реформам наподобие французских, Франция же все воинственнее продвигала на экспорт свои революционные принципы, объявив в апреле 1792 года войну Габсбургской империи. У себя дома Франция также становилась все более радикально революционной. 21 января 1793 годы был казнен король Людовик XVI, а 1 февраля Франция объявила войну Британии и Голландии. Выступая И апреля 1793 года против аболиционизма, граф Абингдон осудил переписку между «Лондонским аболиционистским комитетом» SEAST и французскими аболиционистами. Он вопрошал: «Что означает, в сущности, запрещение работорговли, как не свободу и равенство?».[610] Революционная Франция объявила торговлю рабами вне закона уже в следующем году. Хотя между 1793 и 1796 годами Уилберфорс продолжал ежегодно вносить свой законопроект, он больше ни разу не набрал достаточно голосов, чтобы выйти за пределы палаты общин.

Несмотря на растущее в Британии сопротивление реформам любого рода, Эквиано не долго оставался на одном месте. Вернувшись из поездки по Шотландии, они с Сусанной поселились в Соуэме, а летом 1793 года Эквиано пустился в путь в западном направлении, чтобы снова продавать историю своей жизни. В июне он остановился в деревне Лонгнор, надеясь повидать англиканского священника Джозефа Плимли, активного представителя SEAST в графстве Шропшир, однако не застал дома, поскольку тот, как объяснила его сестра Кэтрин, «был неустанно занят объездом прихода». Плимли, друг Кларксона, встречался с Эквиано в апреле 1792 года в его приезд в Лондон для наблюдения за дебатами в палате общин и «приобрел у него воспоминания о своей жизни, написанные им самим». Но, как записала в своем дневнике Кэтрин Плимли, преподобный Плимли испытывал сомнения в полезности книжных туров Эквиано для дела аболиционизма: «Полагаю, что в видах своей торговли [Эквиано] тогда старался проникнуть всюду, где только можно, моего же брата эти поездки скорее беспокоили, так как он опасался, что они лишь затруднят сбор подписки, столь важной для дела аболиционизма. Тем, кто его не поддерживает, может очень не понравиться, что негры разъезжают у них так свободно. Брат считал, что он не очень-то годился для такой деятельности, ибо в противном случае был бы уже в Сьерра-Леоне». Несмотря на эти опасения, она добавляет: «Как бы там ни было, если бы только брат мой оказался дома, то сделал бы для него все возможное и постарался бы позднее встретиться с ним в Шрусбери[611], но он к тому времени уже уехал».[612] Впоследствии Плимли написал рекомендательные письма для поездки Эквиано в Бриджнорт. Кэтрин отмечает, что Эквиано занимался не только продажей своей книги, но и распространением «небольших памфлетов за бойкот сахара». Во время обеда в доме ее брата он очаровал их юных племянницу и племянника, «хотя они никогда не видали черных», и приглашал отправиться с ним в Африку. Племяннику он оставил один из памфлетов, а также автобиографию с дарственной надписью.

Из Шропшира Эквиано направился на юг в Тьюксбери. Там для продажи книги он воспользовался связями среди квакеров. Прибыл он с рекомендательным письмом от перчаточника Стэнли Памфри для писателя-аболициониста Белла Крафтона. С Памфри Эквиано познакомился в Вустере. Как и Крафтон, он был квакерским подписчиком «Удивительного повествования». В благодарственном письме в адрес Памфри от 1 июля 1793 года Эквиано использовал обычай квакеров обращаться в неформальном втором лице:

Дор. друг, выражаю свое почтение и надеюсь, что ты пребываешь в добром здравии и получил 7 книг, которые я выслал тебе в минувшую пятницу, если же посылка еще не дошла, прошу, дай знать сразу же обратной почтой и пиши мне на адрес мистера Джона Маунтенса, бакалейщика в Глостере, а если же книги получены, то в письме, полагаю, нужды нет. Премного обязан тебе за чрезвычайно любезное письмо здешним друзьям, они были весьма добры ко мне и всюду тут меня водили – и к концу субботы мы продали (или нам заказали) 53 книги, которые все уже доставлены сегодня; завтра же я отправляюсь отсюда в Глостер – так что я чрезвычайно признателен за все твои благодеяния, а равно и всем здешним друзьям, коихты мне рекомендовал, и они свозили меня к некоторым своим соседям. Да услышит Господь мои молитвы и воздаст тебе за всю твою доброту ко мне и людям смуглой расы.[613]

После Глостера, где реклама его книги появилась в Gloucester Journal за 15 июля, Эквиано ненадолго вернулся в Лондон. Там он решился на рискованное предприятие. Все его книготорговые вояжи последних четырех лет совершались по местам, где сочувствие аболиционизму было велико, а экономические связи с работорговлей – довольно слабы. Ему уже приходилось сталкиваться с противодействием и скепсисом как по отношению к несомому им посланию, так и к самому посланнику, однако все эти препоны были скорее досадными, чем опасными. Теперь же, когда целесообразность запрещения работорговли в эту революционную эпоху стала повсеместно подвергаться сомнению, он решил отправиться в Бристоль. Этот пятый по величине город Англии с населением шестьдесят четыре тысячи был одним из центров поддержки рабства. Когда за несколько лет до этого аболиционизм еще не привлек к себе общенационального внимания и Кларксон объезжал работорговые порты для сбора свидетельств, ему даже понадобился там телохранитель. Спустя двадцать лет Кларксон вспоминал свой страх перед поездкой в Бристоль: «Только теперь я впервые испытал трепет перед трудным делом, которое решил предпринять – попытаться обрубить одну из отраслей торговли огромного города, лежавшего предо мною. Я думал о сонмище людей, с которыми предстоит столкнуться. Я предвидел ожесточенное противостояние и спрашивал себя, удастся ли выбраться оттуда живым».[614] Если белый человек при прямой поддержке лондонской аболиционистской организации был так напуган в 1788 году, что ждало черного, действовавшего на свой страх и риск в 1793-м?

Эквиано не питал иллюзий относительно предстоящего. Уже собравшись ехать в Бристоль, он написал о своих намерениях Веджвуду, напомнив о покровительстве, которое он когда-то обещал. Как опытный моряк, Эквиано подлежал вербовке в королевский флот в связи с продолжавшейся войной с Францией. В обычных обстоятельствах защитой ему послужил бы почти пятидесятилетний возраст, но годность для флотской службы давала его противникам, поддерживавшим рабство, законный предлог физически устранить его из аболиционистского движения. Веджвуд когда-то предложил использовать в интересах Эквиано свое влияние на Филипа Стивенса, члена парламента от города Сануидж, первого секретаря лордов Адмиралтейства[615] и первого секретаря Морского департамента:

Ув. и достойный сэр.

Выражаю вам свое почтение и надеюсь, что все у вас благополучно.

Дорогой сэр, смею надеяться, вы помните, как сказали однажды, что если меня когда-нибудь обеспокоит вербовочная команда, то чтобы я обращался к мистеру Филлипу Стивенсу из Адмиралтейства. И теперь я был бы премного обязан, если бы вы сообщили, могу ли я прибегнуть к этому средству в случае, если буду сейчас потревожен указанным образом. А именно, на следующей неделе я отправляюсь в Бристоль, где заказано несколько экземпляров моей книги, и где, как я весьма склонен полагать, у меня имеются враги вследствие моих публичных призывов покончить с рабством, а вернее, из-за моего участия в борьбе за запрещение работорговли. Дорогой сэр, я уезжаю из Лондона в пятницу 23-го числа сего месяца и буду особенно признателен, если вы окажетесь столь любезны, чтобы прислать мне несколько строк в бристольскую почтовую контору-до вострб.

Веджвуд ответил лишь 19 сентября, так как письмо Эквиано не застало его в городе. Надеясь, что для помощи еще не слишком поздно и подписавшись «ваш друг и покорный слуга», он просил Эквиано в его отсутствие сообщаться с его племянником и личным секретарем Томасом Байерли. К счастью, Эквиано не понадобилось вмешательство Веджвуда. К тому времени, когда пришел ответ, он уже снова был в Лондоне, по пути сделав остановку в Девайзесе.

В Лондоне он выпустил седьмое издание автобиографии, добавив перечень бристольских подписчиков, а в начале февраля 1794 года уже снова был в дороге. В течение по крайней мере следующих четырех месяцев он колесил по юго-восточной Англии, продавая книгу в графствах Суффолк, Норфолк и Эссекс, а затем вернулся в Лондон. Неудивительно, что много времени он уделил Нориджу. С населением почти сорок тысяч человек, он сильно превосходил прочие города Норфолка, а веком ранее был вторым по населенности, впоследствии уступив Бирмингему, Бристолю и Манчестеру. Норидж все еще оставался одним из главных производственных центров страны, и на нем сильно сказывались любые перебои в торговле с Европой.[616] Жители Нориджа, расположенного на восточном побережье Англии, были мало связаны с трансатлантической работорговлей. В отличие от более крупного Манчестера, не имевшего прямого представительства в палате общин, Норидж обладал одними из самых широких избирательных прав в Британии. Право голоса имели все его свободные жители – будь то постоянные или временные, и, поскольку Норидж имел также статус графства[617], правом голоса обладал любой собственник недвижимости стоимостью от сорока шиллингов.

Ко времени визита Эквиано многие противники Французской революции именовали Норидж «якобинским городом», подразумевая нелояльность большинства его обитателей британской монархии. Как и вся Британия, Норидж был замечателен большим числом клубов и обществ, в городе их насчитывалось до сорока, и в них входило до четырех тысяч членов. Город выделялся и долей ассоциаций, открытых для представителей низших слоев, а также множеством обществ, призывавших к экономическим, политическим и социальным реформам.[618] В конце ноября 1792 года романистка и мемуаристка Фрэнсис Бёрни, остановившаяся в близлежащей деревушке Эйлшэм, писала другу в Лондон: «Я искренне изумлена и несколько встревожена, обнаружив, что графство наводнено революционными группками, они посылают свои соображения в более крупные комитеты в Норидже, которые все это собирают вместе и переправляют в Лондон. Как мне говорили, едва ли сыщется деревушка в Норфолке, свободная от таких сборищ».[619] В апреле 1792 года Нориджское революционное общество вступило в ассоциацию с LCS. Не удивительно, что на нориджское издание Эквиано подписались президент и секретарь общества, а также семеро из девяти его членов, предложенных для вступления в Корреспондентское общество.

Очевидно, что политическая атмосфера в Норидже беспокоила национальное правительство. В марте 1793 года Объединение политических обществ Нориджа направило письмо в поддержку всеобщего избирательного права и ежегодных выборов, предлагая выяснить мнение народа, что действеннее: петиция в парламент, обращение к королю или созыв конвента[620]. Был выбран самый пугающий путь – конвент.[621] Осенью 1793 года в Норидже вывесили бунтарские листки. Несмотря на арест в декабре в Эдинбурге лидеров конвента, нориджские политические общества опубликовали сборник «Декларации и резолюции Объединенных конституционных обществ Нориджа», датированный 16 января 1794 года. В них предлагались имена предводителей конвента, осуждались действия мировых судов Эдинбурга как неконституционные, а также заявлялось, что права, гарантированные Славной революцией 1688 года[622], нарушались различными актами парламента, касающимися контроля зернового экспорта, увеличения национального долга, наделения избирательным правом лишь состоятельных людей и увеличения срока полномочий членов палаты общин с одного до семи лет[623].

Благодаря тому, что Эквиано побывал в Норидже всего за несколько месяцев до дополнительных выборов в палату общин, о политических настроениях его нориджских подписчиков нам известно больше, чем о настроениях других провинциальных подписчиков. Голосование не было тайным, и в избирательных списках указывались и сами избиратели, и кандидаты, за которых они проголосовали. Одному из двух представителей Нориджа, Уильяму Уиндэму, подписчику первого издания Эквиано, пришлось пройти через перевыборы в июле 1794 года, потому что Питт назначил его в своем кабинете военным секретарем. Подобно многим британцам, на первых порах Уиндэм с энтузиазмом приветствовал Французскую революцию, однако под влиянием «Размышлений» Бёрка обратился против нее прежде многих соотечественников и намного раньше большинства своих избирателей. Поэтому кандидат-реформатор Джеймс Мингей возражал против его переизбрания. Уиндэм прошел с 1236 голосами против 770, чем весьма впечатлил соперника.

В Норидж Эквиано прибыл с намерением выпустить там восьмое издание. Он объявил об этом 22 февраля в Norfolk Chornicle Уильяма Стивенсона и в Norwich Mercury Ричарда Бэкона и его зятя Уильяма Ярингтона. В объявлении сообщалось, что восьмое издание «расширено… и уже в печати» и «будет напечатано и готово к доставке 12 марта». Покупатели уведомлялись, что «поскольку планируется опубликовать перечень подписчиков, автор будет рад получить имена друзей, имеющих намерение сделать подписку, самое позднее к 6 марта». Поскольку Стивенсон, близкий друг и корреспондент Санчо, был в этом городе единственным, помимо Эквиано, дистрибьютором «Удивительного повествования», он же, по всей видимости, и напечатал нориджское издание. Восьмое издание появилось в обещанное время, будучи отмечено 15 марта благодарственным письмом в обеих газетах. В нем Эквиано обращался «к жителям этого города и окрестностей, а также жителям Бери-Сен-Эдмундс[624]».

Эквиано тщательно подготовил почву, прежде чем взяться за нориджское издание. Если он действовал так же и во время прежних книжных туров, он должен был быстро обзаводиться личными связями, далеко выходившими за пределы квакерского круга, Корреспондентского общества и SEAST и открывавшими доступ в местную среду. Он был, пользуясь современным ему выражением Сэмюэла Джонсона, очень «клубным»[625] человеком, любившим общество и общение. 13 февраля, более чем за неделю до объявления о предстоящем восьмом издании, Эквиано присутствовал на встрече в Тускуланской школе, нориджском дискуссионном обществе.[626] Дебаты были открыты для «посетителей», как мужчин, так и женщин, которые могли выступать и голосовать по резолюции собрания. 15 ноября 1793 года Кэтрин Бак, дочь Уильяма Бака из Бери и будущая жена Томаса Кларксона, присутствовала вместе с еще одной молодой женщиной на дебатах по вопросу: «Следует ли поддерживать драматические представления?». К сожалению, «посетительницы не пожелали высказать свое мнение». 19 декабря она вместе с мисс Джерролд посетила дебаты в Тускуланской школе по вопросу: «Каковы основания для нравственных достоинств?». Их реакция не записана. Кэтрин Бак, ее отец и мисс Джерролд были среди подписчиков нориджского издания Эквиано.

В четверг 13 февраля Эквиано оказался в Тускуланской школе одним из троих наблюдателей, и все они приняли участие в голосовании. Протокол собрания сообщает, что дискуссия по вопросу: «’’Храбрость – естественное или приобретенное качество?”… протекала очень живо и интересно. Общество сожалеет, что она не была записана должным образом. В результате дискуссии собрание пришло к единодушному мнению, что храбрость приобретается, а не дается от рождения». В пятницу 7 марта Эквиано в числе четырех других посетителей присутствовал на дебатах по вопросу: «Вправе ли правительство страны при каких-либо обстоятельствах принуждать браться за оружие?». Один из гостей, Хадсон Гарни, «в весьма живых и напористых выражениях не признал такого права. “Если бы я жил под деспотическим правлением, – сказал он, – и тиран издал бы повеление отправляться на поле битвы сражаться с благородными людьми, спешащими освободить мою страну, я бы принял оружие, я бы выступил на поле битвы, но лишь с тем, чтобы обратить свой штык против сердца тирана!”». Эквиано присоединился к более умеренному большинству, составившему пять против трех, проголосовав за то, что правительство таким правом обладает. Гарни, как и большинство других участников дебатов, также подписался на нориджское издание. Связь Эквиано с участниками Тускуланской школы могла продолжиться и после отъезда из Нориджа. Дебаты в этом дискуссионном клубе привели к учреждению двухнедельного издания Cabinet. By a Society of Gentlemen, выходившего в Норидже с октября 1794 по ноябрь 1795 года. Автор опубликованного в нем антивоенного эссе «Пагубные последствия войны» использовал псевдоним Отелло, позволяющий предположить его африканское происхождение; им мог быть и Эквиано.[627] Из двадцати известных авторов Cabinet (все публиковались анонимно) тринадцать подписались на нориджское издание Эквиано.

Как и прежние подписчики «Удивительного повествования», подписчики восьмого издания представляли всевозможные профессии и политические и религиозные взгляды жителей Нориджа и окрестностей, и сторонники Уиндэма идут в списке вслед за избирателями Мингея. По меньшей мере часть лета 1794 года Эквиано провел в поездках по графствам к северо-востоку от Лондона, собирая средства на девятое издание в Кингс-Линне и Визбиче, родном городе Кларксона. Но осознав, вероятно, что имена подписчиков, приемлемые для «якобинского» Нориджа, в других местах могут вызвать неприятие, он изъял многих сторонников Мингея из списков для последнего издания, вышедшего в Лондоне позднее в том же 1794 году. Показательнее всего отсутствие в нем врача Эдварда Ригби и баптистского священника Марка Уилкса, самых пламенных сторонников Французской революции и LCS.

Даже собирая подписку для издания «Удивительного повествования», которое станет последним прижизненным, он продолжал работать над текстом автобиографии, чтобы она лучше соответствовала задачам аболиционизма. К примеру, он добавил объемное примечание, взывающие как к чувствам читателей, так и к их экономическим интересам:

На судно Trusty, снаряженное недавно для поселения в Сьерра-Леоне[628], погрузили 1300 пар обуви (изделие, едва ли поставляемое ныне в эту страну) наряду с некоторыми другими товарами для экспорта. Разве не представляет интерес и не является даже долгом для любого производителя, ремесленника или торговца немедленно заявить публичный протест против торговли человеческими существами? Какой разительный и прекрасный контраст явлен нам здесь в сравнении с грузом невольничьего судна! Какое чувствительное сердце не разделит радость и восторг, читая о бочках муки вместо бочек с порохом, о сухарях и хлебе вместо конских бобов[629], орудиях земледелия вместо орудий разрушения, грабежа и убийства, а также о многих полезных изделиях взамен терзающим плоть цепям, тискам для пальцев и прочему

Почему девятое издание стало последним для Эквиано? Арест в мае 1794 года Харди и других по обвинению в государственной измене, за которое грозила смертная казнь, произвела ужасное впечатление на сторонников реформ. Среди конфискованных при аресте Харди бумаг находилось письмо, отправленное Эквиано из Эдинбурга 28 мая 1792 года. Арест Харди и остальных завершил серию шагов правительства, таких как приостановка хабеас корпус в мае 1794 года, предпринятых для выявления и пресечения мятежных и изменнических настроений во время войны с Францией.[630] Суды над Харди и его соратниками – радикальными реформаторами Джоном Хорном Туком и Джоном Телуоллом – по обвинению в государственной измене закончились в ноябре 1794 года оправданием, однако готовность правительства к преследованиям могла удерживать многих других от высказывания радикальных или реформаторских суждений и, возможно, именно этим объясняется прекращение публичной активности Эквиано после 1794 года. Учитывая его широкие связи среди реформаторов и стремление правительства подавлять голоса сторонников социальных и политических реформ, нетрудно понять его тревогу за свою безопасность. В декабре 1797 года, не зная, по-видимому, что Эквиано умер почти девять месяцев назад, финансируемая правительством газета Anti-facobin; or, Weekly Examiner сатирически изобразила участие «Олауды Эквиано, Африканца» в воображаемом «Собрании друзей свободы»[631].

Можно, однако, возразить, что других писателей аресты и оправдательные приговоры 1794 года лишь разозлили, придав смелости. Например, Morning Post and Fashionable World в период между арестами и судом публиковала критические комментарии по поводу действий правительства, а также призыв LCS оказывать помощь подсудимым и их семьям. 5 сентября Morning Post заявила, что одной из «жертв отмены Акта хабеас корпус» стала «миссис Харди, скончавшаяся в прошлую среду и находившаяся на значительном сроке беременности в то время, как супруг ее пребывал под арестом». Вслед за судом над Харди и его оправданием в газетах появилось извещение LCS от 5 декабря о новом периодическом издании под названием Politician, а 18 декабря Morning Post известила о выпуске второго тома весьма радикального труда Томаса Спенса «Корм для свиней, или поучения для народа, а иными словами (согласно Бёрку), для свиноподобной толпы»[632].

Публичное молчание Эквиано после выхода девятого издания очевидно объясняется совокупностью факторов: изменившимся политическим климатом, успехом книготорговых путешествий и ответственностью перед разрастающимся семейством. К сожалению, нам очень мало известно о семейной жизни Эквиано помимо того, что содержится в официальных документах. Между книжными турне он мог заехать в Соуэм, где 16 октября 1793 года родился его первый ребенок, Анна Мэри (Мария) Васа. Впрочем, ее крещение могли отложить до 30 января 1794 года как раз потому, что он не поспел к ее рождению – Эквиано не засиживался подолгу на одном месте. Вторая дочь, Джоанна, родилась 11 апреля 1795 года.[633] Выход в 1793 и 1794 годах четырех изданий «Удивительного повествования» доказывал, что рынок для его автобиографии все еще существовал, однако списки подписчиков в девятом издании говорят и о том, что успешными вояжами он успел охватить почти все города Англии с населением от двадцати тысяч человек и главные города Ирландии и Шотландии. Дальнейшие поездки по британским островам принесли бы лишь незначительный доход. После девятого издания автобиографии ему уже больше не надо было трудиться.

Продажа книги принесла Эквиано достаточно средств, чтобы вести жизнь джентльмена. Еще до того, как брак предоставил ему социальный и имущественный статус, он располагал значительным чистым доходом. Уже в феврале 1792 года он мог ссудить кому-то 232 фунта, что в ценах 2005 года приблизительно соответствует 18 тысячам фунтов или почти 35 тысячам долларов. И что еще показательнее, он мог позволить себе потерять эту сумму, когда неназванный должник оказался не в состоянии расплатиться.[634] К концу 1794 года Эквиано был уже достаточно обеспечен, чтобы отплатить услугой за услугу, подписавшись «Густав Васа, уроженец Африки» на выпущенный Карлом Бернардом Вадстрёмом в ноябре 1794 года «Очерк колонизации, в особенности Западного побережья Африки».[635] Вадстрём был одним из подписчиков первого издания Эквиано в 1789 году. Однако Эквиано недолго пришлось наслаждаться заслуженным благополучием.

В субботу 20 февраля 1796 года еженедельник Cambridge Chronicle and Journal сообщил, что «во вторник в Соуэме после продолжительной болезни, которую она переносила с христианским терпением, скончалась миссис Сусанна Васа, супруга Густава Васы, Африканца». Зная о приближении смерти, «Сусанна, жена Густава Васы, джентльмена из Соуэма в графстве Кембриджшир», составила 12 декабря 1795 года завещание[636], свидетельствующее о ее набожности и практицизме. В предопределение она верила не меньше Эквиано. «Искренне раскаиваясь и всем сердцем сокрушаясь о своих грехах», Сусанна вверяла «свою душу в руки Всемогущего Господа, в которого верую и чьей милостью по своей твердой вере несомненно спасусь». Убежденная в собственной духовной судьбе, она стремилась обеспечить материальное будущее мужа и дочерей. Мужу она оставляла всё. Старшая ее сестра, Мэри Каллен, уже завещала Сусанне «все законные права на владение и доходы от пастбища со всеми строениями, расположенного и находящегося в Саттоне на Айл-оф-Или[637]в графстве Кембридж», которое Мэри должна была унаследовать от их матери, Энн Каллен. В свою очередь, Сусанна завещала свое предполагаемое наследство мужу на случай, если мать и сестра скончаются прежде него. Впрочем, два акра пастбищной земли не сделали бы Эквиано помещиком. Земля была не фригольдом, а копигольдом, то есть находилась не в собственности без каких-либо обременений, а в пожизненном пользовании, распространявшемся и на непосредственных наследников, но могла быть востребована владельцем манора при возобновлении договора.[638]Сусанна не предполагала, что мать проживет до 1820 года, надолго пережив и ее саму, и ее мужа, и высылку ее сестры в Австралию за кражу из лавки.[639]

Вскоре после смерти Сусанны Эквиано переехал из Соуэма в Лондон, оставив маленьких дочерей на чье-то попечение, а сам занялся устройством их будущего. Результат его действий виден в завещании, последнем его известном тексте и, таким образом, последнем акте словесного самовыражения. К концу жизни Эквиано стал, видимо, самым преуспевающим британцем африканского происхождения, проживавшим в Англии. На протяжении восемнадцатого века годовой доход в сорок фунтов обеспечивал в Лондоне существование семьи из четырех человек, а джентльмен мог неплохо прожить на триста фунтов в год. Большинство же британцев вообще не обладало собственностью, ради которой стоило бы составлять завещание. Эквиано был одним из очень немногих афробританцев восемнадцатого века, достигших такого положения.[640] В завещании он счел себя вправе назваться «Густавом Васой, джентльменом с Эдл-стрит в Олдерменбери, Сити, Лондон». В случае его смерти душеприказчикам, «[его] друзьям Джону Одли и Эдварду Инду, кэмбриджским сквайрам» и подписчикам, надлежало «обеспечивать содержание и образование» его дочерей до достижения двадцати одного года, после чего они должны были унаследовать «недвижимость и собственность, которые я приобрел, тяжко трудясь в поте лица своего в самых отдаленных и опасных уголках земного шара» (373-75). Дочери не должны были забывать, насколько заслужен был его финансовый успех. Дополнительным распоряжением к завещанию он оставлял им акры земли, которые унаследовал бы в случае, если бы пережил тещу, а также «различные предметы домашней утвари и мебель, одежду и печатные книги», несколько рент общей стоимостью около двухсот фунтов и «триста фунтов, в настоящее время свободные». Кроме того, он оставлял «триста фунтов депозита за уступку аренды в Пластерерс Холл на Эдл-стрит, № 25, Сити, Лондон».[641]

Пластерерс-холл был местом его проживания на день составления завещания, 28 мая 1796 года. Здание принадлежало Компании штукатуров[642], одной из ливрейных компаний лондонского Сити, учрежденной в 1501 году. Ее первоначальное здание сгорело в Великом лондонском пожаре 1666 года, а новое спроектировал в 1669 году сэр Кристофер Рен (в 1882 году сгорело и оно). Компания использовала его как источник рентного дохода, сдавая в аренду тем, кто, в свою очередь, сдавал жильцам в субаренду отдельные комнаты. По-видимому, Эквиано арендовал помещения у Уильяма Рольфа, ювелира, подписавшего 5 октября 1790 года арендный договор на двадцать один год на это и несколько соседних зданий.[643] Эквиано же отдавал их в субаренду. Реклама в Times от 1 сентября 1796 года о сдаче здания внаем дает хорошее представление о нем самом и его возможности приносить доход:

Превосходное просторное, удобное и солидное КИРПИЧНОЕ ЗДАНИЕ, именуемое ПЛАСТЕРЕРС-ХОЛЛ, очень выгодно расположенное на Эдл-стрит, что ведет из Олдерменбери к Вуд-стрит в Чипсайде, располагающее множеством удобных помещений для жилья, обширным холлом более 40 футов в длину, музыкальной залой, большим двором, подвальной кладовой, способной вместить 100 баттов[644], а также передним двором со складными воротами. Помещения особенно подходят для разнообразных занятий, требующих много места. Помещения сдаются для разовых мероприятий, равно как и подвал, принося 63 фунта стерлингов в год; аренда на оставшийся 15-летний срок предлагается по умеренной цене.

Хотя Эквиано продолжал арендовать помещение в Пластерерс-холл до самого конца жизни, сам он где-то после 16 июня 1796 года переехал из лондонского Сити в графство Миддлсекс. По-видимому, это произошло около сентября, когда впервые появилось объявление о сдаче этого помещения в аренду.[645] К 22 сентября он уже проживал на «Джон-стрит, Тотнэм корт-роуд в графстве Миддлсекс»,[646] а на момент смерти – на Пэддингтон-стрит, Миддлсекс.

Завещание Эквиано показывает искренность его религиозных убеждений и неослабный интерес к Африке. В случае если бы ни одна из дочерей не дожила до двадцати одного года, он оставлял половину «имущества и дохода от него… казначею и директору «Сьерра-Леонской компании для использования и получения выгод в интересах школы, устроенной указанной компанией в Сьерра-Леоне». Другая половина «имущества и дохода от него» предназначалась основанному несколькими протестантскими деноминациями «Обществу, учрежденному в церкви на Спа Филдс… для посылки миссионеров проповедовать Благую весть за границей», из которого впоследствии выросло Лондонское миссионерское общество. Лишенный возможности самому попасть в Африку, Эквиано никогда не забывал об экономическом и духовном долге перед родиной предков.

Эквиано ненадолго пережил жену. Мрачноватая Пэддингтон-стрит, проходящая меж кладбищ, была подходящим местом, чтобы окончить свои дни. Символично, что единственное известное личное свидетельство о последних днях Эквиано исходит от Грэнвилла Шарпа, соратника по борьбе за запрещение работорговли. Впоследствии он писал племяннице: «Это был очень разумный и честный человек, я навестил его уже на смертном одре, он потерял голос и мог только шептать». Эквиано скончался 31 марта 1797 года в присутствии сиделки миссис Эдвардс. Хотя о смерти сообщалось в лондонской и национальной прессе, место его погребения неизвестно.[647]

4 апреля 1797 года Morning Herald сообщала: «СКОНЧАЛИСЬ… В пятницу утром, на Пэддингтон-стрит, мистер Густав Васон, пятидесяти двух лет». Morning Post and Fashionable World за пятницу 14 апреля: «СКОНЧАЛИСЬ… Несколько дней назад, мистер Густав Васа, Африканец, хорошо известный публике удивительным повествованием о своей жизни, которое считают написанным им самим». О кончине «Густава Васы, Африканца» извещал апрельский Gentleman’s Magazine, а также European Magazine за 31 апреля на стр. 294: «На Пэддингтон-стрит, мистер Густав Васа, 52 лет, автор удивительного “Повествования о жизни”». Обратила внимание на его кончину и американская пресса. 9 августа 1797 года Massachusets Spy: or, the Worcester Gazette отметила его первым в разделе некрологов: «В Лондоне, мистер Густав Васа. Африканец, известный публике удивительным повествованием о своей жизни». Тремя днями позднее Providence Gazzette and County Journal заключила его именем свой перечень скончавшихся: «В Лондоне, Густав Васа, знаменитый Африканец».

Официальная запись о смерти Эквиано могла погибнуть вместе с архивом церкви св. Альбана на Вуд-стрит, одной из ближайших к Пластерерс-холл, разрушенной в результате немецкой бомбардировки во время Второй мировой войны. Это здание оставалось основным адресом Эквиано даже после переезда в Мидлсекс. В частности, «Густав Васа, джентльмен с Эдл-стрит в Олдерменбери, Сити, Лондон» упоминается в расписке Джоанны Васы от 8 апреля 1816 года, выданной Джону Одли, дожившему до этого дня душеприказчику ее отца, при получении наследства[648].

Старшая дочь Эквиано, Анна Мария, умерла 21 июля 1797 года, всего через полгода после него. Хотя место ее захоронения точно неизвестно, смерть ее увековечена мемориальной доской на внешней стене церкви св. Андрея в Честертоне, Кембридж, рядом с которой в последнее время у местных детей установилась традиция ежегодно, в ближайшее воскресенье к дате ее смерти, вспоминать о ней:

Рядом с сим местом упокоилась

АННА МАРИЯ ВАСА

Дочь Густава Васы, Африканца.

Она умерла 21 июля 1797 года

Пусть строки эти привлекут твой взор,Когда задумчиво проходишь, путник, мимо,Знай, что лежит под скромной сей плитойДитя, не схожее с тобой оттенком кожи.Ее отец рожден был в том краю,Где солнце Африки народ его ожглоПохищен подло из родной страны,Чрез множество претерпленных мытарствВ Британию в конце концов попал.По воле Неба англичанку в жены взял,Им дочек двух прелестных дал Господь:Одна сиротка здесь покойно спит.Чтоб смерть оплакать раннюю ее,К ней дети из селения пришлиС венками из изысканных цветов,И те, кто больше всех ее любил,Слезой омыли траурный венок.Она ушла и ныне пребывает там,Где дети всех земель пред Богом веселы.[649]

В 1816 году вторая дочь Эквиано, Джоанна, получила на двадцать первый день рождения 950 фунтов из имущества отца. По современному курсу ее наследство составило примерно 80 тысяч фунтов или 160 тысяч долларов. Среди доставшихся ей личных вещей отца были серебряные часы, возможно, с надписью «За образцовое исполнение службы на H.M.S. Racehorse. Экспедиция к Северному полюсу», такие часы получили все члены команды, служившие под началом Фиппса в 1773 году.[650] В 1821 году Джоанна Васа вышла замуж за преподобного Генри Бромли, конгрегационалистского священника. Она была похоронена 16 марта 1757 года на кладбище Эбни-парк и, по-видимому, не имела выживших детей – в переписи 1841 года, проведенной, когда они проживали в Клаверинге, Эссекс, дети не указаны. Надпись на могильном камне Джоанны гласит, что она была дочерью «Густава Васы, Африканца», свидетельствуя, что память об Эквиано была жива еще во второй половине девятнадцатого века и что муж Джоанны, скончавшийся в 1878 году, испытывал гордость за афробританское наследие покойной жены.

Эквиано достиг славы и богатства, которых добивался и которые заслужил. Часть состояния принес ему брак, но намного большую часть обеспечил успех человека, сделавшего себя сам. Он воспользовался шансами, которые предоставила жизнь, полная разнообразных приключений и препон и приведшая к личному триумфу.

Гений самопредставления и самопродвижения, Эквиано бросил вызов общепринятому, сперва написав автобиографию, а затем самостоятельно издав, выведя на рынок и распространив. Он стал первым успешным профессиональным писателем африканского происхождения в англоговорящем мире. Удержав авторские права на книгу, он сохранил власть над своей «без прикрас изложенной повестью» и возможность вносить изменения в каждое из девяти прижизненных изданий.

Эквиано презрел условности, женясь на белой англичанке и позаботившись о том, чтобы его расистски настроенные противники узнавали об этом браке из каждого нового издания начиная с 1792 года. Но упоминание о браке служило и более важной цели: «Если какой-то эпизод, описанный в этой книжке… покажется мало занимательным и пустяковым, могу лишь одним оправдать его упоминание: почти всякое событие в моей жизни оставляло неизгладимый след в сознании… С ранних лет приучился я усматривать десницу Господа в самых незначительных происшествиях и извлекать из них уроки морали и веры, и в этом свете каждый помянутый здесь случай представляет для меня важность» (337). Женитьба Эквиано на Сусанне Каллен символизировала экономический союз между Африкой и Европой, к которому он призывал.

Сочетание природных способностей, решимости и удачи позволило Эквиано подняться от статуса имущества, которое можно продавать и покупать, до статуса международной знаменитости, история жизни которой стала его собственным и самым ценным имуществом. С тех пор, как Эквиано обрел свободу, все его деяния отражали отказ от ограничений рабского состояния. Словно выставляя напоказ свою вольность, он путешествовал по собственному хотению, видя в океанских просторах не барьер, а мост между континентами и людьми. Свобода дала ему не только социальную, экономическую, религиозную и политическую подвижность, но и географическую. Познав, что такое утратить ее, он, став свободным, настолько управлял своей жизнью, насколько желал, и даже менял собственное прошлое, чтобы извлечь пользу для правого дела. Он стал идеальным «атлантическим креолом».

Посредством печатного слова Эквиано воскресил из «социальной смерти» невольничества не только самого себя, но и миллионы представляемых им африканцев диаспоры. Соединив личный опыт с опытом тех, кого встречал в странствованиях по Атлантике, он переделал себя в Африканца с большой буквы. Получив от европейцев отказ в посылке в Африку в качестве миссионера или дипломата, Эквиано с помощью «Удивительного повествования» сам сделал себя африканским миссионером и дипломатом для европейской аудитории. Пересоздав свою жизнь, он предложил захватывающую историю духовного и нравственного обращения, которая могла служить его читателям образцом для подражания.

Увы, Эквиано не дождался запрещения работорговли, для которого сделал так много. Он не дожил десяти лет до политического триумфа, который аболиционисты смогли отпраздновать в 1807 году. Однако триумф мог и не наступить так быстро, если бы не история его жизни, которую он так искусно и занимательно рассказал в надежде «положить скорый конец торговле сколь жестокой, столь и неправедной» (33). Он вооружил аболиционистов африканским голосом, в котором так нуждалось их дело. Роль, исполненная в последней миссии своей жизни, дала ему право заявить собственное африканское имя, означающее «превратность судьбы и также удачу, или человека избранного, обладающего громким голосом и красноречивого». И эта же роль позволила по праву присвоить себе имя европейца – освободителя своего народа, имя, некогда данное рабу в насмешку. Он сделал себя настоящим «гражданином мира».

Библиография

Издание

The Interesting Narrative of the Life of Olaudah Equiano, or Gustavus Vassa, the African. Written by Himself. (2 vols. London, 1789); facsimile of the first edition, with an Introduction and Notes by Paul Edwards. London: Dawsons of Pall Mall, 1969.

Опубликованные источники

An Abstract of the Evidence Delivered before a Select Committee of the House of Commons in the Years 1790 and 1791; on the Part of the Petitioners for the Abolition of the Slave-trade. London, 1791.

Achebe, Chinua. Morning Yet on Creation Day: Essays. London: Heinemann, 1975.

Acholonu, Catherine Obianju. “The Home of Olaudah Equiano – A Linguistic and Anthropological Search.” Journal of Commonwealth Literature 22 (1987).

–. The Igbo Roots of Olaudah Equiano. Owerri, Nigeria: Ata Publications, 1989.

Adams, John. Sketches Taken during Ten Voyages to Africa, Between the Years 1786 and 1800. London, 1822.